Новый год вверх тормашками, или Долго и счастливо отменяется

Глава 6

Время в перевернутом мире потеряло всякий смысл. Оно измерялось не минутами, а шагами, болью в ребрах, каплями замерзающих слез и все глубже проникающим холодом, который пробивал даже жар унижения и страха. Деревья сливались в одно темное, проплывающее мимо пятно. Снег под ногами Дэриана (я мысленно уже окрестила его этим именем, потому что «он» звучало слишком безлико для такой конкретной угрозы) то был рыхлым и глубоким, то утоптанным в подобие тропы.

Я перестала дергаться. Это было бессмысленно и отнимало последние силы, которые могли понадобиться для… для чего? Я не знала. Но инстинкт самосохранения, притихший, но не уснувший, шептал: «Экономь энергию. Наблюдай».

Я наблюдала. Ракурс, конечно, был чудовищным. Но я видела сапоги Дэриана — грубые, из толстой, местами потрескавшейся кожи, с какими-то простыми металлическими застежками. Видела, как он безошибочно выбирает путь, обходит завалы, переступает через упавшие стволы. Он знал эту местность наизусть. Его дыхание оставалось ровным, лишь чуть более шумным на подъемах. Он нес меня, как ношу, которая со временем стала частью его баланса — неудобной, но принятой.

И вот деревья начали редеть. Серый свет стал чуть ярче, но не от солнца — небо по-прежнему было свинцовым одеялом, — а от отражения от чего-то большого и светлого. Послышались другие звуки. Не городские, не цивилизованные. Глухой, отдаленный лай собаки. Не тявканье домашней болонки, а низкое, раскатистое «гав-гав», полное тоски и предупреждения. Потом — протяжный, жалобный скрип, как будто огромная, неухоженная дверь открывается на ржавых петлях.

Дэриан сделал последний шаг из чащи деревьев, и мир снова перевернулся. Вернее, я увидела его с нового ракурса, когда он наконец остановился и, без всяких церемоний, спустил меня с плеча на землю.

Я едва устояла на ногах. Кровь отхлынула от головы, мир заплясал, и я схватилась за его рукав, чтобы не рухнуть. Он не оттолкнул, но и не поддержал — просто позволил мне уцепиться, как путнику позволяют опереться на скалу, пока тот приходит в себя. Его лицо было непроницаемо.

И только когда мир перестал вращаться, я увидела, куда меня принесли.

Первое впечатление ударило по сознанию с почти физической силой. Это не было поместье. Это не было даже усадьбой в привычном смысле.

Передо мной возвышалось сооружение из темно-серого, почти черного камня. Оно не стремилось ввысь изящными башенками, а приземисто, угрюмо вросло в склон холма, словно пыталось спрятаться или защититься. Высокая, грубо сложенная стена с прогнившей деревянной галереей наверху окружала внутренний двор. В стене были ворота — массивные, из черного дуба, окованные полосами грубого, покрытого рыжей ржавчиной железа. Одна створка была приоткрыта, и из нее исходил тот самый скрип.

Это была крепость. Небольшая, полузаброшенная, но крепость. Та, что видала осады, зимы и безразличие хозяев. Никаких украшений, никаких изящных окон. Узкие, как бойницы, прорези в стенах на втором этаже. Черепица на островерхой крыше главного строения провалилась в нескольких местах, обнажив черные дыры, как выбитые зубы. Из одной из труб, сложенной из такого же серого камня, валил жидкий, тощий дымок, который тут же размазывался по низкому небу.

Запах. Он ударил в нос, перебивая даже лесные ароматы. Это была сложная, густая смесь. Сырости старых камней, пропитавшихся влагой за сотни зим. Дыма — но не ароматного каминного, а едкого, древесного, с примесью чего-то горелого, вроде тлеющей ветоши или жира. Запах навоза и мокрой шерсти доносился откуда-то справа, видимо, от хлевов. И над всем этим — тяжелый, несмываемый дух старости, бедности и забвения. Запах места, которое медленно, но верно сдается под натиском времени и небрежения.

«Концлагерь в стиле фэнтези», — пронеслось у меня в голове, и мысль была настолько точной и жуткой, что по коже побежали мурашки. Это не было домом. Это было убежищем. Или тюрьмой.

Дэриан не дал мне времени на длительные размышления. Он слегка подтолкнул меня в спину — не грубо, но недвусмысленно — в сторону приоткрытых ворот. Его ладонь, даже через толстую ткань плаща и пуховика, ощущалась как железная плита.

Я сделала шаг, и ноги, онемевшие от холода и неудобной позы, подкосились. Я споткнулась о неровный камень порога. Дэриан поймал меня за локоть, не дав упасть, и почти втолкнул внутрь.

Двор. Он был вымощен тем же неровным камнем, занесенным грязным, подтаявшим снегом и чем-то темным и вязким — грязью, навозом, бог весть чем еще. Пространство было нешироким, замкнутым со всех сторон высокими стенами, отчего здесь казалось еще темнее и сырее, чем снаружи. В углах лежали кучи чего-то, прикрытые коркой снега — то ли мусор, то ли запасы. В другом углу стояла колода для рубки дров с воткнутым в нее топором, лезвие которого покрылось рыжими разводами ржавчины.

И люди. Вернее, тени людей. Из двери низкой, приземистой пристройки, откуда валил тот самый едкий дым, выглянуло лицо — старое, сморщенное, с белесыми, невидящими глазами. Старик что-то пробормотал на том же гортанном языке и скрылся. Из конюшни, если это была конюшня (запах говорил, что да), послышалось фырканье и стук копыт. И на крыльце главного строения — тяжелой дубовой двери под каменным навесом — замерла фигура.

Женщина. Лет пятидесяти, может, больше. Сухая, прямая, как жердь. Лицо — высеченное из того же серого камня, что и стены, с тонкими, бескровными губами и острым, цепким взглядом маленьких, темных глаз. На ней было темное, простое шерстяное платье, поверх — грубый фартук, а на голове — белоснежный, накрахмаленный чепец, который выглядел на ее фоне верхом абсурдной, почти воинственной чистоты. Она стояла, сложив руки на животе, и смотрела. Не на Дэриана. На меня. Ее взгляд скользнул по моему сияющему синему пуховику, по мокрым, облепившим ноги джинсам, по моему, наверное, дикому, перекошенному от холода и страха лицу. В этом взгляде не было ни капли тепла, ни любопытства, ни даже отвращения. Была холодная, безжалостная оценка. Оценка обузы. Проблемы. Лишнего рта.

Дэриан что-то сказал ей, коротко и отрывисто. Его голос в стенах двора звучал глухо, но властно. Женщина кивнула, один раз, резко, как солдат, принимающий приказ. Ее губы сложились в еще более тонкую линию. Потом она бросила еще один взгляд на меня, повернулась и скрылась в темном проеме двери, оставив ее приоткрытой. Оттуда пахло тленами, вареной капустой и той же сыростью.

Дэриан снова подтолкнул меня — теперь к этой двери. Я шла, чувствуя, как на мне застывают десятки невидимых глаз из щелей, из-за ставень, из темноты служебных помещений. Здесь все знали друг друга, и здесь все были настороже. А я была чужим, ярким, непонятным пятном, которое впустили внутрь крепостных стен.

Переступив порог, я попала в полумрак. Глазам нужно было время, чтобы привыкнуть. Воздух здесь был спертым, теплым в сравнении с улицей, но от этого не более приятным. Этот теплый воздух нес все те же запахи — копоти, старой древесины, немытого тела, кислых щей — но теперь они были сконцентрированы, как в плохо проветриваемом чулане.

Я стояла в просторном, но низком холле. Каменные стлы, огромная, почти потухшая печь-голландка в углу, от которой все же веяло скудным жаром. На стенах — потускневшие от времени и копоти гобелены с неразличимыми сюжетами, пара щитов и скрещенных над дверным проемом мечей, покрытых паутиной. Под ногами — грубо отесанные половицы, скрипящие при каждом шаге. Никакого света, кроме тусклого дня из маленьких окон и слабого огонька в глубине печи.

И тишина. Такая же глубокая, как в лесу, но теперь наполненная скрытым присутствием. Шорох мышей за плинтусом. Треск головешки в печи. Где-то в глубине дома — приглушенный, детский кашель.

Дэриан сбросил с себя плащ, повесив его на огромный, похожий на олений рог крюк у двери. Под плащом оказалась простая, грубая рубаха из небеленого льна и темные, плотные штаны, заправленные в высокие сапоги. Он выглядел еще более огромным и… обычным. Частью этого мрачного места.

Он что-то крикнул в сторону темного коридора. Его голос прозвучал громко, повелительно, нарушив давящую тишину. Через мгновение из тьмы материализовалась та самая женщина в чепце, а за ней — девочка лет тринадцати, испуганная, тощая, в таком же темном платьице и фартуке.

Дэриан указал на меня, потом на женщину, произнеся несколько фраз. Женщина — Аграфена, как я позже узнала — кивнула, и в ее глазах вспыхнуло что-то вроде мрачного удовлетворения. Она что-то отдала приказ девочке, та юркнула прочь, а Аграфена подошла ко мне и взяла меня за руку выше локтя. Ее пальцы были сухими и цепкими, как птичьи когти.

Дэриан взглянул на меня в последний раз. В его уставших глазах не было ни объяснений, ни утешений. Был лишь плоский, завершенный факт: он принес. Он сдал с рук на руки. Его часть работы закончена.

Он развернулся и скрылся в другом темном проеме, ведущем, видимо, в какие-то его личные покои или кабинет. Его шаги отдавались эхом по каменным полам и стихли.

Аграфена потянула меня за собой, в сторону, противоположную той, куда ушел Дэриан. В сторону, откуда пахло сыростью, мышами и долгим запустением. В сторону, где, как я понимала, находилось мое новое место. Не в светлых покоях. Не в теплой комнате у печки.

Меня вели вглубь этого каменного чрева, в его самые темные и неудобные углы. И я шла, потому что идти было некуда. Потому что за спиной были ворота, которые, я не сомневалась, теперь заперты. А впереди… впереди была лишь холодная, каменная реальность Серого Утеса. Концлагеря, ставшего моим новым домом. Или клеткой. Пока что разницы не было никакой.

Глава 7

Аграфена привела меня не в подвал, к счастью, но и не в комнату, которую можно было бы назвать человеческим жильем. Это была каморка под самой крышей, в дальнем конце длинного, пахнущего пылью и плесенью коридора. Комната была треугольной из-за ската, с маленьким замерзшим окошком, в которое едва просачивался серый свет. Стояла узкая железная кровать с тонким, плоским матрацем, накрытым грубым, колючим одеялом из некрашеной шерсти. На полу — доски, без ковра. У стены — сундук и тумбочка с жестяным тазом и кувшином для воды. Вода в кувшине, как я позже обнаружила, покрылась тонкой корочкой льда. Здесь было немногим теплее, чем на улице. Дышали, видимо, только стены, и то неохотно.

Аграфена молча указала на кровать, потом на сундук, жестом дав понять, что здесь мое место. Она вышла и вернулась через минуту со связкой темной, грубой ткани — простое платье, похожее на то, что носила она сама, только более поношенное, и чепец. Она бросила это на кровать, затем вытащила из кармана фартука кусок черствого хлеба и жесткий, соленый ломоть сыра, положив их на тумбочку. Ни тарелки, ни ножа. Еще один взгляд — оценивающий, безразличный — и она ушла, притворив за собой дверь. Я не слышала щелчка замка, но присутствие этого замка снаружи ощущалось почти физически. Не запирали, но наблюдали.

Я осталась одна. В этой ледяной, немой каморке. Шок начал отступать, уступая место полной, всепоглощающей опустошенности. Я сидела на краю кровати, и одеяло кололо мне ладони. Я смотрела на свой синий пуховик, брошенный на сундук, на яркие розовые кроссовки, стоящие у двери — два кричащих пятна чужеродности в этом мире серости и выцветших красок. Я была экспонатом в музее упадка.

Я не плакала. Слез, казалось, больше не осталось. Была только тяжесть. Каменная глыба где-то под диафрагмой. Я съела хлеб и сыр, не ощущая вкуса, просто чтобы дать телу хоть какую-то энергию. Хлеб был твердым, его приходилось размачивать во рту, сыр оставлял на языке горьковато-соленое послевкусие. Это была еда заключенного. Или слуги.

Прошло несколько часов. Я слышала редкие шаги в коридоре, скрип половиц, чьи-то приглушенные голоса. Никто не заходил. Я сидела и слушала, как за окном медленно смеркается. Серость за стеклом сгущалась в чернильную тьму. Холод проникал все глубже. Я натянула на себя колючее одеяло, но оно почти не грело. Пришлось надеть поверх всего и это грубое платье — оно было тяжелым, неприятным на ощупь, пахло дымом и чем-то кислым. Но под ним и под собственными вещами было чуть теплее.

Я уже начала проваливаться в тяжелую, беспокойную дремоту, когда за дверью снова раздались шаги. Не легкие, как у Аграфены, и не тяжелые, как у Дэриана. Мерные, твердые. Дверь открылась без стука.

В проеме стоял он. Теперь без плаща, в той же простой рубахе, засученной по локти, открывавшей мощные, покрытые шрамами и темными волосами предплечья. В руке он держал оловянную кружку, из которой валил пар. Он вошел, оглядел каморку одним быстрым, все замечающим взглядом — нетронутую одежду на сундуке, кроссовки у двери, меня, съежившуюся на кровати в его домотканом платье поверх моих вещей. Его лицо ничего не выразило.

Он протянул мне кружку. Я машинально взяла. Горячее. Обжигающе горячее. Внутри был какой-то темный, густой отвар, пахнущий травами, древесной корой и… медом? Слабо, но пахло. Я нерешительно отпила. На вкус это было странно, терпко-горьковато, но сладкий привкус меда делал это сносным. Теплота разлилась по желудку, и я невольно вздохнула.

Дэриан стоял, наблюдая, как я пью. Потом он сказал что-то. Одно слово, которое прозвучало как приказ. Он указал на меня, потом пальцем ткнул вниз, в пол, подразумевая, видимо, весь дом. Я не поняла, но кивнула, чтобы он продолжил. Он, кажется, оценил эту попытку.

Он повернулся к двери и жестом велел следовать. Я, все еще держа в руках кружку, как амулет, встала и пошла за ним.

Он провел меня по темному коридору, мимо двери, ведущей, судя по запахам, на кухню, в другую часть дома. Здесь было чуть теплее, чувствовалось дыхание большой печи где-то рядом. Он остановился перед дверью, обитой войлоком, чтобы, видимо, сохранять тепло. Приоткрыл ее и втолкнул меня внутрь.

Комната была небольшой, но по сравнению с моей каморкой — почти роскошной. Здесь горел камин — не большой, но дающий живой, танцующий свет и настоящее тепло. У стены стояли две маленькие кровати с пологами из плотной ткани. На столе — оловянные кружки, деревянные миски, несколько потрепанных книг с толстыми кожаными переплетами. На полу — потертый, но настоящий ковер. Это было пространство, в котором жили дети. Но атмосфера была не детской.

Они сидели на ковре у камина. Двое. И смотрели на меня.

Девочка. Лет семи, не больше. Тоненькая, как былинка, с бледным, почти прозрачным личиком и огромными, темными глазами, в которых застыл немой испуг. Ее светло-каштановые волосы были аккуратно заплетены в две тугие, не по-детски строгие косички. Она сидела, прижав к груди потрепанную куклу с вышитым лицом, и, кажется, даже не дышала. В ее позе не было детской расслабленности — одна сплошная готовность к бегству или к замиранию.

Мальчик. Младше, лет пяти. Он был чуть более… одичавшим. Темные, растрепанные волосы, серьезное личико, покрытое веснушками. Он не сидел, а скорее присел на корточки, как маленький зверь, готовый в любой момент сорваться с места. Его глаза, такого же светлого, как у отца, серо-голубого оттенка, изучали меня без страха, но с глубоким, недетским недоверием. В руке он сжимал деревянную лошадку, вырезанную грубо, но с очевидной любовью.

Они не улыбнулись. Не побежали к отцу. Они просто смотрели. Как на диковинного зверя, завезенного из дальних стран. Или как на предвестника беды.

Дэриан что-то сказал им, голосом более мягким, чем я слышала до сих пор, но все же сдержанным, безласковым. Он произнес два имени, указывая на детей: «Садриана». Девочка чуть склонила голову. «Матиас». Мальчик лишь сузил глаза. Потом Дэриан повернулся ко мне. Он ткнул пальцем в свою грудь: «Дэриан». Потом указал на меня, ожидающе подняв бровь.

Я поняла. «Валерия, — выдохнула я. — Лера».

Он кивнул, повторил что-то вроде «Валера», и звук этот на его языке показался странным и грубым. Потом он взял паузу, собираясь с мыслями, подбирая простые слова, которые, как он надеялся, я смогу понять. Он указал на детей, потом на меня, сделал жест, будто качает на руках, гладит по голове. Потом показал на окно, за которым была ночь и снег, провел рукой по полу, изобразив нечто долгое. И, наконец, ткнул пальцем в меня, потом — на дверь, и махнул рукой прочь, в сторону.

Он говорил медленно, отрывисто:

— Твоя. Работа. Нянька. — Он снова показал на детей. — Сейчас… зима. — Он обнял себя, изобразил дрожь, указал на снег за окном. — Долгая. Ты… здесь. Работа. — Его взгляд стал жестче, врезаясь в меня. — Потом… весна. — Он сделал жест, будто что-то пробивается из земли. — Ты… уйдешь.

Он замолчал, дав мне переварить. «Нянька». «Зима». «Уйдешь».

Это был не просто набор слов. Это был договор. Приговор. Возможность. Угроза и шанс, слитые в одно.

Угроза была очевидна: «Работай, приглядывай за моими детьми всю эту долгую, страшную зиму. Иначе…» Он не договорил, но «иначе» висело в воздухе между нами, холодное, как лед на окне. Иначе что? Выбросят на мороз? Отдадут Аграфене? Превратят в настоящую служанку без всяких иллюзий?

Но был и шанс. Туманный, призрачный, но шанс. «Уйдешь». Весной. Куда? Он не сказал. Вероятно, сам не знал. Выгонит за ворота? Отведет куда-то? Даст хоть какой-то шанс найти своих или… просто убраться с глаз долой? Но это было потом. А сейчас — зима. И работа.

Я посмотрела на детей. На Садриану, которая, кажется, съежилась еще больше. На Матиаса, чей взгляд теперь стал откровенно враждебным. Нянька. Для этих двух маленьких призраков, которые явно боялись всего на свете, включая, а может, и в первую очередь, своего огромного, молчаливого отца.

Я перевела взгляд на Дэриана. Он ждал. В его усталых глазах не было места для торга или сантиментов. Был факт: он спас меня (или подобрал) от замерзания в лесу. Теперь я должна отработать кров и пищу. Примитивная, железная логика выживания.

Я медленно кивнула. Один раз. Не в знак согласия с его миром, а в знак того, что поняла правила игры. Пока что.

— Я поняла, — тихо сказала я. — Нянька. Зима.

Он, кажется, уловил тон, а не слова. Он кивнул в ответ — коротко, деловито. Его дело было сделано. Он что-то бросил детям на прощание, уже более резким тоном, видимо, велев слушаться. Потом развернулся и вышел, оставив меня наедине с двумя маленькими, молчаливыми сфинксами и потрескивающим огнем в камине.

Дверь закрылась. Тишина в комнате стала еще громче. Тепло от камина было почти осязаемым, но оно не могло растопить лед в воздухе между нами.

Садриана прижала куклу к лицу, прячась за ней. Матиас неотрывно смотрел на меня, сжимая в руке деревянную лошадку так, что его костяшки побелели.

Я осторожно, чтобы не спугнуть, сделала шаг вперед и медленно опустилась на корточки на некотором расстоянии от них, у края ковра. Я не знала, что сказать. «Привет» звучало бы идиотски. Я просто сидела, согревая озябшие руки у драгоценного тепла камина, и смотрела на огонь, давая им время привыкнуть к моему присутствию.

Я была нянькой. Заключенной по контракту. Странной птицей в клетке, которой поручили присматривать за другими, более молодыми и хрупкими птицами. А весной… весной, может быть, клетку откроют. Или просто перенесут в другую. Но это было потом. Сейчас была зима. И тишина. И четыре пары глаз, полных страха и недоверия, в этой теплой, но безрадостной комнате.

Глава 8

Дэриан не стал ждать, пока я найду общий язык с его детьми — если это вообще было возможно. Он просто оставил нас в комнате, и эта тишина, наполненная треском поленьев и четырьмя парами недоверчивых глаз, оказалась пыткой хуже любой ругани.

Я просидела на краю ковра, не двигаясь, может, полчаса. Матиас первым не выдержал. Он молча встал, бросил на меня последний, колючий взгляд и скрылся за пологом своей кровати. Я слышала, как он возится там, что-то шуршит, бормочет что-то себе под нос на том же гортанном языке. Садриана продержалась дольше. Она смотрела на огонь, потом украдкой — на меня, снова на огонь. Потом, будто приняв какое-то внутреннее решение, поднялась с грацией маленькой фарфоровой куклы, держа свою тряпичную подругу в объятиях, и бесшумно ушла к своей кровати. Она не пожелала мне спокойной ночи. Она просто исчезла за плотной занавеской, отгородившись от мира, в который я так нелепо ворвалась.

Я осталась одна у камина. Огонь начал угасать, и комната медленно наполнялась движущимися тенями. Здесь было тепло. Невероятно, божественно тепло после ледяной каморки и промозглого двора. Искушение остаться тут, свернуться калачиком на ковре и провалиться в забытье было почти непреодолимым. Но я не была здесь гостьей. Я была прислугой. Нянькой, которую терпят рядом с детьми, пока она полезна.

С тяжелым сердцем я поднялась, бросила последний взгляд на два затянутых пологом ложа, из-за которых не доносилось ни звука, и вышла в коридор. Темнота здесь была почти абсолютной. Я шла на ощупь, по памяти, боясь заблудиться в этом лабиринте из камня и скрипучего дерева. Холод встретил меня, как старый враг, как только я отошла от двери детской.