Развод. Все тайное становится явным

Глава 2

Квартира родителей Артёма пахнет нафталином и временем.

Я стою в прихожей и не могу сделать шаг дальше — не потому, что мне страшно, а потому, что это чужое пространство, чужое счастье, чужие стены, которые помнят чужие секреты. Я здесь не нужна. Я здесь случайно. Я здесь как перелётная птица, которая сбилась с курса и залетела в незнакомое окно.

Ключи — те самые, с пластмассовым слоном — я всё ещё сжимаю в руке, хотя дверь уже открыта. Слон смешной, нелепый, детский. Артём — взрослый мужчина за тридцать, а у него на связке игрушка. Может быть, это подарок. Может быть, племянника. Может быть, дочери, о которой он не сказал. Я ничего о нём не знаю. И не хочу знать. Не моё дело.

Такси уехало. Водительница даже не спросила, зачем я здесь, в этом спальном районе, без вещей — только чемодан, только чужие носки на ногах и чужая боль в груди. Умная женщина. Не лезет в чужие жизни. В отличие от меня — я уже влезла в чужую жизнь по самую макушку, и теперь захлёбываюсь в ней.

Квартира просторная — намного больше, чем однушка Артёма. Две комнаты, кухня с большой газовой плитой, лоджия, застеклённая и заставленная цветами. Герань, фикусы, какие-то вьющиеся растения — всё зелёное, живое, дышащее. Здесь кто-то живёт. По-настоящему живёт — не просто спит и ест, а живёт. Я чувствую это по мелочам: по фартуку с вышивкой на кухне, по вязаной салфетке под телевизором, по магнитам на холодильнике — «Прага», «Берлин», «Стамбул». Родители Артёма путешествуют. Они счастливы. У них есть деньги на поездки, друг у друга, и сын, который заботится об их квартире в их отсутствие. А у меня — ничего. Ни мужа, ни дома, ни планов. Только чемодан с формой и разбитое сердце.

Я ставлю чемодан в коридоре — там, куда падает свет из окна на кухне. Свет серый, апрельский, но всё равно тёплый. Наверное, я теперь буду замечать свет везде. У меня будет много времени на свет и тени.

Телефон. Я должна включить телефон. Там сообщения от Димы — сто, двести, триста. Я знаю. Он будет писать, звонить, умолять, угрожать. Он всегда так делает, когда я злюсь. Раньше я оттаивала. Раньше я верила, что он исправится. Раньше у меня не было доказательства его предательства в виде голой Кати на нашей кровати.

Телефон лежит в боковом кармане чемодана — я сунула его туда ещё в такси, потому что не хотела видеть экран. Выключать не стала. Боялась, что если выключу, то обратно уже не включу, и тогда я исчезну для всех — для работы, для подруг, для мира. А я не хочу исчезать. Я хочу, чтобы мир знал: он меня не убил. Он меня не сломал. Я ещё здесь.

Достаю телефон. На экране — 47 пропущенных. 32 сообщения. 15 уведомлений из соцсетей.

Я не открываю их. Не сейчас. Сейчас я позвоню Ленке. Ленка — моя напарница, та самая, с кем мы летели из Нью-Йорка. Она поймёт. Она женщина, она за既мужем, но она поймёт, потому что каждая женщина боится оказаться на моём месте. И Ленка не из тех, кто будет говорить «я же говорила». Ленка будет просто слушать.

Набираю номер. Гудки. Один, два, три.

— Вика? — голос Ленки сонный, хриплый. Она только что проснулась. Конечно, она спит в воскресенье утром, у неё законный выходной после рейса. А у меня — жизнь рухнула. — Ты чего так рано? Что случилось?

— Лен, — говорю я, и голос снова ломается — этот проклятый, предательский голос, который отказывается быть сильным. — Лен, я застала его.

Тишина на том конце провода. Ленка всё понимает. Слова не нужны.

— С кем? — спрашивает она тихо.

— С Катей. Из его офиса. В нашей постели.

— Боже, — выдыхает она. — Боже, Вика… ты как?

— Я в какой-то чужой квартире. Я убежала. Он гнался за мной. А я вбежала к соседу. Он меня приютил. А теперь дал ключи от квартиры своих родителей. И я здесь. Одна. В чужих тапках.

— Ты говоришь что-то невнятное, — Ленка встревожена — я слышу это по её голосу, который стал резче, чётче. Она проснулась окончательно. — Ты в безопасности? Ты где? Адрес скажи.

— Не надо, — качаю я головой, хотя она не видит. — Я в порядке. То есть не в порядке, но физически цела. Деньги есть? — спрашиваю я, потому что Ленка — единственный человек, у которой я могу спросить о деньгах без стыда.

— Какие деньги? — удивляется она. — Ты же работаешь. У тебя зарплата.

— Она на карте. К которой у Димы доступ. Я не могу её трогать — он увидит, поймёт, где я. А наличных — три тысячи.

— Вика, — Ленка вздыхает. — Ты же понимаешь, что это абсурд? Сними деньги. Он не имеет права их блокировать.

— Он имеет, — говорю я громче. — Потому что это совместный счёт. Он его откроет и увидит, где я снимала. Банкомат показывает адрес. Он приедет. Или пошлёт кого-то. Я не хочу, чтобы он знал, где я.

— Тогда сними в другом районе, — Ленка говорит спокойно, как с ребёнком. — Съезди на другой конец Москвы, сними деньги, купи наличные.

— На такси нужны деньги. И гостиница нужна. А гостиница дорого. У меня нет.

— Слушай, — Ленка делает паузу. — У нас с Петей есть небольшая сумма на чёрный день. Я могу тебе дать.

— Нет, — отрезаю я. — Нет. Не надо. Я не буду брать у тебя деньги. У тебя дети. У тебя ипотека. Я сама.

— Ты сама, — вздыхает она. — Вика, ты всегда сама. Но сейчас ты не одна. Ты же мне звонишь, значит, ты всё-таки хочешь помощи.

— Я хочу, чтобы ты просто сказала, что это не конец света, — шепчу я. И слёзы — дурацкие, солёные, никому не нужные — снова текут по щекам. — Скажи, что я справлюсь.

— Ты справишься, — твёрдо говорит Ленка. — Ты — лучшая стюардесса в нашей компании. Ты справлялась с роженицей на борту, с сердечным приступом у миллионера, с турбулентностью над Атлантикой, когда у нас отключилась половина систем. Ты справишься с мужиком, который не стоит твоего мизинца. Но тебе нужно место. Хотя бы на неделю.

— Мне предложили квартиру, — признаюсь я. — Сосед. Тот, к кому я вбежала. Он сказал, что у родителей пустует две недели.

— И ты там сейчас?

— Да. Но я не знаю, правильно ли это. Он чужой человек. Он не должен был это делать. Я ему ничего не должна.

— Он тебе ничего не должен, — соглашается Ленка. — Но он сделал. Значит, человек. Не все мужики козлы, Вика. Бывают и нормальные.

— Ты его не знаешь, — возражаю я.

— Ты его тоже не знаешь. Но он тебя не убил, не ограбил, не изнасиловал, не выгнал. Уже лучше, чем твой муж, который трахал другую в твоей постели.

Ленка жёсткая. Я это знаю. Но сейчас её жёсткость — как наждачная бумага, сдирающая с меня последнюю иллюзию. Никаких «всё будет хорошо». Только факты. Муж — козёл. Сосед — человек. Я — дура, если не приму помощь.

— Мне нужно снять квартиру, — говорю я. — Свою. Чтобы я знала, что это моё.

— Снимешь, — кивает Ленка — я слышу, как она ходит по кухне, наверное, ставит чайник. — Но не сейчас. Сейчас найди объявления, посмотри цены. Я тебе скину контакты риелтора — хорошая женщина, не обманет.

— У меня нет денег на залог.

— Тогда живи у соседа две недели. За это время что-нибудь придумаешь. В крайнем случае — побудешь у меня, но у меня тесно, дети шумят. Не для твоей нервной системы.

— Лен, — говорю я, — а если он что-то попросит взамен? Этот сосед?

— Кто? — не понимает она.

— Артём. Ну, сосед. Если он дал мне ключи, а потом скажет: «А теперь ты мне должна»?

— Должна будешь — отдашь, — философски замечает Ленка. — Но по-моему, ты накручиваешь. Не все мужики мыслят категориями «ты мне — я тебе». Некоторые просто видят человека в беде и помогают. Это называется эмпатия. У тебя она есть, у меня есть, у твоего мужа — нет. А у соседа, видимо, есть.

— Я боюсь, — признаюсь я. Боюсь я. Не Диму. Не одиночества. Не безденежья. А этого — быть обязанной. Быть слабой. Быть той, кому нужна помощь.

— Бойся, — соглашается Ленка. — Но не отказывайся. Ладно, мне пора. Петя встаёт, дети орут. Я тебе скину контакты риелтора и пару объявлений. Ты посмотри. Отдохни сегодня. Не принимай решений на голодную голову.

— Спасибо, — говорю я. И кладу трубку.

Квартира молчит. Только часы на стене — большие, с боем — тикают. Не так громко, как у Артёма, но навязчиво. Время здесь тоже идёт, но медленнее, спокойнее. Как будто эти стены не пускают внутрь чужую боль.

Я прохожу на кухню. Ставлю чайник — электрический, современный, наверное, родители Артёма любят комфорт. Открываю холодильник — пусто, только масло, яйца, полбуханки хлеба и банка варенья — вишнёвого, домашнего. Они уехали в отпуск и опустошили холодильник, но забыли мелочи. Или оставили нарочно — для гостей. Для таких, как я.

Я не голодна. Но надо поесть. Надо что-то делать, чтобы не сойти с ума. Я делаю бутерброд — хлеб, масло, варенье. Сладкое, липкое, детское. Жую и смотрю в окно на чужой двор. Там дети играют в песочнице — маленькие, счастливые, они не знают о предательствах. Они думают, что любовь навсегда. Я тоже так думала.

Телефон пикает — сообщение от Ленки: ссылки и контакты. «Держись, подруга. Ты сильная».

Я открываю объявления. Снять квартиру в Москве. Самые дешёвые — студии на окраинах, от двадцати пяти тысяч в месяц. Плюс залог — ещё двадцать пять. Плюс коммунальные. Итого — около шестидесяти тысяч только для въезда. У меня нет шестидесяти тысяч. У меня есть три тысячи наличными и недоступный счёт.

Я могла бы попросить у родителей. Но родители в Краснодаре, у них свои проблемы — отец болеет, мать на пенсии. Им не до меня. И я не хочу их пугать. Мать будет плакать, говорить: «А я же тебе говорила, этот Дима — несерьёзный». Отец возьмёт кредит. Я не хочу. Лучше уж на улице, чем видеть, как отец платит за мои ошибки.

Я могла бы взять деньги у Ленки в долг. Но у неё двое детей, муж водитель автобуса, они сами едва сводят концы с концами. Она предложит — я знаю — но я не возьму. Не могу. Гордость? Глупость? Может быть. Но я не возьму.

Значит, остаюсь здесь. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. И потом — неизвестность.

Я допиваю чай — чёрный, без сахара, как научил меня Артём своей горечью. Мою кружку, ставлю на сушилку. Протираю столешницу — чисто, но я протираю, потому что не знаю, куда деть руки. Они должны быть заняты. Если руки заняты, голова думает медленнее.

Входная дверь открывается.

Я замираю. Сердце ухает вниз, как в скоростном лифте. Ключи. У кого-то есть ключи. Артём — только Артём знает, что я здесь. Но он не мог прийти — он сказал, что не будет меня беспокоить. Или решил проверить? Или забыл что-то? Или — я не хочу даже думать — Дима нашёл меня?

Из прихожей доносится голос:

— Вика? Это я. Артём. Я стучал, но вы не слышали.

Я выдыхаю. Дрожу. Колени подкашиваются — я опираюсь руками о стол, чтобы не упасть. Входи. Входи, чёрт бы тебя побрал. Ты меня напугал до смерти.

Артём появляется в дверях кухни. В той же серой футболке, но теперь уже в джинсах и кроссовках. И в куртке — чёрной, лёгкой, кожанной. На улице прохладно, а я сижу в чужой кофте — я нашла её в шкафу, наверное, мамина, тёплая, вязаная, с высоким воротом. Украла, простите, родители.

— Как вы здесь? — спрашиваю я. Голос грубый, резкий. — Вы не должны были приходить. Вы сказали, что оставите меня.

— Я сказал, что не буду мешать, — поправляет он. — А пришёл проверить, всё ли в порядке. И предупредить.

— Предупредить о чём?

— О вашем муже.

Я замираю. Снова. Вторая заморозка за день. Я начинаю ненавидеть это слово — «муж». Оно звучит как приговор.

— Что с ним? — спрашиваю я. Я боюсь ответа, но должна знать.

— Он не уехал, — говорит Артём, садясь на стул напротив меня — как вчера на его кухне. Те же позы, тот же полумрак, то же напряжение. — Я вышел проверить. Он стоит у соседнего подъезда. Не у нашего — у другого, через дорогу. Но видит вход. Ждёт.

— Он знает, где я? — я почти кричу.

— Нет, — качает головой Артём. — Он не знает. Но он не уедет, пока не убедится, что вы не вернулись домой.

— Я не вернусь, — говорю я твёрдо. — Никогда.

— Я знаю. Но он — нет. Он думает, что вы у подруги. Или у родителей. Или в гостинице. Он будет ждать. Может быть, день. Может быть, два. Может быть, неделю. Он не из тех, кто сдаётся быстро.

— Откуда вы знаете? — я смотрю на него. На его спокойное лицо, на тёмные круги под глазами, на шрам на брови. Он выглядит уставшим. Но не сломленным. Он никогда не был сломленным — я это вижу.

— Я видел его, — пожимает плечами Артём. — Несколько раз в подъезде. Он курит, ходит, говорит по телефону. Злой. Нервный. Но контролирует себя. Такие опаснее тех, кто кричит. Он просчитывает варианты.

— И что ему нужно? — спрашиваю я. — Я же всё видела. Какой смысл? Я не вернусь. Зачем он меня ищет?

— Чтобы вернуть контроль, — говорит Артём. И в его голосе — опыт. Личный, горький опыт. Я чувствую это. — Ему не нужны вы. Ему нужно, чтобы вы подчинились. Чтобы вы сделали так, как он хочет. Вернулись, простили, забыли. Или не забыли, но делали вид. Так удобнее. Так мир не рушится.

— Мой мир уже рухнул, — говорю я.

— Ваш мир рухнул для вас, — поправляет он. — Для него — ещё нет. Он борется за свой мир, где есть вы, квартира, ипотека, статус женатого мужчины, который не виноват. Если вы уйдёте, он станет виноватым. А он не хочет быть виноватым.

— Он и не виноват, — горько усмехаюсь я. — Это я виновата. Я много работаю. Я не слежу за собой. Я холодная. Я фригидная. Я всё это уже слышала. Сто раз.

— Он вам говорил?

— Не прямо. Но намёками. «Вика, ты всегда в рейсах», «Вика, ты устала», «Вика, тебе нужен отдых», «Вика, может, нам разнообразить секс?» — я передразниваю Диму, и голос мой становится противным, визгливым. — Разнообразить, значит. С Катей разнообразил.

Артём молчит. Он не говорит «он козёл» — не надо. Это и так понятно.

— Зачем вы пришли? — спрашиваю я уже спокойнее. — Только чтобы сказать, что он ждёт?

— Я пришёл, потому что вы не ели, — говорит Артём. И кивает на мою тарелку — пустую, только крошки от хлеба. — И потому, что вы не взяли нормальную обувь. И потому, что вы одна в чужой квартире, а у вас паника.

— Откуда вы знаете? — я злюсь. Злюсь, потому что он прав. Он всё видит. А я не хочу, чтобы меня видели. Я хочу быть невидимкой, пока не соберу себя заново.

— У вас трясутся руки, — говорит он. — Сейчас. И на кухне у меня тоже тряслись. Вы не спали. Не ели. И не плакали — только один раз, когда я не смотрел. Я видел ваши глаза — они красные, но вы не плачете теперь. Потому что не хотите при мне. А надо бы поплакать. Легче станет.

— Я не буду плакать при вас, — сказала я. — Я вообще больше никогда не буду плакать.

— Будете, — говорит он. — И это нормально.

Я смотрю на него, и во мне закипает злость — чистая, горячая, почти обжигающая. Кто он такой, чтобы учить меня, как жить? Кто он такой, чтобы напоминать мне о моих слабостях? Я не просила его помощи. Я не просила ключей. Я не просила приходить и проверять, что я ем. Я — взрослая женщина. Я — Виктория Денисова, старший бортпроводник, мать своим коллегам в рейсах, опора и поддержка для пассажиров в аварийных ситуациях. Я не нуждаюсь в няньке.

— Послушайте, — говорю я жёстко. — Я благодарна вам за то, что вы открыли дверь. И за квартиру. Но я не просила вас следить за мной. Я не ваша подопечная. Я не ваш проект. Я справлюсь сама.

— Я знаю, — кивает Артём. И на его лице — ни капли обиды. Только спокойствие. Это бесит ещё больше. — Я не предлагаю быть вашим спасателем. Я просто оказался рядом.

— Окажитесь рядом в другом месте, — говорю я. — Пожалуйста.

Он встаёт. Медленно, не спеша. Поправляет куртку — просто привычка, я замечаю это. Идёт к выходу. Останавливается в дверях.

— Я не буду вам мешать, — говорит он. — Но если захотите поговорить — я на восьмом этаже. Или позвоните. Мой номер вы записали?

— Записала, — бурчу я. Я записала, когда он диктовал адрес. На всякий случай.

— Хорошо, — он уходит. Дверь закрывается тихо — он не хлопает, не давит, не хочет напугать.

Я остаюсь одна. Снова. Телефон в руке. Чай остыл. Бутерброд съеден.

Я смотрю на экран. Там — сообщения от Димы. Я не хочу их читать. Но пальцы нажимают сами.

«Вика, вернись, поговорим».

«Ты всё неправильно поняла».

«Это ничего не значило».

«Я люблю тебя».

«Вика, ты меня слышишь?»

«Ты не можешь просто взять и уйти».

«Я найду тебя».

Последнее сообщение: «Ты пожалеешь».

Я выключаю телефон. Кидаю на диван. Иду на кухню, наливаю новый чай — зелёный, ненавистный, но он есть в шкафу, а чёрный я выпила. Теперь буду пить зелёный. Буду привыкать к новому. Ко всему новому.

Артём возвращается через час.

Я слышу, как открывается дверь — у него есть ключи, конечно, это квартира его родителей, он может входить когда захочет. Я не имею права возражать. Но внутри всё сжимается, потому что я не готова снова его видеть. Я сказала ему уйти. А он вернулся. Он не слушается. Он делает, что хочет.

— Я принёс продукты, — говорит он из прихожей. — Мама просила не давать холодильнику пустовать.

Я выхожу к нему. Он стоит с двумя пакетами — тяжёлыми, полными. Овощи, фрукты, молоко, сыр, колбаса, хлеб, печенье, бутылка воды. И пакет с гречкой. И макароны. И туалетная бумага. Он принёс всё. Всё, что нужно для жизни на две недели.

— Вы зачем? — спрашиваю я. В голосе усталость вместо злости. Я уже не могу злиться. Я просто опустошена.

— Я же сказал — мама просила, — повторяет он, проходя на кухню. Раскладывает продукты: молоко — в холодильник, овощи — в ящик для овощей, хлеб — в хлебницу. Он знает, где что лежит. Это его дом. И я здесь — чужая.

— Ваша мама ничего не просила, — говорю я. — Она в отпуске. Вы всё выдумали.

— Возможно, — соглашается он. — Но вам ведь нужно есть.

— Я могла купить сама.

— На что? — он поворачивается ко мне. Впервые за всё время в его глазах я вижу не просто усталость — я вижу вызов. Он бросает мне вызов. — На три тысячи? Вы думаете, я не знаю, сколько у вас денег? Вы сказали «три тысячи» по телефону подруге. Я слышал.

Я застываю. Он слышал. Он подслушивал? Нет, я говорила громко, дверь была открыта — он стоял на площадке, когда мы с Ленкой разговаривали. Не подслушивал. Просто слышал. Но всё равно — стыдно. Стыдно, что он знает.

— Это не ваше дело, — шепчу я.

— А квартира моих родителей — моё дело, — отвечает он. — Я не хочу, чтобы вы голодали. Это не помощь. Это просто… гигиена. Человек должен есть.

— Вы невыносимы, — говорю я.

— Знаю, — кивает он. — Мне говорили.

Я сажусь на табуретку. Он садится напротив — снова те же места. Кухня родителей Артёма больше, но мы всё равно сидим так же близко, как на его маленькой кухне. Близко. Слишком близко.

— Зачем вы это делаете? — спрашиваю я уже не громко. Тихим голосом, почти молящим. — Вы меня не знаете. Я для вас — никто. Женщина с чемоданом, которая ворвалась к вам в дверь. Почему вы не вызвали полицию? Почему не сказали: «Идите вон»? Почему вы дали мне ключи, плед, воду, продукты, время, пространство? Почему?

Артём смотрит на меня. Долго. Я чувствую, как его взгляд касается моего лица — щёк, губ, глаз. Он не раздевает меня взглядом — нет, это не то. Он изучает. Как архитектор изучает здание перед реконструкцией. Ищет трещины, слабые места, точки опоры.

— Потому что я был на вашем месте, — говорит он наконец. — Я уже говорил. И дверь мне никто не открыл.

— Кто вас предал? — спрашиваю я. Потому что теперь мне нужно знать. Вдруг это важно. Вдруг это объяснит, почему он такой — спокойный, холодный, но внутри — огонь. Или нет внутри огня? Я не знаю.

— Неважно, — качает он головой. — Важно то, что я выжил. И вы выживете.

— Вы уходите от ответа.

— Я ухожу от своего прошлого, — поправляет он. — Как и вы сейчас.

Мы молчим. Часы тикают. На кухне пахнет свежим хлебом и вареньем — моим вчерашним ужином и сегодняшним завтраком.

— Я не могу здесь оставаться, — говорю я. — Две недели — это много. Я должна найти своё жильё. Снять комнату, студию, что угодно.

— Найдите, — не спорит он. — Но не сегодня. И не завтра. Дайте себе время прийти в себя. Вы в шоке. Вы не можете принимать решения в таком состоянии.

— Я всегда могу принимать решения, — огрызаюсь я.

— Тогда примите одно: останьтесь здесь на неделю. А потом посмотрим.

— Вы всегда всё решаете за других? — спрашиваю я.

— Только когда другие не могут решить за себя, — отвечает он.

Я смотрю на него, и вдруг меня накрывает. Не паника. Не злость. Не боль. Смех. Я начинаю смеяться — сначала тихо, потом громче, почти истерично. Я смеюсь, потому что всё это абсурдно. Потому что вчера в это же время я пила кофе в Нью-Йорке, читала роман в планшете и думала, как же хорошо вернуться домой к мужу. А сегодня я сижу на кухне чужого мужчины, в чужой кофте, в чужих носках, и этот чужой мужчина кормит меня гречкой и говорит, чтобы я не принимала решений на голодный желудок.

— Что смешного? — спрашивает Артём. Без обиды. С любопытством даже.

— Всё, — говорю я, вытирая слёзы — слёзы не от боли, от смеха, от безысходности, от того, что мир сошёл с ума. — Всё смешно. Я. Вы. Мой муж. Его любовница. Эта квартира. Ваши родители, которые сейчас пьют пиво где-нибудь в Турции и не знают, что у них на кухне сидит стюардесса-беглянка. Это всё чёртова комедия.

— Это драма, — поправляет он. Но в уголках его губ я вижу что-то, что почти улыбка. Почти.

— Не знаю, — вздыхаю я. — Я больше ничего не знаю.