- -
- 100%
- +
Мы сидим молча. Он — пьёт кофе. Я — грею руки о кружку с зелёным чаем. Мы не смотрим друг на друга. Мы смотрим в окно. Там уже вечереет — апрельский день короткий, солнце садится рано, и двор погружается в сиреневые сумерки.
— Я не возьму ваши ключи насовсем, — говорю я. — Через две недели я уйду.
— Если захотите, — говорит он. — Я не держу.
— Вы сказали «у родителей квартира пустует две недели». Это не вы, это обстоятельства. Я помню.
— Верно, — кивает он.
— Но вы всё равно решили за меня, — продолжаю я. — Вы дали мне ключи, не спрашивая, хочу ли я. Вы принесли продукты, не спрашивая, нужно ли. Вы пришли проверить, как я, хотя я просила вас не приходить. Вы решаете за меня. Это бесит.
— Я знаю, — говорит он. — Но если бы я не решил, вы бы сидели сейчас на вокзале или у подруги на раскладушке, или, хуже того, вернулись бы к нему. Я решил — и вы в тепле, с едой, в безопасности. Результат оправдывает метод.
— Вы невыносимы, — повторяю я.
— Вы уже говорили.
— Я скажу ещё.
— Говорите. Я не обидчивый.
Мы замолкаем. Сумерки сгущаются. На кухне темнеет, и Артём встаёт, чтобы включить свет. Короткое движение — пальцы нажимают на выключатель, и лампа над столом заливает нас жёлтым, тёплым светом.
— Оставайтесь сегодня здесь, — говорит он. — Поспите. Поешьте нормально. Завтра посмотрим, что можно сделать.
— Вы хотите сказать, что завтра вы опять придёте?
— Захотите — приду, — пожимает он плечами. — Не захотите — нет. Я позвоню.
— Не надо звонить, — говорю я.
— Хорошо. Я напишу.
— Не надо писать.
— Тогда я буду стоять под дверью и смотреть, не вышли ли вы, — он улыбается. В первый раз. Настоящая улыбка — кривая, грустная, но настоящая. — Шучу. Я не буду вам мешать. Но если что — вы знаете, где меня найти.
Он уходит. Я слышу, как закрывается дверь, как затихают его шаги в подъезде. Я одна. В чужой квартире. В чужом районе. С чужой болью. И с чувством, что я только что проиграла какой-то важный бой — сама не знаю, с кем. С ним? С собой? С обстоятельствами?
Я смотрю на связку ключей. Пластмассовый слон качается на брелке. Он смешной. Он детский. Он напоминает мне о том, что я когда-то была ребёнком и верила, что все взрослые хорошие. Потом я выросла и поняла, что хороших мало. А теперь я встретила того, кто, кажется, хороший. Но я не хочу в это верить. Потому что если поверю — а он окажется таким же, как Дима? Или просто уйдёт? Или умрёт? Я не выдержу ещё одного падения.
— Это не я, это обстоятельства, — бормочу я его слова. — Обстоятельства. Просто обстоятельства.
Я иду в спальню — родительскую спальню, большую, с кроватью под балдахином и вышитыми подушками. Разбираю постель — бельё свежее, пахнет лавандой. Ложусь. Закрываю глаза.
Я не плачу. Я не думаю о Диме. Я не думаю об Артёме. Я думаю о том, что завтра утро, и мне нужно будет решать, как жить дальше. Но это — завтра. А сегодня я просто лежу в чужой кровати и слушаю, как за окном шумит незнакомый город.
И засыпаю.
Первый раз за двое суток — без снов. Чистая, глубокая, спасительная пустота.
Глава 3
Переезд случился на второй день.
Я проснулась от того, что в дверь стучали. Не громко, не настойчиво — так стучат, когда не хотят напугать, но хотят, чтобы открыли. Я лежала в родительской кровати, под балдахином, и несколько секунд не могла понять, где я. Потолок чужой. Запах чужой. Свет чужой. И только потом — ударом под дых — воспоминание: Дима, Катя, лестница, дверь, Артём.
— Вика, — голос Артёма из-за двери. — Я приехал помочь. Если вы не готовы — я уйду и приду позже.
Я села на кровати. Волосы слиплись, под глазами круги — я выглядела так, будто меня переехал грузовик. И чувствовала себя так же. Но вставать надо. Он приехал. Он ждал. Он опять делал что-то для меня, хотя я не просила.
— Иду, — крикнула я хрипло. — Дайте пять минут.
Я вскочила. Кое-как пригладила волосы, нашла в ванной расчёску — чужую, пластмассовую, с редкими зубьями. Умылась холодной водой — под глазами всё равно синева, но хотя бы не опухшие. Не плакала ночью. Заснула сразу, как голова коснулась подушки. Усталость взяла своё. Или защита. Организм просто отключил всё лишнее, чтобы я не сошла с ума.
Я открыла дверь. Артём стоял на пороге с сумкой через плечо — старой, потёртой кожаной, такие носили в девяностых. В руках — пакет с чем-то звенящим. Банки, наверное. Или бутылки. Я не спросила.
— Доброе утро, — сказал он. И опять — никакого «как спалось?», никаких лишних вопросов. Просто констатация факта: наступило утро, и мы оба в нём присутствуем.
— Доброе, — буркнула я, отступая в сторону, чтобы он мог войти.
Он вошёл. Осмотрелся — дворецкая проверка? Или просто убедиться, что я ничего не разбила, не сломала, не подожгла? Я не знала.
— Вы завтракали? — спросил он, направляясь на кухню.
— Не успела, — ответила я, плетясь за ним.
— Я принёс йогурты. И булочки. Из пекарни у дома, — он начал доставать продукты из пакета, расставляя их на столе с аккуратностью, которая меня удивила. Он был большим, широкоплечим, с руками, которые, казалось, созданы для того, чтобы строгать, пилить, чертить, а не раскладывать йогурты по полочкам холодильника. Но он раскладывал. Медленно, спокойно, как будто ничего важнее йогуртов в мире не существовало.
— Вы не должны были, — начала я, но он меня перебил:
— Должен — не должен. Я принёс. Ешьте.
Мы сели за стол. Он — с кофе, я — с йогуртом, который оказался вишнёвым, и булочкой с корицей. Вкусно. Слишком вкусно для такого утра. Я почти забыла, что еда может быть вкусной. Последние дни я жевала механически, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. А сейчас — корица, вишня, свежий хлеб. Как будто он принёс не продукты, а кусочек нормальной жизни.
— Спасибо, — сказала я, и в этот раз слово прозвучало почти нормально. Почти без надрыва.
Артём кивнул. Допив кофе, он сполоснул кружку и поставил в сушилку — рядом с моей, вчерашней. Две кружки. Рядом. Как будто мы вместе живём. Как будто это нормально.
— Я хотел спросить, — начал он осторожно. — Вы планируете здесь остаться? Или переедете куда-то?
— Откуда я знаю? — я пожала плечами. — Я живу одним днём. Вернее, не живу — существую.
— Это не ответ, — мягко заметил он.
— А вы не мой психотерапевт, — огрызнулась я. И тут же пожалела: он не заслужил эту грубость. Но я не могла иначе. Каждый раз, когда он задавал вопрос, который требовал честного ответа, я защищалась. Как собака, которая рычит на протянутую руку, даже если в ней вкусная кость.
— Не психотерапевт, — согласился он. — Просто сосед. Но если вы планируете остаться здесь на две недели, вам нужно привезти вещи.
— Какие вещи? — тупо переспросила я.
— Ваши. Из той квартиры. Я не думаю, что вам хочется ходить две недели в одной маминой кофте, — он кивнул на мою одежду — вязаный кардиган, который я стянула из шкафа, потому что своё было в чемодане, а в чемодане — только форма. Юбка, блузка, китель. И больше ничего.
— Я не могу вернуться, — сказала я тихо. — Он там.
— Я помогу, — сказал Артём. — Я схожу с вами. Или за вас. Что хотите.
— Вы не можете пойти за меня, — я покачала головой. — Вы не знаете, что брать. Где что лежит.
— Тогда пойдём вместе. Я посторожу у двери. Если он там — я что-нибудь придумаю. Если нет — соберёте сумку за пять минут.
— Это опасно, — возразила я. — Он может быть агрессивным.
— Я справлюсь, — сказал Артём, и в его голосе не было ни хвастовства, ни бравады. Простая уверенность. Как будто он знал, что может справиться с кем угодно — с Димой, с полицией, с целым миром.
Я смотрела на него и вдруг поняла: я ему верю. Не знаю почему. Может быть, потому, что он уже однажды закрыл дверь перед носом Димы. Может быть, потому, что он не задавал вопросов, не лез в душу, не требовал благодарности. Он просто делал. Делал то, что нужно. Как автомат. Как… как человек, который привык спасать других, потому что когда-то не спасли его.
— Хорошо, — сказала я. — Поехали.
Дорога до моей квартиры заняла полчаса на такси. Артём сидел спереди, я — сзади, с чемоданом на коленях. Я прижимала его к себе, как спасательный круг. Водитель молчал — наверное, чувствовал напряжение. Артём тоже молчал. Но он поймал мой взгляд в зеркале заднего вида и едва заметно кивнул. «Всё будет нормально», — говорил его кивок. Я не верила, но кивнула в ответ.
Когда мы подъехали к дому, моё сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать. Я смотрела на окна седьмого этажа. Шторы задёрнуты. Свет не горит. Может быть, Дима ушёл на работу? Или спит? Или сидит и ждёт меня, как паук в засаде?
— Я пойду первым, — сказал Артём, открывая дверь такси. — Посмотрю. Вы сидите здесь.
— Нет, — я схватила его за рукав. — Я не останусь одна. Пойдём вместе.
Он посмотрел на мои пальцы, сжимающие его куртку. Не сказал ни слова. Просто протянул мне руку — не для того, чтобы держаться, а чтобы помочь выйти из машины. Я не взяла. Выбралась сама. Гордость. Глупая, никчёмная гордость, которая мешает мне жить, но без которой я перестаю быть собой.
Мы вошли в подъезд. Лифт. Артём нажал кнопку седьмого этажа. Я стояла рядом, глядя на двери, которые открывались, и на кнопки, которые загорались, и думала: «Сейчас я увижу ту самую дверь, за которой была моя жизнь».
Лифт остановился. Двери открылись. Коридор. Знакомый до боли — ковровая дорожка, которую я ненавидела, потому что она вечно скользила, и я споткнулась в первый день, когда мы въехали сюда. Соседняя дверь — пенсионеры, они, наверное, слышали вчерашний крик. Стыдно. Так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю.
— Идите за мной, — шепнул Артём. — И не бойтесь.
Подошли к двери. Моя дверь. С номером 37. Я достала ключи — они всё ещё были у меня, я забыла их бросить, когда выбегала. Ключи от моей бывшей жизни. Замок щёлкнул. Артём толкнул дверь и шагнул внутрь первым — заслонил меня собой, как щитом. Я стояла за его спиной и слышала, как бьётся мое сердце.
— Никого, — сказал он. — Входите.
Я вошла.
В прихожей было темно. Я включила свет. Всё на своих местах: вешалка, полка для обуви, зеркало. Моя туфля — та самая, которую я потеряла, — валялась под вешалкой, где я её и уронила. Я подняла её. Подержала в руках. Надела. Пара. Наконец-то пара.
Из спальни пахло чужими духами — сладкими, приторными, цветочными. Катиными. Я замерла в дверях. Кровать была не заправлена. Простыня смята, подушки разбросаны. На тумбочке — пустой бокал и её заколка. Маленькая, розовая, с бантиком. Детская. Какая же она ещё ребёнок, эта Катя.
— Я подожду в прихожей, — сказал Артём. — Соберите, что нужно. Только быстро. Я не знаю, когда он вернётся.
Я кивнула. Прошла в спальню. Открыла шкаф. Мои вещи висели рядом с его. Рубашки, платья, пиджаки. Я начала снимать свои вещи — не глядя, охапками, кидая на кровать. Джинсы, свитера, бельё, носки. Всё, что моё. Я не хотела оставлять здесь ничего. Ни одного волоска, ни одной заколки, ни одной нитки.
Артём помог собрать чемодан — большой, дорожный, который мы купили с Димой в прошлом году в Duty Free. Я думала, это к лучшему. Теперь этот чемодан станет моим домом.
— Всё? — спросил Артём, когда я застегнула молнию.
— Всё, — сказала я, оглядывая спальню. — Всё.
Мы вышли. Я не обернулась. Артём закрыл дверь. И мы пошли к лифту — я с чемоданом, он с сумкой, полной моих вещей. По дороге мы прошли мимо квартиры пенсионеров. Дверь была приоткрыта. Из щели выглядывала любопытная старушечья голова.
— Виктория, — прошамкала соседка. — Вы вчера так кричали… Всё в порядке?
— Всё в порядке, Марья Ивановна, — сказала я, не останавливаясь. — Теперь всё в порядке.
Такси ждало у подъезда. Мы загрузили вещи и поехали. Не в квартиру родителей Артёма — он сказал, что сначала заедем в одно место. Я не спросила, куда. Мне было всё равно.
Мы приехали в центр. Старый район, тихие улицы, дома с лепниной и высокими потолками. Артём попросил водителя остановиться у одного из них — сталинки, с колоннами и широкими окнами. Я вышла из машины, подняла голову. Дом выглядел солидно, дорого, но не помпезно. Как квартира, в которой живут люди с хорошим вкусом и без желания кому-то что-то доказывать.
— Это где? — спросила я.
— Это моя старая квартира, — сказал Артём. — Сейчас здесь живут родители. Но они уехали. А я живу в однушке, потому что… — он запнулся. — Потому.
Он не договорил. Я не стала спрашивать.
Мы поднялись на третий этаж. Артём открыл дверь — и я замерла на пороге.
Квартира была прекрасна. Не тем дорогим, пошлым блеском, который любят нувориши, а настоящей, старой, уютной красотой. Высокие потолки, лепнина, паркет «ёлочкой». Большая прихожая с вешалкой из красного дерева. Зеркало в резной раме. И запах — книг, ванили, времени.
— Проходите, — сказал Артём, пропуская меня вперёд. — Я покажу.
Я прошла в гостиную. Здесь была огромная стена с книгами — от пола до потолка, тысячи томов, корешки разных цветов и эпох. Диван с вышитыми подушками, торшер с бахромой, круглый стол на резных ножках. Скрипка в углу — настоящая, не для декора. На стенах — фотографии в рамках: чёрно-белые, цветные, старые и новые. Я узнала на одной из них Артёма — мальчика лет десяти, с большими глазами и вихрастыми волосами. Рядом — женщина с добрым лицом и мужчина в очках. Родители. Они улыбались. Они были счастливы. Они не знали, что на их кухне будет плакать чужая женщина.
— Это балкон, — Артём открыл дверь на застеклённую лоджию. Там стояли кресла-качалки и цветы — герани, фикусы, какие-то вьющиеся растения. — Летом здесь хорошо. Мама любит читать по вечерам.
Я вышла на балкон. Отсюда открывался вид на тихий дворик-колодец — деревья, скамейки, детская площадка. Никакого шума. Только воробьи чирикают. Спокойно. Безопасно.
— А это кухня, — Артём провёл меня дальше.
Кухня была большая, светлая, с газовой плитой и огромным окном. На подоконнике — банки с вареньем, баночки со специями, глиняные горшочки. Холодильник — старый, «ЗИЛ», но ухоженный. На стенах — полотенца с вышивкой петухами. И запах сушёных трав.
— Здесь крупы, — Артём открыл шкаф. — Мама всегда держит про запас. Гречка, рис, пшено, овсянка. Если что — не стесняйтесь.
Он показал, где лежат консервы, где макароны, где сахар, чай, кофе. Потом открыл другой шкаф — с посудой. Тарелки, чашки, стаканы, стопки. Всё чужое. Всё не моё. Но такое родное, что у меня защемило в груди. У нас с Димой была посуда из Икеи — белая, без рисунка, функциональная. Ничего личного. А здесь каждая чашка — с историей, с трещинкой, с цветочком.
— Аптечка здесь, — Артём показал на дверцу под раковиной. — Бинты, пластыри, зелёнка, парацетамол. Если что-то ещё нужно — аптека за углом.
— А Wi-Fi? — спросила я. Это прозвучало глупо. Но я должна была спросить что-то нейтральное, чтобы не разреветься.
— Пароль написан на роутере, — он кивнул на маленькую коробочку, стоящую на холодильнике. — Скорость приличная. Мама с папой смотрят сериалы.
Я кивнула. Родители смотрят сериалы. У них есть время на сериалы. У них есть жизнь. Они живут в этой красивой, тёплой, пахнущей ванилью квартире, а их сын ночует на раскладушке в однушке и не спит по ночам. Что с ним случилось? Я хотела спросить. Но не спросила. Потому что спросить — значит проявить интерес. А проявлять интерес к незнакомцу опасно.
— Вика, — Артём сел на табуретку. — Садитесь. Нам нужно поговорить.
Я села напротив. Те же позы, что и вчера, и позавчера. Мы оба застыли в этой иерархии — он слева, я справа, стол между нами. Разделяющий. Защищающий.
— Я хочу кое-что понять, — начал он. — Чтобы знать, как лучше вам помочь.
— Вы уже помогли, — сказала я. — Квартира, продукты, переезд. Чего ещё?
— Вы не ответили на мой вопрос вчера, — он посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, но не давящим. Как одеяло — тяжёлым, но уютным. — Почему вы не уйдёте от него официально? Почему не подадите на развод?
Я отвернулась. Смотрела в окно, на двор, на деревья, которые только начинали зеленеть. Апрель — время лжи. Всё цветёт, а внутри — пустота.
— Потому что он не отдаст квартиру, — сказала я наконец. — Потому что он угрожал. Потому что у меня нет денег на адвоката. Потому что я боюсь.
— Чего боитесь?
— Всего, — я засмеялась — горько, надрывно. — Боюсь, что он найдёт меня. Боюсь, что он убьёт меня. Боюсь, что он заберёт наши накопления. Боюсь, что я останусь одна навсегда. Боюсь, что он прав и я на самом деле ничего не стою без него.
Артём молчал. Долго. Так долго, что я повернулась к нему. Он смотрел на свои руки — большие, с порезанными пальцами, с чёрточками от карандаша. Руки архитектора. Человека, который создаёт.
— Он не прав, — сказал Артём. — Вы не ничего. Вы Виктория. Вы летаете через океан. Вы спасаете людей. Вы сильная. Даже когда вам кажется, что вы ломаетесь.
— Вы меня не знаете, — прошептала я.
— Знаю достаточно, — сказал он. — Чтобы сказать: вы не заслужили того, что он сделал. Никто не заслуживает.
— Перестаньте, — я встала. — Не надо. Не надо делать из меня жертву.
— Я и не делаю, — он тоже встал. — Вы не жертва. Вы женщина, которая вбежала в чужую дверь и не побоялась попросить помощи. Не словами — поступком. Это не слабость.
Я не выдержала. Я почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, злое, почти ненавистное — и не могла понять, на кого: на Диму, на Артёма или на себя.
— Послушай, — сказала я, переходя на «ты» — впервые. Я даже не заметила, как это случилось. — Ты не должен быть хорошим. Ты не должен меня спасать. Ты не должен мне помогать. Ты — просто сосед. Мы — чужие люди. Я останусь здесь на две недели, а потом уйду. И мы больше никогда не увидимся. Так будет правильно. Не надо пытаться узнать меня. Не надо лезть в мою голову. Не надо делать вид, что я тебе небезразлична. Потому что это неправда. Я тебе никто.
Артём смотрел на меня. В его глазах не было обиды, не было гнева, не было разочарования. Только спокойствие. Бесконечное, почти страшное спокойствие.
— Хорошо, — сказал он. — Я понял.
Он достал из кармана маленький листок — вырванный из блокнота, сложенный вчетверо. Положил на стол.
— Мой номер. На всякий случай. Если что-то случится — звони. Если нет — не звони.
Он пошёл к выходу. Я смотрела ему в спину. Широкие плечи, серая футболка, лёгкая хромота — я только сейчас заметила. Он прихрамывал на правую ногу. Когда-то давно. Старая травма. Ещё одна тайна.
— Артём, — окликнула я.
Он остановился, не оборачиваясь.
— Спасибо, — сказала я тихо. — За всё.
— Не за что, — ответил он. И вышел.
Дверь закрылась. Я осталась одна в чужой квартире, с чужими книгами, чужими цветами, чужим прошлым, которое висело на стенах фотографиями.
Я взяла листок. Развернула. Номер. И больше ничего. Ни имени, ни подписи, ни «будь здорова». Просто номер. Как у таксиста. Как у сантехника. Как у человека, который сделал свою работу и ушёл.
Я сунула листок в карман — в карман маминой кофты, которую всё ещё носила. Не выбросила. Почему — не знаю. Наверное, на всякий случай. Как он и сказал.
День тянулся медленно.
Я разбирала вещи. Развешивала платья в шкаф — родители Артёма освободили для меня полку, я заметила, когда открыла дверцу. Пустые вешалки, чистое пространство. Они даже не знали, что я здесь, но они уже оставили мне место. Добрые люди. Или сын попросил. Скорее всего, сын.
Я расставила косметику в ванной — на полку, где стояли только мужской шампунь и мыло. Артём здесь не жил, но иногда оставался? Или родители пользовались? Неважно. Я поставила свои баночки рядом с его — нет, не его, с чужими. И снова почувствовала, как что-то сжимается в груди. Мышиная возня. Не разберу.
Я нашла на кухне чайник — электрический, как у них? Нет, у родителей был старый, на плите. Всё новое, но с душой. Я поставила его греться. Заварила чай — чёрный, листовой, из жестяной банки с надписью «Цейлон». Настоящий. Не пакетированный. Налила в кружку с трещиной — ту самую, с цветочком. Обожгла губы. Засмеялась — первый раз за день. Нормальным смехом, почти настоящим.
Я села на подоконник — широкий, тёплый от вечернего солнца. Смотрела, как во дворе играют дети. Маленькая девочка в розовом комбинезоне училась кататься на велосипеде с двумя колёсами. Отец держал её за руль. Мать снимала на телефон. У них была семья. У них было счастье. У меня ничего.
Телефон завибрировал — сообщение от Ленки: «Как ты?»
Я ответила: «Жива».
Ленка: «Это главное. Держись».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.