- -
- 100%
- +
— Мам, мне нужны деньги. — Я сказала это жёстче, чем хотела. И сразу смягчилась: — Всё хорошо. Я высыпаюсь. Обещаю. И вообще, ночью спокойно, никто не ходит. Можно учиться.
— Ну смотри. Я тебя люблю.
— И я тебя. Позвоню вечером.
— Позвони обязательно. А то я волнуюсь.
Я сбросила звонок и уставилась в потолок. В комнате было холодно — батареи грели через раз, а окна выходили на север. Серая панелька, серая жизнь. Я смотрела на трещину на потолке, которая тянулась от люстры к углу, и думала о нём. О мужчине из подвала.
Я не пошла к нему в тот вечер. Не смогла. Я пришла с пар, упала на кровать и проспала четырнадцать часов. А когда проснулась — побоялась. Трусиха. Я убеждала себя, что он уже ушёл, что он не дурак, что он не будет ждать какую-то студентку с валерианкой. Наверное, он пришёл в себя, вызвал своих дружков, и они его забрали. Или сам уполз. Такие, как он, выживают в любых условиях — как тараканы.
Но на следующий день я всё же спустилась в подвал.
Пусто.
Только тёмное пятно на бетоне, где он лежал, и моя разорванная футболка, пропитанная засохшей кровью. Ни записки. Ни «спасибо». Ничего. Даже пузырька валерианки не было — я забрала его с собой, сама не знаю зачем. Суеверие какое-то.
Я стояла посреди подвала, сжимая пустой пузырёк в кармане, и чувствовала странную пустоту. Не облегчение. Не радость. Пустоту. Как будто из моей жизни вынули что-то важное, даже не сказав, что это было.
Он исчез. И, наверное, это было к лучшему.
Тогда почему я не могла выкинуть из головы его серые глаза?
***
Университет встретил меня запахом хлорки и старых книг.
Главный корпус — типичная советская постройка: высокие потолки, скрипучий линолеум, вечно мигающие лампы дневного света. На третьем этаже — наша кафедра биохимии. Святая святых. Здесь пахло реактивами, спиртом и молодостью, которая пытается казаться серьёзной. На стенах — портреты учёных с усами и бородами, под ними — цитаты на латыни, которых никто не понимает.
Я пришла за двадцать минут до первой пары, чтобы перекинуться парой слов с Зинаидой Петровной — нашей лаборанткой, женщиной лет шестидесяти с кислотным перманентом и привычкой говорить «ох, батюшки». Она сидела в своей каморке, перебирала пробирки, и, как всегда, заметила меня раньше, чем я открыла дверь.
— Юленька, ты бледная, — сказала она, даже не поднимая головы от журналов. — Опять не ела?
— Ела, Зинаида Петровна.
— Врёшь. Держи. — Она сунула мне в руку шоколадный батончик. — Не спорь. Съешь на перемене. А то свалишься мне посреди лаборатории — что я с тобой делать буду?
Я взяла. Спорить с ней бесполезно. Она единственная на кафедре, кто помнит, как я плакала на первом курсе, когда не сдала органическую химию. С тех пор она считает меня своим проектом. Подкармливает, даёт списывать тесты, иногда даже подкидывает деньги «на проезд», хотя я просила не надо.
— Спасибо.
— Иди, иди. Твой научник уже пришёл, будет сегодня вас, голубков, мучить. — Она махнула рукой в сторону аудитории. — И выспись наконец, Христа ради.
Я улыбнулась и пошла.
Научный руководитель — профессор Серебряков — старый перфекционист с дрожащими руками и ясным умом. Он меня любит, потому что я сдаю работы вовремя и не задаю глупых вопросов. Но сегодня я чувствовала, что его лекция пройдёт мимо меня.
Мы изучали метаболические пути. Гликолиз. Цикл Кребса. Всё это было моим миром — понятным, логичным, предсказуемым. Фермент А реагирует с субстратом Б, получается продукт В. Никаких сюрпризов. Никаких мужчин с ножевыми ранениями. Никаких серых глаз, которые смотрят на тебя из темноты.
Я пыталась слушать. Правда пыталась. Но перед глазами стояла картина: он сидит у мусорного бака, грязный, в крови, и усмехается. «Ты или святая, или самоубийца». Какая же я святая? Я — обычная девчонка, которая переводит гречку, потому что не может позволить себе нормальный ужин.
— Юлия, вы меня слышите? — голос Серебрякова вырвал меня из забытья.
— Да, профессор. Цикл трикарбоновых кислот, — ответила я на автомате. — Ацетил-КоА вступает в реакцию с оксалоацетатом, образуя цитрат. Далее изоцитрат, альфа-кетоглутарат, сукцинил-КоА, сукцинат, фумарат, малат и снова оксалоацетат. Восстановленные формы НАД и ФАД идут в дыхательную цепь.
Он прищурился, но ничего не сказал. Я была его любимицей, мне прощалось лёгкое дежурство. Но я видела, как он хмыкнул и записал что-то в свой блокнот. Наверное, пометку: «Юлия рассеянна, возможно, переутомление».
Рядом сидела Катя — моя одногруппница и, наверное, единственный человек, которого я могла назвать подругой. Катя была из богатой семьи, носила дорогие духи и вечно жаловалась на парней. Мы дружили по принципу противоположностей: она меня развлекала, я её — дисциплинировала. Сегодня она была в новой кофточке, цвета бордо, и явно не слушала профессора, а листала ленту в телефоне.
— Ты сегодня странная, — шепнула она, когда профессор отвернулся к доске. — У тебя парень появился?
— Нет, — ответила я слишком быстро.
— Ага, значит, появился. Колись. — Её глаза загорелись. Катя любила чужие тайны больше, чем свои.
— Кать, правда нет. Просто не выспалась.
— Юлька, ты всегда не высыпаешься. Но сегодня ты не просто уставшая. Ты… отсутствующая. Как будто думаешь о чём-то важном. Или о ком-то.
Я промолчала. Как я могла рассказать ей про Танка? «Привет, Катя, я вчера спасла бандита в подворотне, дала ему валерианку, а теперь не могу забыть его глаза». Она бы решила, что я сошла с ума. Или, что хуже, — записала бы меня в секту. Или, что ещё хуже, — рассказала бы своим родителям, а те — полиции. Нет уж.
— Может, новый реактив купила? — не унималась она. — Тот, дорогой? За которым ты в тот вечер ходила?
— Ага, — кивнула я, хватаясь за спасительную ложь. — Новый реактив. Он работает отлично.
Катя отстала. Она не понимала моей страсти к биохимии, но уважала. Для неё реактивы — это просто порошки в банках, для меня — ключ к пониманию жизни. Но сейчас даже это не работало.
Лекция закончилась. Я вышла в коридор, достала телефон — два пропущенных от мамы. Сбросила. Перезвоню позже, когда будет что сказать. Сейчас у меня не было ничего, кроме усталости и смутного чувства, что жизнь пошла по наклонной. Как будто я стою на краю обрыва и кто-то невидимый подталкивает меня в спину.
Следующая пара — практикум. Мы работали с образцами крови, определяли уровень глюкозы. Я любила практикум: там не нужно было думать о постороннем, только пробирки, пипетки, центрифуга. Руки делали привычную работу, а голова наконец-то замолкала. Пока я капала реактивы, пока смотрела, как меняется цвет, пока записывала результаты — мир сужался до размеров пробирки. И это было спасением.
Я набирала сыворотку в пипетку, когда услышала своё имя.
— Юля? К тебе вчера вечером заходили какие-то люди, — лаборантка подала мне планшет с записями. — Спрашивали, где ты живёшь. Я не сказала, конечно.
Моё сердце пропустило удар.
— Какие люди?
— Не знаю. Мужчины. В кожаных куртках. Неприятные. — Зинаида Петровна поморщилась, как от зубной боли. — У одного на шее паук нарисован. Я таких сразу вижу — нехорошие люди. Я сказала, что ты живёшь далеко, и вообще мы не обязаны давать адреса студентов.
Я вспомнила глаза Танка. Вспомнила его слова: «Если кто спросит — мы не знакомы». И холодок пробежал по спине, от шеи до копчика.
— Спасибо, Зинаида Петровна, — сказала я как можно спокойнее. — Наверное, ошиблись. Может, другую Юлю искали.
— Может, и другую, — она не выглядела убеждённой. — Ты только будь осторожна, дочка. Не ходи одна поздно.
— Хорошо.
Но я не была спокойна. Всю оставшуюся пару я перебирала варианты: кто это мог быть? Его друзья? Его враги? Они искали меня или его? И как они узнали про университет? Неужели следили? Или это просто совпадение? В городе много Юль, много студенток-биохимиков.
К концу практикума я решила, что схожу с ума. Ну был какой-то бандит, ну спасла — что теперь? Он ушёл, и слава богу. Наверное, те люди приходили по другому поводу. Может, искали кого-то из соседних домов. А я накручиваю. У меня и без того забот полон рот: мама, сессия, деньги.
Я так хотела в это верить.
***
Вечером я шла на работу.
Аптека называлась «Здоровье плюс» — типичная сетевая, с пластиковыми витринами, вечно заедающей дверью и запахом лекарств, который въелся в стены так глубоко, что, наверное, стал частью здания. Я работала здесь почти год. Сначала на дневных сменах, потом, когда мама заболела, перешла на ночные — платили больше на тридцать процентов. Тридцать процентов — это была разница между «хватит на гречку и мамины таблетки» и «придётся занимать у Кати».
Дорога от университета до аптеки занимала сорок минут: сначала автобус, потом пешком через три двора. Я шла быстро, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам. После того, что случилось, каждый прохожий казался подозрительным. Каждый мужчина в тёмной куртке заставлял сердце биться чаще.
Но сегодня обошлось. Никто не шёл за мной. Никто не окликнул.
Заведующая, Алла Борисовна, тётя лет пятидесяти с вечно недовольным лицом, встретила меня у порога:
— Юлия, ты опять опаздываешь на пять минут.
— Извините, автобус. Пробки.
— Автобусы — не оправдание. — Она сунула мне ключи от кассы. — Сегодня ночью одна. Фармацевт Звягина заболела. Справишься?
— Справлюсь.
— Точно? Не уснёшь? В прошлый раз ты чуть не прозевала покупателя.
— Не усну. Обещаю.
Она с сомнением покачала головой, но ушла. Я прошла за прилавок, переоделась в белый халат, который висел на крючке. Он был мне великоват — достался от предыдущей сотрудницы, но стирать его стирали раз в месяц, и он пах так себе. Смесью валокордина, пыли и, кажется, кошачьей мочи. Я привыкла.
Алла Борисовна ушла через полчаса, оставив меня одну на двенадцать часов.
Ночная аптека — это особый мир. Днём сюда приходят бабушки за давлением и мамочки с детьми. А ночью… ночью приходят другие. Те, кому стыдно днём. Те, кто не может спать. Те, кому срочно нужно что-то, чтобы забыться.
В час ночи заглянул мужик с похмелья, купил аспирин и минералку. Красные глаза, трясущиеся руки, запах перегара, который ударил в нос, как только он открыл рот. Я продала ему ещё и активированный уголь — на автомате. Он поблагодарил, икнул и ушёл.
В два — девушка с заплаканными глазами, попросила что-нибудь от бессонницы. Лет двадцать, дорогая куртка, но под глазами — синяки, как у меня после бессонной недели. Я продала ей настойку пустырника, хотя хотела сказать: «Девочка, беги от него, он не стоит твоих слёз». Но промолчала. Не моё дело. Кто я такая, чтобы давать советы?
В три часа была тишина.
Я сидела на высоком табурете, листала конспекты и пила чай из кружки с треснувшей ручкой. Чай давно остыл, стал тёмным и горьким, но я всё равно пила — просто чтобы занять руки. На подоконнике стоял пузырёк валерианки — моя личная аптечка. Я глянула на него и усмехнулась.
Валерианка для танка.
Если бы кто-то сказал мне неделю назад, что я буду впихивать таблетки в рот незнакомому мужчине в подворотне, я бы рассмеялась. Но сейчас эта история казалась мне началом чего-то. Чего? Я не знала. Может быть, начала конца моей спокойной жизни.
Телефон пиликнул — сообщение от мамы: «Ты на работе? Не замерзла?»
«Всё хорошо, мам. Спи», — ответила я.
Мама не спала. Мама всегда не спала, когда я в ночную. Она боялась, что на меня нападут. Ирония судьбы: на меня уже напали, только мама об этом не знает.
Я заварила второй чай, хотела уже вернуться к конспектам, когда услышала шум.
Сначала я подумала, что это ветер. За окном октябрь, листва шуршит, ставни хлопают, где-то гремит пустой бак. Но звук был другой. Тяжёлый. Ритмичный. Как шаги.
Много шагов.
Я замерла с кружкой в руке.
Дверь аптеки была стеклянной, с пластиковой ручкой. Я видела улицу — фонарь, пустую парковку, мусорные баки у стены. Никого. Только тени от деревьев качались на асфальте.
Но шаги приближались.
Бум. Бум. Бум.
Я отставила чай, сунула конспекты под прилавок, нащупала под стойкой кнопку вызова полиции. Аптеки в нашем районе были под охраной. Достаточно нажать — и через пять минут приедет наряд. Я уже положила на неё палец.
Я не нажала. Потому что в ту же секунду дверь распахнулась.
Они вошли не тихо. Они ворвались.
Двое. Здоровенные, как шкафы. В кожаных куртках, лысые, с битами в руках. Лица — грубые, с мясистыми носами и маленькими злыми глазами. У одного на шее татуировка — паук, чёрный, с длинными лапами, будто ползёт по горлу. У второго — звезда, выколотая на левой щеке. Такие не задают вопросов, если не хотят получить ответ.
Я не знаю, как я не закричала. Наверное, шок. Или тот самый инстинкт самосохранения, который иногда подкидывает адреналин и заставляет рот работать на автомате.
— Где он? — спросил первый, тот, с пауком. Голос низкий, пропитанный сигаретами и злостью.
Я молчала. Язык прилип к нёбу. Моё сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что они услышат этот стук.
— Я тебя спрашиваю, сучка, — он подошёл к прилавку, опёрся на него битой. Железо глухо стукнуло по пластику. — Где мужик? Раненый. Чёрная куртка. Светлые глаза.
Светлые глаза.
Серые.
Танк.
Они искали его. И каким-то чёртом они пришли сюда. В аптеку, где работала я. В аптеку, которая находилась в двух шагах от того места, где я нашла его в первую ночь. Совпадение? Или они шли по следу?
— Не знаю, — выдавила я. Голос сел, прозвучал как писк мыши.
— Врёшь, — второй обошёл прилавок и встал рядом со мной. Я почувствовала запах перегара и дешёвого табака, смешанный с потом. — Ты его впустила. Мы видели. Неделю назад. Ты тащила его в подвал.
Они видели? Откуда? Неужели следили? У меня похолодело внутри. Я вспомнила ту ночь: темнота, дождь, я тащу его через дворы. Неужели кто-то смотрел?
— Я никого не впускала, — сказала я твёрже, чем чувствовала. Внутри всё дрожало, но я вспомнила его глаза. Танка. Его слова: «Молчи — будешь жить». И добавила: — У нас аптека. Сюда приходят за лекарствами. Никаких раненых мужиков не было. Я вообще никого не знаю.
Паук наклонился, заглянул мне в лицо. Он был так близко, что я видела поры на его коже и капельку пота на лысине. От него пахло луком и чем-то кислым.
— Ты боишься, — сказал он. — Я вижу. Ты врёшь.
— Я всегда боюсь, когда в аптеку врываются с битами, — ответила я. Слова лились сами, помимо моей воли. Как будто кто-то другой говорил за меня. — У меня мама болеет, я учусь на бюджете, у меня нет времени впускать раненых мужиков. Пожалуйста, уходите. Я вызову полицию.
— Уже вызвала? — спросил второй.
— Нет. Но вызову.
Они переглянулись. Паук кивнул, и они отступили на шаг. Я перевела дыхание, но не расслабилась.
Но перед уходом тот, что со звездой, наклонился к моему уху и прошептал, обдавая вонючим дыханием:
— Если узнаем, что ты его прячешь, — мы тебя достанем. Из-под земли достанем. Поняла, аптекарша?
Я кивнула. Только кивнула. Говорить я не могла.
Они вышли. Дверь хлопнула. Бита глухо стукнула о косяк.
Я стояла за прилавком, сжимая край столешницы так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Я ждала, что они вернутся. Или что я потеряю сознание. Или что случится что-то ещё.
Ничего не случилось. Тишина. Только ветер за окном и гул холодильника.
Я перевела дух. Вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Подошла к двери, проверила замок — заперто. Стекла целы. Ручка не сломана. Как будто ничего и не было.
Я вернулась за прилавок, налила дрожащей рукой чай. Он остыл окончательно, стал комнатной температуры. Я всё равно выпила, обжигая горло холодной жидкостью.
В голове была каша. Они искали его. Знали, что он был здесь? Видели меня с ним? Или это совпадение? Аптека рядом с тем местом, где я его нашла. Может, он сюда хотел прийти за бинтами? Может, они шли по его следу? А может, он сам их привёл?
Нет. Не похоже. Когда он лежал в подвале, он был без сознания. Он не мог никого привести.
И тут я услышала звук с заднего двора.
Не шаги. Возня. Металлический лязг — как будто опрокинули мусорный бак. И тихий, сдавленный стон.
Я замерла.
Не надо туда идти. Не надо. Вызови полицию. Запрись. Жди утра. Пусть эти двое с битами делают что хотят. Пусть он хоть там истекает кровью. Не твоё дело.
Но я пошла.
Потому что я дура. Потому что если он там, если он ранен, если ему снова нужна помощь — я не могу бросить. Даже после того, как его дружки (или враги, хрен разберёшь) только что угрожали мне битой. Даже после того, как я должна бояться.
Я отперла чёрный ход. Толкнула дверь.
Задний двор аптеки — это бетонная площадка, три мусорных бака, старая паллета, лужа, которая никогда не высыхает, и вечная сырость. Фонарь не горел (перегорел ещё месяц назад, Алла Борисовна обещала вызвать мастера), только свет из окна аптеки падал на асфальт жёлтым прямоугольником, выхватывая кусок грязного бетона.
— Эй? — позвала я шёпотом. — Есть кто?
Тишина.
Я сделала шаг, второй. Обогнула первый бак — пусто. Второй — пусто. Третий…
Он сидел за третьим баком, привалившись к стене.
Танк.
Я узнала его сразу. Та же чёрная куртка, только теперь грязнее, в каких-то пятнах, похожих на мазут. Та же сломанная бровь. Те же острые скулы. Те же серые глаза, которые смотрели на меня из темноты. Он был бледнее, чем в прошлый раз. Губы потрескались, под глазом свежий синяк — лиловый, с жёлтым оттенком по краям. На лбу — свежая ссадина.
Но он был жив.
— Привет, — сказал он хрипло. — Я говорил, что мы ещё увидимся. — И усмехнулся. Той же кривой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.
Я стояла и смотрела на него. В голове билась только одна мысль: «Ты идиотка, Юля. Ты клиническая идиотка. Тебе бы бежать, а ты стоишь».
— Зачем ты пришёл? — спросила я. Голос дрожал, и я ненавидела себя за эту дрожь.
Он усмехнулся шире, хотя, кажется, ему было больно.
— Аптека. Бинты. Антибиотики. Я думал, ты меня выручишь. — Он поморщился и переменил позу. — Те, кто меня ищет, не смотрят в аптеках. Обычно.
— Ты привёл за собой этих… с битами?
— Нет. — Он покачал головой и снова поморщился — видимо, движение отозвалось в ране. — Они сами нашли. Я оторвался, спрятался здесь. Не знал, что они зайдут. Думал, только аптека, только ты. А они… — Он замолчал, сжал челюсти. — Они меня выследили. Я должен был быть аккуратнее.
— Они угрожали мне.
— Знаю. Я слышал. — Он опустил глаза. — Прости. Я не хотел тебя впутывать.
— И тем не менее.
— И тем не менее. — Он поднял на меня взгляд. — Ты не выдала меня. Снова. Спасибо.
— Не за что, — буркнула я. — И вообще, я не ради тебя. Просто… не люблю, когда мне угрожают.
— Конечно, — он не поверил. Я видела это по его глазам.
Мы молчали несколько секунд. Ветер шевелил мусор, где-то далеко лаяла собака, в аптеке гудел холодильник. Я слышала его дыхание — прерывистое, тяжёлое.
— Ты можешь идти? — спросила я наконец.
— Могу. Но недалеко. — Он попытался привстать, опираясь на стену, и замер, закусив губу. — Нога затекла. И бок болит.
Я вздохнула. Оглянулась на дверь аптеки, на свет, на безопасный прилавок. Потом снова на него.
— Жди здесь, — сказала я. — Я возьму бинты и антибиотики. И… и что там ещё нужно.
— Обезболивающее, — добавил он. — Кеторол. И антисептик.
— Я знаю, что такое антисептик, — огрызнулась я. — Я биохимик. Я знаю, чем хлоргексидин отличается от перекиси.
Он слабо улыбнулся.
— Умная, значит.
— Умная. И злая. Поэтому сиди тихо. Если услышишь шум — ползи в другую сторону.
— Не учи учёного, — ответил он. И закрыл глаза.
Я вернулась в аптеку. Дрожащими руками собрала всё, что он просил: бинты (широкие и узкие), пластырь (рулонный и бактерицидный), хлоргексидин, кеторол в ампулах. Добавила марганцовку, вату, перекись водорода, даже тюбик левомеколя — на случай, если рана начнёт гноиться. Схватила пузырёк валерианки — себе. И вышла.
Он сидел там же, не сдвинулся с места. Только открыл глаза, когда я подошла.
— Куда тебя отвести? — спросила я, протягивая пакет.
— Не знаю. Ко мне нельзя.
— А ко мне — тем более. У меня мама может позвонить в любой момент, и если она услышит мужской голос… — я не договорила. Мама бы умерла от страха. Или от сердечного приступа. Или сразу от всего.
— Понял, — он кивнул. — Тогда просто перевяжи меня здесь. И я уйду.
— Здесь? — я оглядела грязный двор. Мусор, крысы, бетонная крошка. — У мусорных баков?
— А ты предлагаешь люкс? — он снова усмехнулся. — У тебя есть стерильная операционная за углом?
Я вздохнула. Снова. Кажется, я только и делала, что вздыхала в его присутствии.
— Ладно. Но быстро. И если кто-то придёт — я тебя здесь брошу.
— Договорились. — Он протянул руку за пакетом. — Дай сюда. Сам справлюсь.
— Нет, — сказала я жёстко. — Ты себе перевяжешь как в прошлый раз — грязной тряпкой. Давай сюда куртку.
Он удивился, но подчинился.
Я опустилась на корточки рядом с ним. Он стянул куртку, потом футболку. Под ней оказалась повязка из того, что было под рукой — какой-то тряпки, замотанной скотчем. Я узнала край своей разорванной футболки. Коричневое от крови, ссохшееся.
— Ты сохранил, — сказала я удивлённо.
— Не из сантиментов. Просто нечем было заменить. — Он отвернулся, чтобы я не видела его лица. Но я заметила, как дрогнули его пальцы.
Я отмотала грязную повязку. Рана — ножевая, в боку, на уровне рёбер — воспалилась, края покраснели и припухли, но гноя не было. Чудо. Он был крепким, этот Танк. Или просто везучим.
— Будет больно, — предупредила я.
— Делай.
Я обработала рану хлоргексидином. Он не издал ни звука, только сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Я наложила новую повязку, замотала бинтом. Всё чисто, стерильно. Как учили на курсах первой помощи, которые я прослушала на втором курсе из любопытства. Кто знал, что пригодится?
— Ты хороший врач, — сказал он, когда я закончила.
— Я не врач. Я биохимик.
— Какая разница.
— Большая, — я убрала остатки бинтов в пакет. — Врачи спасают жизни. Я изучаю молекулы. А ты… ты просто очередной эксперимент.
— Жестоко, — он хмыкнул.
— Честно.
— Ты спасла мою жизнь. Дважды. — Он посмотрел на меня серьёзно, без тени усмешки. — Значит, ты врач. И не спорь.
Я не нашлась, что ответить.
— Тебе нужно в больницу, — сказала я вместо этого. — Рана может загноиться. У тебя жар? — я коснулась его лба тыльной стороной ладони. Горячий. Слишком горячий.
— В больницу нельзя. — Он отвёл мою руку. — Там спросят, откуда рана. А у меня нелегальная. И документов нет.
— Я могу сказать, что ты…
— Юля. — Он назвал меня по имени впервые. Это прозвучало странно — мягко, почти нежно, хотя голос был хриплым и усталым. — В больницу нельзя. Пожалуйста.
Я замолчала. В его глазах была не просьба — мольба. Или мне показалось? В темноте трудно разобрать.
— Ладно, — сдалась я. — Но тогда иди в безопасное место. Не сиди у мусорных баков. Тут крысы.
— У меня есть место. — Он попытался встать. Я помогла ему, подставив плечо. Он был тяжёлым, но не таким, как в прошлый раз — теперь он мог стоять сам, только чуть покачивался. — Ты… ты придёшь завтра? Мне нужно ещё перевязать.