Успокоительный сбор. Валерианка для танка

Глава 2

Я не спала всю ночь.

После того как Танк — Андрей — скрылся в темноте, я вернулась за прилавок и просидела до утра, глядя в одну точку. Ни один покупатель не зашёл. В четыре утра я налила себе третий чай, но пить не стала — кружка остыла, покрылась плёнкой. В пятом часу я позвонила маме. Мама не взяла трубку — спала, наконец-то. Я выдохнула. Хоть кто-то в этой семье спит спокойно.

В шесть утра пришла сменщица — тётя Таня, грузная женщина с вечно мокрыми от пота руками. Она глянула на меня, покачала головой:

— Юль, ты зелёная. Иди домой, отсыпайся.

— Иду, — сказала я и чуть не добавила: «Я тут бандита спасала, тёть Тань». Не добавила. Умная.

Я вышла из аптеки в серое утро. Октябрьский ветер дул в лицо, небо висело низко, как мокрое одеяло. Я шла через дворы, обходя мусорные баки — там, где он сидел, — и смотрела на пятно на асфальте. Капли крови. Маленькие, тёмные. Я наступила в них, не специально, и долго смотрела на подошву кроссовка.

Ты в это ввязалась, Юля. Ввязалась по уши.

Дома я рухнула на кровать, не раздеваясь. Спала четыре часа — вскочила от будильника в одиннадцать. Университет. Практикум по ферментативному анализу. Я не могла пропустить — Серебряков убьёт.

Я приняла душ, встала под горячую воду и смотрела, как по кафелю стекает вода, смешиваясь с пеной. В голове крутилась одна фраза: «Я тебе доверяю».

С каких это пор бандиты доверяют аптекаршам? С каких это пор аптекарши доверяют бандитам?

Но я ему поверила. Почему-то поверила. Может, потому что он назвал своё имя. Настоящее. Андрей. Может, потому что в его глазах не было лжи — только усталость и какая-то странная, почти детская беззащитность, которую он прятал за броней.

Или я просто дура. Валерианковая дура.

***

Университет встретил меня привычным шумом. Катя сразу прилипла:

— Ну что? Рассказывай. Ты вчера была в аптеке? Случилось что?

— Всё нормально, — соврала я. — Тихая ночь.

— А выглядишь как зомби.

— Не выспалась.

— Ты всегда не высыпаешься. Но сегодня особенно. — Катя наклонила голову, как воробей. — Юль, ты точно ничего не скрываешь?

Я отмахнулась. Катя — хорошая подруга, но она из другого мира. Её папа — владелец сети магазинов, мама — домохозяйка с кредиткой без лимита. Катя не поймёт, как это — выбирать между ужином и антибиотиками для мамы. И уж тем более она не поймёт про Танка.

На практикуме я работала на автомате. Руки помнили, что делать: калибровка, дозирование, центрифугирование. Я смотрела в микроскоп на клетки, но видела его лицо. Его шрамы. Его глаза.

— Юлия, вы где витаете? — Серебряков стоял рядом, поправлял очки. — У вас результат пляшет, как заяц.

— Извините, профессор. Переделаю.

Я переделала. Получилось идеально. Потому что, когда я злая или расстроенная, я делаю всё идеально. Это мой защитный механизм.

После пар я пошла домой. Думала поспать ещё пару часов, но не смогла. Лежала на кровати, смотрела в потолок и перебирала в уме все «за» и «против» того, чтобы снова пойти в аптеку ночью.

«За»: нужны деньги. Сменщица заболела, Алла Борисовна просила подменить. «Против»: бандиты с битами могут вернуться. Или он может вернуться. И то и другое одинаково страшно и одинаково притягательно.

Я пошла. Потому что деньги не пахнут. И потому что где-то в глубине души я хотела его увидеть. Снова. Хотя боялась себе в этом признаться.

***

Аптека в десять вечера. Я сижу за прилавком, разбираю поставку. Коробки с лекарствами, накладные, счёт-фактуры. Механическая работа, которая отключает мозг. Я расставляла блистеры на полки, проверяла сроки годности, протирала пыль.

В одиннадцать зашла девушка за тестом на беременность. Я продала, не глядя в глаза. В двенадцать — мужчина с больным зубом, купил кеторол. В час ночи — тишина.

Я сидела и ждала. Сама не знала чего.

Мне казалось, я слышу его шаги в каждом шорохе. В каждом скрипе двери. В каждом вздохе ветра. Я злилась на себя за эту дурацкую надежду — он бандит, он опасен, он приносит одни проблемы. А я сижу и жду, как собачонка, которая скулит у двери.

Юля, соберись. Ты — биохимик, у тебя сессия, у тебя мама. А не героиня дешёвого романа.

Но сердце не слушалось.

В два часа я услышала шаги.

Не тяжёлые, как у тех двоих. Тихие. Осторожные. Я замерла, рука потянулась к кнопке вызова полиции. Но не нажала.

Дверь открылась.

Он вошёл.

Танк. Андрей. В той же чёрной куртке, только теперь чище. Без крови. Он выглядел лучше, чем вчера: не такой бледный, держался ровнее. Но под глазом синяк расцвёл фиолетово-жёлтым, и двигался он всё ещё медленно, с осторожностью.

Я смотрела на него из-за прилавка. Сердце колотилось где-то в горле, но я старалась не показывать страха.

— Аптека закрыта, — сказала я. Голос прозвучал ровно, даже холодно. — Приходите завтра.

Он усмехнулся.

— Не гони, аптекарша. Видишь, я один. Без бит.

— Это ничего не значит.

— Значит. — Он подошёл к прилавку. Остановился в метре. — Мне нужны бинты и антибиотик. Я заплачу.

— У нас есть касса. Покупай как все.

— Юля. — Он произнёс моё имя, и оно повисло в воздухе, как дым. — Не будь дурой. Ты знаешь, зачем я пришёл.

— Нет, не знаю.

— Пришёл перевязаться. Рана болит. — Он чуть приподнял край куртки, и я увидела край бинта — моего вчерашнего бинта, пропитанного сукровицей. — Своими силами не справляюсь. Не дотянусь.

Я молчала. Мой внутренний голос орал: «Выгони его! Вызови полицию! Беги!» Но я не двигалась.

— Пожалуйста, — добавил он тихо. И в этом «пожалуйста» не было слабости. Была усталость. Такая глубокая, что мне стало почти жаль его.

Я вздохнула. Тот самый вздох, который становился моим лейтмотивом.

— Заходи в подсобку, — сказала я, поворачивая ключ в двери, ведущей за прилавок. — Быстро. И если кто-то войдёт — ты просто покупатель, у тебя давление упало, ты лежишь на полу. Понял?

— Понял, — кивнул он и прошёл за мной.

Подсобка аптеки — это тесная комнатка без окон, с голыми бетонными стенами, столом, двумя стульями, раковиной и шкафом с медикаментами. Пахло здесь картонкой, пылью и дешёвым мылом. Я включила тусклую лампу над столом.

— Садись, — показала на стул.

Он сел. Снял куртку, потом футболку. Я старалась не смотреть на его торс — но, конечно, посмотрела.

Он был жилистый, сухой, без грамма жира. Кожа бледная, покрыта шрамами. Старые, белые полосы — ножевые? — и свежие, розовые. На плече — что-то похожее на след от пули. На рёбрах — синяки, жёлто-зелёные, ещё не сошедшие.

Я задержала взгляд на одном шраме — длинном, изогнутом, на левом предплечье. Похоже на след от ожога. Или от верёвки?

— Рассматриваешь? — спросил он спокойно. Без смущения. Как будто привык.

— Не каждый день вижу такое… коллекцию.

— Ты хочешь спросить, откуда они?

— Не хочу. Но если ты сам расскажешь — не буду останавливать.

Он усмехнулся.

— Некоторые — от ножа. Один — от пули. Этот, — он показал на предплечье, — от осколка. Был взрыв.

— Ты военный?

— Был. Давно.

Я хотела спросить больше, но передумала. Не время. Не место.

Я перевела взгляд на рану. В боку, справа. Края воспалённые, но не гноятся. Хорошо.

— Ты везучий, — сказала я, надевая перчатки. — Если бы на сантиметр глубже — задел бы печень.

— Знаю, — ответил он. — Повезло.

Я принялась за дело. Сняла старый бинт — он присох к ране, пришлось отмачивать перекисью. Он не издал ни звука, только пальцы сжались в кулаки. Я работала быстро, аккуратно, как учили. Обработала хлоргексидином, наложила мазь с антибиотиком, замотала новым бинтом.

Он наблюдал за моими руками. Пристально. Как будто изучал.

— У тебя руки, — сказал он вдруг.

— Что с ними?

— Стерильные. Аккуратные. Как у хирурга.

— Я биохимик. Мы тоже работаем с точными дозировками.

— Нет, — он покачал головой. — Хирурги так не делают. Они грубее. А ты… ты нежная.

Я фыркнула.

— Не путай нежность с профессионализмом.

— А я и не путаю. — Он улыбнулся. Впервые за всё время — не усмешка, а настоящая улыбка. Короткая, быстрая, но я её заметила. И сердце снова пропустило удар.

— Не отвлекай меня, — буркнула я, закрепляя бинт пластырем. — Готово.

— Спасибо.

— Не за что. Теперь уходи.

Он не вставал.

— Юля, — сказал он, глядя на меня снизу вверх. — Сядь. Поговорим.

— Нам не о чем говорить.

— Есть о чем. Например, о том, почему ты меня спасаешь, хотя боишься.

— Я не боюсь.

— Врёшь. У тебя руки дрожали, когда ты бинтовала. — Он взял мою ладонь — я и не заметила, как. Его пальцы были горячими, сухими, с мозолями на подушечках. — Вот. До сих пор дрожат.

Я выдернула руку.

— Это от холода.

— В подсобке тепло.

— От страха, — призналась я. — Хорошо? Я боюсь. Ты связан с криминалом, у тебя ножевое ранение, тебя ищут какие-то люди с битами. Нормальный человек боялся бы.

— Но ты не уходишь.

— Потому что я дура.

— Ты не дура. — Он сказал это серьёзно. — Ты смелая.

— Нет, — я покачала головой. — Смелые люди прыгают с парашютом. А я просто… не могу пройти мимо чужой боли. Это болезнь. Мама говорит, доброта — это болезнь.

— Твоя мама мудрая женщина.

— Моя мама — уборщица в школе. Она ничего не знает о криминале и бандитах. И я хочу, чтобы так и оставалось.

— Тогда зачем ты меня лечишь?

— Потому что ты сейчас здесь, истекаешь кровью, а я умею накладывать бинты. — Я почувствовала, что начинаю злиться. — Слушай, Танк. Я не знаю, кто ты, откуда и почему тебя хотят убить. И не хочу знать. Я тебя перевяжу, дам лекарства, и ты уйдёшь. И мы забудем друг друга. Хорошо?

Он помолчал. Потом усмехнулся — той самой кривой усмешкой.

— Ты и правда думаешь, что сможешь забыть?

— Постараюсь.

— А я не смогу, — сказал он тихо. — Я не забываю тех, кто спасает мне жизнь.

— Тогда запомни моё лицо и больше не приходи.

— Не могу. Мне нужна твоя помощь.

— Найди другую.

— Не могу, — повторил он. — Тебе доверяю.

Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох.

— Ладно. Давай по-честному. Ты меня заставляешь?

— Нет, — он покачал головой. — Я тебя прошу. И… обещаю, что с тобой ничего не случится. Я тебя прикрою.

— Чем прикроешь? — я открыла глаза и посмотрела на него. — У тебя нож в кармане? Пистолет?

— Есть и то и другое. Но это не важно. Важно, что пока я жив — никто тебя не тронет.

— А если ты умрёшь?

Он усмехнулся.

— Я не умру. Я живучий.

— Это я уже поняла.

Повисла тишина. Я смотрела на его шрамы — на плече, на предплечье, на рёбрах. Следы насилия, которые стали частью его тела, как возрастные пятна или родинки.

— Много тебе досталось, — сказала я негромко.

— Бывало, — ответил он.

— Не хочешь рассказывать?

— А ты хочешь слушать?

Я задумалась. Наверное, нет. Но почему-то хотелось.

— Как тебя ранили? — спросила я.

— Ножом. Двое. Вчера.

— Я про то, как ты вообще оказался в моём дворе.

Он помолчал. Потом сказал:

— Я был на встрече. Не моей — я просто пришёл поговорить. Кое-кто решил, что меня лучше убрать. Засада. Я отбился, но меня порезали. Побежал через дворы. Увидел тебя — подумал, что ты испугаешься и убежишь. Но ты не убежала.

— Ты на меня упал, — напомнила я. — Я просто не успела убежать.

— Врёшь. Ты успела. Ты стояла и смотрела на меня как… как на человека.

— А на кого ещё смотреть?

— На монстра, — сказал он просто. — Многие так смотрят.

Я посмотрела на него внимательно. Серые глаза, острые скулы, сломанная бровь. Шрамы. Татуировка на шее — я наконец разглядела: буква «Т». Танк.

— Ты не похож на монстра, — сказала я. — Ты похож на человека, который много видел. И много пережил.

— Это одно и то же.

— Нет. Монстры — те, кто делает больно другим ради удовольствия. Ты… ты просто защищаешься. Я права?

Он не ответил. Только смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое. Не угроза, не насмешка. Удивление.

— Ты странная, Юля, — сказал он наконец. — Ты видишь то, чего нет.

— Я вижу то, что есть. Просто смотрю внимательно.

Он отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки — большие, с обломанными ногтями, с въевшейся грязью.

— Валерианку принесла? — спросил он, меняя тему.

— А что?

— Давай. Успокоюсь.

Я достала пузырёк из кармана халата (всегда ношу с собой) и протянула ему. Он взял, высыпал на ладонь одну таблетку, положил под язык.

— Ты смешной, — сказала я. — Бандит, который пьёт валерианку.

— А что, бандиты не нервничают?

— Я думала, у вас нервы железные.

— У всех нервы железные, пока не прижмёт. — Он закрыл глаза, откинулся на спинку стула. — Ты знаешь, какая самая большая проблема в моём деле?

— Какая?

— Постоянный страх. Не тот, когда боишься за себя. А тот, когда боишься за тех, кто рядом. Или за тех, кто может пострадать из-за тебя.

— У тебя есть кто-то рядом? — спросила я осторожно.

— Был. — Он открыл глаза. — Теперь нет. Поэтому я один.

Я хотела спросить, что случилось, но не стала. Не моё дело.

— А у тебя? — спросил он вдруг. — Есть кто-то?

— Мама, — сказала я. — И больше никого.

— Парня нет?

— Некогда.

— Красивая девушка — и без парня? — он усмехнулся. — Не верю.

— Правда. У меня учёба, работа, мамина болезнь. На парней нет времени. Да и… — я запнулась.

— Что?

— Я не умею доверять. Люди кажутся хорошими, а потом оказывается, что им что-то нужно.

— Как и мне, — сказал он. — Я пришёл к тебе за помощью.

— Ты хотя бы не врёшь. Ты говоришь прямо: «Мне нужны бинты». Это честно. А многие приходят с улыбками и цветами, а на деле — хотят залезть в душу или в кошелёк.

— Значит, я тебе нравлюсь тем, что не дарю цветы? — в его голосе снова проскользнула насмешка.

— Ты мне не нравишься, — отрезала я. — Ты — проблема, которую я пытаюсь решить.

— А я думал, я — пациент.

— Ты — и то и другое.

Он рассмеялся. Тихим, хриплым смехом, который перешёл в кашель.

— Не смейся, — сказала я. — Рана откроется.

— Ты заботишься.

— Я слежу за качеством оказанной помощи.

— Ага, — он кивнул. — Конечно.

Мы замолчали. В аптеке было тихо — только холодильник гудел за стеной да где-то на улице проехала машина.

— Ты правда не вызовешь полицию? — спросил он.

— А ты правда меня не убьёшь?

— Не убью, — он покачал головой. — Ты мне нужна живая.

— Звучит угрожающе.

— Не угроза. Констатация факта. Если с тобой что-то случится, мне будет не к кому прийти.

— Так найди себе другого врача.

— Не могу, — повторил он. И добавил тихо: — Я никому не доверяю. Кроме тебя.

— Почему?

— Потому что ты сунула мне в рот валерианку. — Он улыбнулся. — Это диагноз. Ты не умеешь быть жестокой. Даже когда надо.

— Может, я просто трусиха.

— Нет. Трусиха вызвала бы полицию и спряталась. А ты притащила меня в подвал и отдала свою футболку.

— Ты её порвал, между прочим.

— Куплю новую.

— Не надо. Я сама куплю. У меня есть деньги.

— Врёшь, — сказал он. — Ты вчера сказала тем двоим, что мама болеет и ты учишься на бюджете. Денег у тебя нет.

— Это не твоё дело.

— Я хочу помочь.

— Не надо. — Я встала. — Всё, разговор окончен. Ты перевязан, получил антибиотики. Уходи.

Он тоже встал. Оказался выше меня на голову. Я смотрела снизу вверх на его острый подбородок, на шрам над губой, который я раньше не замечала.

— Ты упрямая, — сказал он.

— А ты навязчивый.

— Мы похожи.

— Ни капли.

Он надел футболку, потом куртку. Застегнул молнию. Достал из кармана деньги — несколько купюр по тысяче — и положил на стол.

— Это за бинты и антибиотик.

— Многовато.

— Остальное — за твою доброту. Купи маме лекарств.

Я хотела отказаться, но он уже направился к выходу.

— Подожди, — окликнула я. — Ты… ты хотя бы скажи, куда мне звонить, если… ну, если что?

Он обернулся.

— Если что — я сам найду. Не ищи меня. Я буду приходить, когда смогу.

— И когда это «когда смогу»?

— Не знаю. Когда рана загноится или когда захочется увидеть самую странную аптекаршу в этом городе.

Он улыбнулся на прощание — и вышел.

Дверь закрылась. Я осталась одна в подсобке. На столе — деньги, грязные бинты, пустой пузырёк из-под валерианки (я не заметила, когда он его высыпал). На полу — капли крови.

Я села на стул, обхватила голову руками.

Что я творю?

Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и здравого смысла, жило маленькое, тёплое чувство. Предвкушение.

Он вернётся. Я знала.

И я ждала.

***

Я просидела в подсобке до утра. Не могла уйти. Не могла уснуть на стуле — только смотрела на дверь, за которой он скрылся. В голове прокручивался каждый его жест, каждое слово. «Ты не умеешь быть жестокой». «Я никому не доверяю, кроме тебя». «Ты смелая».

Смелая. Я? Я, которая боится темноты, которая проверяет замок по три раза, которая глотает валерианку от любого чиха? Смелая.

Или просто отчаянная.

Я достала телефон. Мама прислала сообщение в два ночи: «Дочь, ты на работе? Ответь, когда сможешь». Я написала: «Всё хорошо, мам. Люблю тебя». И добавила смайлик. Мама любит смайлики.

Я подумала: если бы она узнала, что я здесь делаю — перевязываю бандита, — она бы умерла от разрыва сердца. Или приехала бы и убила меня сама. И Танка заодно. Мама у меня маленькая, но злая. Работает уборщицей, а характер — как у генсека.

Я улыбнулась своим мыслям. Странно: ещё вчера я тряслась от страха, а сегодня уже могу шутить про маму и бандита.

Привыкаешь, Юля. Это плохо.

Но привыкать было приятно. Опасно, но приятно.

***

Утро наступило слишком быстро. Я не спала — опять. Сидела в подсобке, перебирала в уме наш разговор. Его слова. Его взгляд. Его руки.

В семь утра пришла тётя Таня. Увидела меня, покачала головой:

— Юль, ты опять ночевала здесь?

— Засиделась с отчётами, — соврала я.

— Иди домой, девочка. Спать. Ты на себя не похожа.

Я кивнула, собрала вещи и вышла.

Улица была серой, мокрой. Шёл мелкий дождь, который не прекращался уже третьи сутки. Я шла через дворы, смотрела под ноги, чтобы не наступить в лужу.

И вдруг остановилась.

На скамейке, прямо напротив моего подъезда, сидел он.

Танк.

В той же чёрной куртке, с сигаретой в руке. Он смотрел на меня, как будто ждал.

Я подошла.

— Ты что здесь делаешь?

— Курю, — он выпустил дым в небо.

— Адрес мой откуда знаешь?

— Пробил. У меня есть связи.

— Это уже не навязчивость. Это слежка.

— Забота, — поправил он. — Я же сказал: пока я жив — никто тебя не тронет. Для этого нужно знать, где ты живёшь.

— Ты серьёзно? — я скрестила руки на груди. — Ты будешь караулить мой подъезд?

— Не караулить. Присматривать.

— Одно и то же.

— Для тебя — да. Для меня — нет.

Я посмотрела на него. Он сидел, откинувшись на спинку скамейки, и выглядел почти расслабленным. Почти. Только глаза выдавали — цепкие, внимательные, они сканировали каждый угол двора, каждое окно, каждую тень.

— Ты параноик, — сказала я.

— Выживаю, — ответил он. — Это разные вещи.

— Нет. Параноик — это когда ты сидишь под дождём у подъезда девушки, которую знаешь два дня.