Убийство на лайнере

ВЕЧЕР В ОТКРЫТОМ МОРЕ

Когда Генри вернулся в каюту двести четырнадцать, серое океанское небо за круглым иллюминатором уже окончательно угасло, превратившись в глухую, непроницаемую черную тьму, за которой угадывался лишь буйный бег морской пены по вершинам волн.

Генри закрыл за собой дубовую дверь каюты и повернул в замочной скважине тяжелый латунный ключ. Механизм отозвался сухим, чистым щелчком, который на секунду заглушил глубокий, ровный гул, шедший, казалось, отовсюду — из-за резных стеновых панелей, из-под настила пола.

За круглым иллюминатором стояла непроницаемая черная тьма. В ней невозможно было разглядеть границу между водой и небом, но океан напоминал о себе с каждым новым движением судна.

Качка становилась все более размашистой, тяжелой и глубокой. Корабль не просто переваливался с боку на бок — его нос медленно, с тяжелым натужным гулом поднимался вверх, на мгновение застывал в высшей точке, а затем со скользящим, вибрационным толчком уходил вниз, так что соленая вода за бортом со свистом и шипением заливала толстое стекло иллюминатора почти до самого верха. Где-то в глубине стены, за резными дверцами орехового шкафа, ритмично и сухо скрипели стальные балки корпуса, притирающиеся друг к другу под огромным давлением океанской зыби.

Генри не стал зажигать верхний электрический плафон. Он подошел к письменному столу, нашел на латунной ножке настольной лампы некрупный поворотный выключатель и повернул его. Зеленый стеклянный абажур мгновенно налился мягким, сочным светом, отбросив ровный круг на полированное дерево столешницы и фаянсовый умывальник в углу.

Он расстегнул пуговицы пальто, снял его, разгладил ладонями шерсть на плечиках и аккуратно повесил в шкаф. Пальцы на секунду зацепили плотный угол кожаного блокнота, торчавший из внутреннего кармана, но Генри тут же убрал руку, затворив дверцу.

Его взгляд задержался на прямоугольном зеркале, вделанном в стенную панель над умывальником. Из зеркала на него смотрел человек сорока восьми лет с глубокими носогубными складками, сединой на висках и абсолютно сухими, спокойными карими глазами. В этих глазах не было азарта искателя тайн. В них читалась только профессиональная усталость человека, который за годы работы в полиции привык видеть, как за внешне благополучными фасадами чужих семейных жизней постепенно прогнивают и рушатся несущие конструкции.

Слова, подслушанные на прогулочной палубе из-за корпуса спасательной шлюпки, всё ещё отдавались в памяти с абсолютной отчетливостью. Раздраженный, сорвавшийся голос молодой женщины в плаще и холодный, удушающий отпор судовладельца складывались в слишком понятную цепочку.

«Зачем судно ходило на модернизацию... Конструкции под нижними каютами...»

Генри не требовалось долго размышлять, чтобы понять смысл этой фразы. На практической службе в портах Бристоля и Лондона ему приходилось сталкиваться с судовладельцами, которые при перестройке трюмов оставляли между двойным дном или за обшивкой пассажирских коридоров узкие, незафиксированные в официальных чертежах полости. В таких местах везли всё, за что не хотелось платить пошлину или что вообще не должно было пересекать границу. Но Томас Вейл не казался мелким контрабандистом, рискующим ради пары ящиков сомнительного товара. Вейл владел «Aurelia» — лучшим лайнером линии, символом британской флотской роскоши. Рисковать подобным предприятием ради банальной контрабанды казалось логическим абсурдом. Если только этот груз не стоил дороже самого корабля.

Генри остановил ход собственных мыслей. Он подошел к фаянсовой раковине, повернул правый латунный кран. Потекла тонкая струя холодной воды. Он тщательно вымыл руки, вытер их жестким вафельным полотенцем, а затем сменил дневную рубашку на свежую, с твердым стоячим воротничком для торжественного ужина.

Оттянув манжету левого рукава белой рубашки, он взглянул на запястье.

Потёртый тёмно-коричневый кожаный ремешок плотно облегал руку. Белый циферблат под плоским стеклом наручных часов показывал 19:11. Генри знал: на хронометре, закрепительном над Парадной лестницей, сейчас ровно 19:15. Четыре минуты разницы. Он расправил шерстяной манжет тёмно-синего вечернего пиджака, проверил в зеркале, ровно ли сидит узкий тёмный галстук, и вышел из каюты, аккуратно заперев дверь на ключ.

Парадная лестница к началу вечернего ужина превратилась в главное зрелище судна.

Электрические бра в латунных оправах горели в полную силу, отражаясь в огромных овальных зеркалах на каждой промежуточной площадке. Никаких лифтов на «Aurelia» принципиально не было — судовладелец считал их шумящими фабричными механизмами. Отсюда, с высоты палубы C, Генри видел, как по дубовым ступеням, глушащим шаги благодаря толстому кремовому ковру, медленно спускается фешенебельная публика первого и второго классов.

Дамы в тяжелых бархатных и шелковых вечерних платьях с длинными шлейфами вынуждены были судорожно придерживаться за полированный деревянный поручень при каждом накренении корпуса. Их спутники в строгих чёрных фраках и смокингах пытались демонстрировать непринужденную светскую неприступность, хотя многие из них заметно бледнели, ощущая, как массивный марш лестницы мягко уходит вниз, проваливаясь в океанскую зыбь.

Генри спускался не торопясь, держись левой стороны и вежливо давая дорогу пожилой даме в шали, которая с трудом переставляла ноги.

В зеркале на развороте палубы D появилось отражение четы Вейлов.

Томас Вейл вел свою жену под руку. На Маргарет было вечернее платье из тёмно-изумрудного плотного бархата с глухим воротником, доходившим до самого подбородка, и единственная нить крупного, матового жемчуга на шее. Её седеющие волосы были уложены в безупречно гладкую, высокую прическу. Она спускалась по качающимся ступеням с той же абсолютной, сухой грацией, с какой утром поднималась по мокрому трапу в порту.

Вейл слегка наклонялся к её плечу, что-то тихим, доверительным тоном говоря жене и ровно улыбаясь встречавшимся пассажирам. Но Генри, шедший чуть позади и наблюдавший за их парой сквозь полированное стекло зеркала сверху, подметил движение его правой руки: пальцы Вейла, сжимавшие локоть Маргарет, были натянуты от сильного напряжения, а сам владелец судна каждые несколько секунд бросал быстрый, колючий взгляд вниз по маршу, словно выискивая в толпе яркое рубиновое пальто.

Девушки в рубиновом пальто — Лидии Шоу — на Парадной лестнице не было.

У входа в Главный ресторан образовалась задержка. Главный судовой администратор, одетый в парадный темный китель с золочеными галунами, стоял у двухстворчатых дубовых дверей и лично сверял фамилии пассажиров со специальной рассадочной картой на латунной подставке.

Генри миновал вход и прошел к своему столику у белой колонны по правому борту.

Официанты в белоснежных перчатках уже успели зажечь на столах небольшие электрические светильники под кремовыми шелковыми абажурами, отчего огромный зал с высокими потолками погрузился в мягкий, камерный полумрак. За широкими прямоугольными окнами бортов ревел и бился океан, но тяжелые кремовые шторы с кистями были плотно задернуты, создавая иллюзию абсолютной защищенности.

За большим круглым столом в самом центре зала, прямо под центральной хрустальной люстрой, разместилось капитанское общество.

Там сидел Томас Вейл с Маргарет. По левую руку от владельца судна восседал капитан Эдвард Грант. Капитан был в парадном флотском кителе, его сухие плечи оставались абсолютно неподвижными, а подбородок упирался в жесткий воротник. Грант почти не прикасался к еде, лишь периодически делал глоток из бокала с минеральной водой и периодически переводил взгляд на круглые карманные часы, лежавшие на скатерти прямо возле его приборов. В его суровой осанке проглядывало глубокое внутреннее беспокойство человека, привыкшего отвечать за судно, но вынужденного играть роль статиста на празднике богатых людей.

Генри перевел взгляд на левую сторону зала, где у самой стенной панели располагались столики на одного человека.

Там сидела Лидия Шоу.

На ней было вечернее платье тёмно-бордового цвета с открытыми плечами, но её внешний вид резко контрастировал с праздничным настроением зала. Лицо девушки выглядело воспаленным, веки слегка припухли от недавних слез, а губы были сжаты в узкую нить. Она не притрагивалась к поданной рыбе, лишь ритмично, с легким металлическим звоном стучала серебряной ложечкой по краю фарфоровой тарелки. Её взгляд — тяжелый, неподвижный, полный затаенной ярости — был прикован к затылку Томаса Вейла, сидевшего в тридцати шагах от нее.

Генри посмотрел чуть дальше по ряду.

За столиком у третьего окна сидела женщина, назвавшаяся в списке пассажиров Эмили Грант.

На ней было скромное серое платье из плотной шерстяной ткани с простым белым воротничком — наряд, совершенно не соответствовавший статусу торжественного вечернего ужина. Однако, казалось что мисс Грант это не смущало. Она ела молча, аккуратно резала мясо точными, экономными движениями и с той же регулярностью, которую Генри подметил еще днём, каждые полминуты сканировала зал. Когда её взгляд упал на Маргарет Вейл, женщина замерла с поднятой вилкой, зафиксировала жену владельца судна в течение трех секунд, а затем так же спокойно вернулась к тарелке.

Генри приступил к ужину. Подавали запеченную камбалу с картофельным пюре и легкий прозрачный бульон. За соседними столами шла неторопливая светская беседа: джентльмены обсуждали падение цен на хлопок, дамы хвалили игру судового струнного квартета, расположившегося на возвышении у рояля, и делились рецептами от морской болезни.

Когда официант убрал тарелку, к столику Генри подошел стюард с круглым серебряным подносом.

— Коньяк от администрации судна, сэр? — вежливо произнес слуга, чуть наклоняясь. — Мистер Вейл просил угостить господ пассажиров первого и второго классов в честь нашего первого вечера в открытом океане.

На подносе стоял пузатый хрустальный бокал, в котором переливался тёмно-янтарный напиток.

Генри слегка качнул головой:

— Благодарю вас, но я не пью алкоголь. Принесите, пожалуйста, свежезаваренный чёрный чай. В фарфоровой чашке, без сахара и без лимона.

Стюард на секунду замялся, словно удивленный отказом от дорогого напитка, но тут же подтянулся:

— Будет исполнено через две минуты, сэр.

Генри остался ждать. Через пару минут на скатерти появилась фарфоровая чашка с темным, дымящимся чаем. Генри сделал маленький глоток, ощущая знакомую горьковатую терпкость индийского листа. Бытовой порядок, нарушенный штормом и чужими драмами, хотя бы на эти десять минут был восстановлен.

После ужина большинство пассажиров переместилось из ресторана в главный музыкальный салон на палубе D.

Это было самое просторное и богато украшенное помещение на лайнере. Пол здесь покрывал тяжелый персидский ковер с густым ворсом, полностью глушивший стук каблуков и смягчавший толчки качки. Вдоль стен, обшитых тёмным полированным буком, стояли глубокие диваны и кресла, обтянутые тёмно-зеленым бархатом. В углу, у высокой зеркальной стойки, судовой бармен в белоснежном смокинге беспрестанно смешивал напитки, а у дальней стены возвышался концертный рояль.

За роялем сидел судовой пианист в черном фраке. Он тихо, ненавязчиво наигрывал популярные регтаймы, сглаживая шум шторма за окнами.

Генри выбрал глубокое кожаное кресло в углу салона, неподалеку от бокового выхода на галерею. Отсюда хорошо просматривался весь зал, а мягкое освещение бра не резало глаза.

Через пару минут к нему подошел Артур Белл. Бывший судья держал в руках фарфоровую чашку с черным кофе и смотрел на публику сквозь стекла своих очков в тонкой золотой оправе с суховатой иронией.

— Позволите присоседиться, мистер Рид? — произнес Белл, указывая на соседнее кресло.

— Разумеется, мистер Белл. Садитесь.

Пожилой юрист опустился в кресло, аккуратно поставил чашку на круглый столик и выпрямил спину.

— Чудесный вечер, не правда ли? — Белл понизил голос, слегка наклонившись к Генри. — Вы замечаете этот тончайший слой нервозности, который пробивается сквозь блеск латуни и запах дорогого табака?

— Качка увеличивается, — спокойно ответил Генри, делая глоток чая. — Океан всегда заставляет людей чувствовать себя менее уверенно.

— О, дело не только в океане, — Белл качнул головой и бросил короткий взгляд в центр салона. — Посмотрите на миссис Вейл. Удивительная женщина. Появиться на корабле без предупреждения, словно персонаж из древней трагедии, и вести себя так, будто она полностью контролирует ситуацию.

Генри посмотрел туда, куда указывал взгляд судьи.

Маргарет Вейл сидела на бархатном диване в окружении двух пожилых дам в шелках. Она вежливо слушала их рассуждения о лондонских театральных премьерах, периодически слегка наклоняя подбородок. Но Генри подметил: её кисти, сложенные на коленях, оставались абсолютно неподвижными. В её позе не было ни капли расслабленности человека, отдыхающего в салоне.

В этот момент от барной стойки к центральному дивану громким, неуверенным шагом направился Дэниел Кросс.

Коммерсант из Манчестера был уже сильно пьян. Его клетчатый пиджак расстегнулся, узел галстука съехал в сторону, а лицо налилось тяжелым, багровым румянцем. В правой руке он сжимал полупустой стакан с виски.

— Вейл! — громко выкрикнул Кросс, игнорируя тихую музыку рояля. — Нам нужно выпить за успех твоего плавучего дворца!

Он бесцеремонно опустился в кресло прямо напротив Томаса Вейла, едва не задев полы платья миссис Вейл.

Томас Вейл едва заметно нахмурился. На его выточенном лице на долю секунды вспыхнуло выражение глубочайшего брезгливого отвращения, но владелец судна тут же взял себя в руки.

— Мистер Кросс, сейчас вечер, и мы находимся в обществе дам, — проговорил Вейл ровным, сухим и абсолютно ледяным тоном. — Все деловые вопросы мы обсудим завтра в моем кабинете на палубе E. После одиннадцати утра.

— Завтра?! — Кросс с силой стукнул стаканом по дереву столика, так что хрусталь звякнул. — Ты обещал мне окончательный разговор еще в порту, Вейл! Мои склады в Манчестере не могут ждать твоих завтраков!

Капитан Грант, стоявший у близлежащей колонны, мгновенно сделал шаг вперед, его лицо окаменело, но Томас Вейл остановил его легким, повелительным жестом руки.

— Вы пьяны, мистер Кросс, — тихо, но так, что слова отчетливо прозвучали в наступившей тишине салона, произнес Вейл. — Стюард сейчас проведет вас в вашу каюту. Не позорьте себя и не мешайте обществу.

Кросс поднялся с кресла. Его кулаки сжались, тяжелое дыхание было слышно за несколько шагов. На секунду Генри показалось, что пьяный коммерсант ударит владельца судна. Но под строгим, немигающим взглядом капитана Гранта и при молчаливом, ледяном осуждении окружающих джентльменов Кросс сдал назад.

— Ты пожалеешь об этом, Вейл... — прошипел Кросс сквозь зубы, вытер рот тыльной стороной ладони и, спотыкаясь на качающемся персидском ковре, пошел к выходу из салона.

Артур Белл покачал головой и тихо вздохнул:

— Человек, доведенный до отчаяния, опасен, мистер Рид. В судейской практике я видал сотни таких Кроссов. Он разорен. И если Вейл не даст ему отсрочку по обязательствам, этот малый способен на любую глупость.

— Отчаяние часто путают с решительностью, — заметил Генри.

Генри перевел взгляд на левый угол салона.

Лидия Шоу стояла у барной стойки. Она залпом допила остатки шампанского из бокала, бросила на Томаса Вейла короткий взгляд, полный ядовитой, нескрываемой ненависти, резко развернулась и покинула салон сквозь боковую дверь, ведущую к вспомогательной служебной лестнице.

Через несколько минут с бархатного дивана поднялась Маргарет Вейл.

Она вежливо извинилась перед своими собеседницами, слегка приложила кончики пальцев к виску и произнесла достаточно громко, чтобы её услышал муж:

— Простите, судари. Морская качка начинает вызывать у меня легкое недомогание. Я поднимусь к себе в люкс, чтобы отдохнуть.

Томас Вейл мгновенно поднялся с кресла, подошел и сухими губами прикоснулся к её пальцам:

— Прислать к тебе доктора Прайса, Маргарет?

— Нет, Томас. Мне нужен только покой, — ответила Маргарет абсолютно ровным голосом.

Маргарет Вейл покинула Главный музыкальный салон. И Генри проводил её взглядом, отметив мысленно, что она предпочла служебный маршрут Парадной лестнице.

Пройдя несколько десятков шагов по служебному пассажу, Маргарет свернула к судовому лазарету.

Доктор Прайс ещё не успел закрыть дверь.

— Доктор, простите, что беспокою вас после ужина, — произнесла Маргарет. — Я бы хотела помочь пассажиркам, которые страдают от качки.

Прайс устало поднял глаза.

— Если речь идёт о морской болезни, я могу дать обычное успокаивающее средство.

— Именно этого я и хотела.

Маргарет говорила спокойно, без малейшей поспешности.

Через минуту она уже держала небольшой флакон.

— Благодарю вас, доктор.

— Только не давайте больше, чем указано на этикетке, миссис Вейл.

— Разумеется.

Маргарет убрала флакон в небольшую вечернюю сумочку и вышла из лазарета.

К этому времени шторм за бортами «Aurelia» набрал полную силу.

Ветер с диким свистом ревел сквозь стальные снасти и вентиляционные трубы верхней палубы. Огромные свинцово-черные волны с гулким, тяжелым треском обрушивались на левый борт, а соленые брызги непрерывно барабанили по толстым стеклам закрытых палубных галерей.

Генри решил сделать короткую прогулку перед сном, чтобы подышать свежим воздухом.

Он надел пальто, поправил шляпу и вышел на крытую прогулочную галерею палубы D. Палуба была погружена в полутьму — горели только редкие тусклые фонари в защитных решетках. Воздух здесь был пропитан диким соленым ветром, сыростью и запахом намокшей тиковой доски.

Генри медленно шел вдоль борта, крепко держась за прочный дубовый поручень. Качка была сильной: пол буквально уходил из-под ног, а затем резко взмывал вверх, заставляя мышцы работать с привычной полицейской выправкой.

Пройдя метров тридцать, Генри остановился у освещенного прямоугольного окна, выходившего во внутренний служебный коридор палубы C.

Внутри коридора, у самого входа в проход к каютам третьей секции, стояла женщина, назвавшаяся Эмили Грант.

Она была уже без своего серого обеденного платья. На ней был тёмный, неброский путешественный костюм мужского кроя, а в правой руке она сжимала небольшой саквояж из тёмной кожи.

Эмили стояла у стены, выжидая. Генри видел сквозь стекло, как она выждала несколько секунд, пока молодой стюард с подносом не скрылся за поворотом к кухне. Затем она быстро, абсолютно бесшумно скользнула в глухой коридор, ведущий напрямую к каюте 317.

Генри наблюдал за ней сквозь покрытое каплями стекло.

Её движения были точными, выверенными и не содержали ни единого лишнего жеста. Человек, идущий к себе в каюту спать после ужина, так не передвигается. Она шла на дело. Она знала, что именно ищет на этом судне, и намеревалась проверить это немедленно, пока большинство пассажиров спасается от шторма в салонах или мучается от качки.

Генри перевел дыхание. Холодный морской ветер обжег ему лицо.

Он не стал окликать её и не сделал движения в её сторону. Это была чужая игра, в которой у него не было роли.

Маргарет остановилась перед дверью каюты 317 и постучала.

Ответ последовал не сразу.

— Кто там?

— Маргарет Вейл. Простите за поздний визит. Я заметила вас за ужином. Вы выглядели немного бледной.

После короткой паузы дверь открылась.

Девушка стояла на пороге, придерживаясь рукой за косяк.

— Я в порядке, миссис Вейл.

— Конечно. Но после такого шторма многие чувствуют себя хуже, чем хотят показать.

Маргарет улыбнулась почти матерински.

— Я принесла вам немного успокаивающего средства. Оно должно помочь вам заснуть.

Девушка поколебалась, но затем впустила её.

Около десяти часов вечера Генри вернулся в свою каюту двести четырнадцать.

В коридорах палубы C висела глухая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь гулом океана за бортом да ровным, глубоким ритмом судовых машин.

Генри снял пальто, аккуратно повесил его в шкаф. Оттянул манжету белой рубашки и посмотрел на стрелки наручных часов. Они показывали 21:56. Значит, реальное время на корабле было ровно 22:00.