Убийство на лайнере

КАЮТА ТРИСТА СЕМНАДЦАТЬ

Генри проснулся ровно в семь часов пятнадцать минут по собственным наручным часам.

В каюте двести четырнадцать висел плотный, сырой полумрак. За толстым стеклом иллюминатора по-прежнему не было видно ни берега, ни горизонта — только свинцово-черная, взбаламученная океанская вода, которая ритмично обрушивалась на борт, заливая стекло белой пеной. Шторм, бушевавший всю ночь, слегка утих, но глубокая зыбь продолжала раскачивать гигантский корпус «Aurelia». Корабль медленно поднимался на очередной волне, замирал, а затем плавной дугой уходил вниз.

Генри поднялся с кровати, ступив босыми ногами на прохладный настил пола.

Его тело, привыкшее за годы полицейской службы к жесткой дисциплине, не требовало времени на раскачку. Он подошел к умывальнику, открутил латунный кран и набрал в фаянсовую чашу холодной воды. Вода обожгла лицо, выбивая остатки тяжелого ночного сна. Генри тщательно вымылся, вытерся жестким вафельным полотенцем и приступил к утреннему туалету.

Каждое его движение было доведено до автоматизма десятилетиями бытовой привычки. Он надел идеально выглаженную белую рубашку с твердым крахмальным воротничком, привычным узлом завязал тёмно-синий галстук, застегнул пуговицы тёмно-серого шерстяного жилета и надел брюки. Затем оттянул манжету белого рукава и посмотрел на запястье.

Наручные часы показывали ровно семь часов двадцать шесть минут.

На корабельном хронометре у Парадной лестницы сейчас было семь тридцать. Разница в четыре минуты оставалась неизменной, как и в любой другой день его жизни.

Когда Генри закончил одеваться, в дверь каюты коротко и вежливо постучали. Три сухих, одинаковых по силе удара.

— Войдите, — произнес Генри, поправляя отвороты жилета.

Дверь отворилась. На пороге стоял молодой стюард Хьюз. На парне была свежая синяя куртка с блестящими латунными пуговицами, а в руках он держал круглый поднос из никелированной латуни, на котором белел маленький фарфоровый чайник, овеянный тонкой струйкой чистого пара.

— Доброе утро, сэр, — Хьюз подтянулся, держа поднос с безупречным судовым равновесием, несмотря на качку. — Семь тридцать. Крутой кипяток, как вы заказывали.

— Доброе утро, Хьюз. Благодарю вас, — Генри указал взглядом на край письменного стола.

Стюард аккуратно поставил чайник на салфетку. Генри достал из саквояжа свой собственный плоский бумажный сверток с индийским листовым чаем, насыпал две точные ложки в фарфоровый заварник, залил кипятком до самого ободка и накрыл крышкой.

Затем он взглянул на часы. Заварка требовала ровно четырех минут. Ни секундой больше, ни секундой меньше.

Хьюз задержался у порога, переминаясь с ноги на ногу и поправляя манжету. На его веснушчатом лице проступало легкое, недоговоренное беспокойство.

— Что-то случилось на палубе, Хьюз? — спокойно спросил Генри, откладывая ложку.

Стюард мельком оглянулся на пустой коридор, словно опасаясь, что его услышат старшие чины, и понизил голос:

— Да нет, сэр... То есть ничего страшного. Просто шторм ночью был сильный. В третьей секции у пары пассажиров смыло за борт сушившиеся вещи, а в ресторане побилось немного хрусталя. Но качка уже спадает. К полудню капитан обещал ровный курс.

— Понятно, — Генри кивнул. — Спасибо за кипяток, Хьюз.

— Приятного чаепития, сэр.

Стюард вышел и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Генри остался один. Ровно через четыре минуты он налил в фарфоровую чашку густой, тёмно-янтарный чай. Горьковатый терпкий вкус индийского листа вернул ему полное ощущение контроля над собственным утренним распорядком.