Убийство в Хартвелле

Четыре минуты

Утро Генри Рида не терпело суеты. В сорок восемь лет человек либо учится управлять собственным временем, либо начинает подчиняться его разрушительному хаосу. Генри предпочитал первый вариант, построив свою жизнь на системе простых, нерушимых и проверенных годами привычек.

Дом № 14 на Милл-Стрит — узкий двухэтажный таунхаус из тёмно-красного георгианского кирпича — спал вместе с остальным Беллмуром. Справа от белой входной двери блестела отполированная до блеска латунная табличка:

H. REED

PRIVATE INQUIRIES

За окнами кухни первый ноябрьский туман медленно полз над узкой мостовой, оседая тяжелыми каплями на чугунной оградке палисадника. Внутри дома пахло старым дубом, воском для мебели и свежезаваренным чаем.

На кухне первого этажа, окном выходившей в небольшой, аккуратно подстриженный задний сад, тихо закипал латунный чайник. Генри Рид стоял у плиты. Высокий, худощавый, с правильными, будто слегка выточенными чертами лица и каштановыми волосами, в которых у висков уже проступала серебряная седина, он выглядел человеком, чья собранность была не маской для окружающих, а естественной формой существования.

Генри налил кипяток в фарфоровый заварник, закрыл крышку и сел за стол, дав чаю настояться.

Пока чай набирал силу, он занялся тостами. Два кусочка белого хлеба отправились в старый тостер. Через пару минут пружина сухо щелкнула. Генри достал золотистые хлебцы, положил их на фаянсовую тарелку и тонким слоем нанёс сливочное масло. Оно тут же впиталось, оставляя глянцевый блеск. Затем пришла очередь апельсинового мармелада — с легкой горчинкой, изготовленного в небольшой лавке на городской площади Беллмура.

Генри сел на своё постоянное место у окна. С этого стула ему был виден и садик, и круглые настенные часы над буфетом.

Он развернул свежий номер «Беллмурского вестника». Как и всегда, Генри начал чтение с самого конца — с последней страницы. Парадные заголовки на первой полосе обычно писались для того, чтобы произвести впечатление, в то время как истинная жизнь Беллмура с его восемнадцатью тысячами жителей пряталась в коротких заметках на задних страницах. Там сообщалось о продаже скота на ферме в Верхнем выгоне, о ремонте крыши церкви Святого Михаила и о результатах местного садоводческого конкурса.

Генри сделал глоток горячего чая.

Он опустил руку и взглянул на свое левое запястье. Старые наручные часы на потёртом кожаном ремешке тихо тикали под манжетой рубашки. Они достались ему от отца. Часы были идеальны во всём, за исключением одной детали: они постоянно, день за днём, отставали ровно на четыре минуты.

Генри внимательно смотрел на часы и вспомнил, как десять лет назад, в возрасте тридцати восьми лет ещё служил полицейским детективом, именно четыре минуты спешки и слепой уверенности в очевидных уликах привели к тяжелейшей ошибке. Находясь под впечатлением от собранных доказательств, он поторопился с арестом подозреваемого. Человека взяли под стражу, а настоящий преступник, находившийся среди тех, кому Генри бездумно доверял, успел скрыться. Позже невиновность арестованного доказали, но тот случай навсегда изменил Рида. Он добровольно ушёл из полиции, и занялся частной практикой. А эти четыре минуты отставания на запястье стали его постоянным напоминанием: никогда не торопись с выводами, проверяй каждую деталь и никогда не верь первой версии, пока не выслушаешь тишину между словами.

Генри взглянул на циферблат. Часы показывали 07:56. Значит, на самом деле было ровно восемь часов утра. Он давно привык мысленно прибавлять эти четыре минуты.

В этот самый момент в глубине прихожей раздался стук. Три сухих, тяжелых удара деревянным молотком в парадную дверь.

Генри аккуратно положил нож для мармелада на край тарелки, поднялся и пошёл открывать.

На пороге стоял инспектор Джеймс Картер. На нём был тёмно-серый непромокаемый плащ, покрытый мелкими капельками ноябрьского тумана. В руках инспектор держал фетровую шляпу, которую слегка сжимал в пальцах.

Они знали друг друга много лет. Картер был компетентным и честным полицейским, не лишенным здравого смысла. Генри знал, что Картер обращался к нему только в редких случаях, и только потому, что доверял его опыту, наблюдательности и необычному взгляду на людей.

— Я помешал твоему завтраку, Генри, — проговорил Картер.

— Второй тост ещё не остыл, Джеймс, — спокойно ответил Рид, отступая в сторону и освобождая проход. — Входи. На улице сыро.

Картер переступил порог, снял плащ и повесил его на вешалку. В прихожую вместе с ним проник холодный, влажный запах утреннего города — запах прелой листвы и мокрого асфальта.

— Чай? — предложил Генри.

— Не откажусь. Но у нас мало времени.

Они прошли на кухню. Картер тяжело опустился на стул напротив окна, положив большие ладони на полированный стол. Генри налил ему чашку свежего чая и сел напротив, храня терпеливое молчание.

— Час назад поступил звонок из Хартвелл-Мэнора, — заговорил инспектор. — Звонила служанка, Мэри Белл. Ричарда Хартвелла нашли мёртвым в его собственной библиотеке.

Генри чуть приподнял бровь. Имя Ричарда Хартвелла в Беллмуре знали все. Владелец старинного поместья в трёх километрах от города, человек обеспеченный, влиятельный и сложного нрава.

— Сердечный приступ? — спросил Рид. — Ему было шестьдесят два, если я не ошибаюсь. У него были проблемы со здоровьем.

— Возможно, — Картер поднял взгляд, сделал паузу и выпил глоток чая.

— На полу у ног Ричарда лежит перевернутый бронзовый колокольчик. На латуни отчетливо виден свежий ком грязи с мужского сапога. Кто-то наступил на него. Но в доме утверждают, что после десяти вечера в библиотеку никто не входил.

Генри Рид молчал несколько секунд. Его карие глаза чуть сузились. Он не стал задавать спешных вопросов — для них ещё не пришло время. Он просто взвешивал услышанное.

— Кто сейчас в поместье? — спросил Генри.

— Мой констебль Миллер. Я велел ему опечатать вход в библиотеку и никому не разрешать туда входить. В доме находятся сын Ричарда, Эдвард, его дочь Клара, управляющий Прайс и служанка. Врач из Беллмура должен прибыть минут через двадцать.

Картер посмотрел прямо на Рида.

— Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой, — проговорил Генри. Это не был вопрос.

— Я хочу, чтобы ты посмотрел на место своими глазами до того, как там всё затопчут, — откровенно ответил Картер. — Ричард был сложным человеком, Генри. Но если это не естественная смерть, мы должны сделать всё идеально с первой минуты.

Генри поднялся из-за стола. Утренний ритуал был окончен.

— Дай мне три минуты, Джеймс. Я переоденусь.

Он поднялся на второй этаж. В своей спальне Генри быстро снял халат, надел тёмно-синий шерстяной костюм строгого покроя, свежую белую рубашку и тёмный галстук. Затем зашёл в кабинет напротив, взял из ящика стола блокнот в тёмном переплёте, отточенный карандаш и складную лупу. Сложив всё во внутренние карманы пиджака, он взглянул на свои наручные часы.

08:08. Значит, на самом деле было 08:12.

Спустившись вниз, он надел тёмное пальто, взял шляпу и вместе с Картером вышел на прохладную улицу Беллмура.

Служебный чёрный автомобиль инспектора стоял у тротуара. Двигатель тихо урчал, выталкивая в сырой воздух клубы пара. Они сели в салон, и машина мягко тронулась с места, шурша шинами по влажной мостовой Милл-Стрит.

Беллмур пробуждался медленно. Город огибал извилистую реку Белл и казался спокойным в утреннем тумане. Одноэтажные дома из потемневшего от времени камня, старая ратуша, церковь Святого Михаила с древним кладбищем, закрытый паб «Белл энд Краун» — всё выглядело мирным. Но Генри знал: в Беллмуре с его восемнадцатью тысячами жителей люди живут поколениями, помня чужие долги, старые конфликты и семейные тайны.

— Что у Хартвеллов с деньгами? — спросил Генри, когда машина выехала за пределы города на северное шоссе.

Картер не ответил сразу. Он переключил передачу, и старенький автомобиль, слегка взвыв мотором, преодолел небольшой подъём перед выездом на Северную гряду. За окнами проплывали последние городские постройки Беллмура — низкие каменные коттеджи с тёмными сланцевыми крышами, палисадники с обнажёнными кустами роз и старая кузница, над трубой которой вился тонкий сизый дымок.

— Прежде чем говорить о деньгах Ричарда, Генри, нам нужно сделать одну быструю остановку, — проговорил Картер, поворачивая руль вправо, к невысокому двухэтажному зданию из потемневшего от сырости песчаника. — Мне нужно взять журнал ночных дежурств и отдать распоряжение Хьюзу.

Автомобиль мягко затормозил около участка Беллмура.

Генри Рид не стал выходить из машины. Он откинулся на кожаное сиденье, поправил воротник пальто и посмотрел сквозь вытертое чистильщиком стекло на Городскую площадь.

Беллмур пробуждался. На противоположной стороне площади старик Уилсон уже отпирал тяжёлый замок своей аптечной лавки, а из дверей пекарни выходил мальчишка-посыльный с корзиной горячих сдобных булок. В этом городке всё казалось застывшим во времени, почти нерушимым. Люди здесь рождались, женились, торговали скотом и умирали на тех же самых улицах, где столетие назад жили их деды.

Дверь участка хлопнула, и на крыльцо вышел Картер. Инспектор на ходу застёгивал плащ, а за ним следовал молодой констебль Хьюз, натягивавший на ходу мокрую фуражку.

Картер сел за руль, стряхнул капли воды со шляпы и завёл двигатель.

— Я велел Хьюзу оставаться на площади, — проговорил Картер, направляя машину по Северному шоссе. — А Миллер уже дежурит у дверей библиотеки в Мэноре. Теперь про деньги Хартвеллов, Генри.

Машина набрала ход, оставляя за собой последние улицы Беллмура.

— Ричард Хартвелл всегда казался богатым человеком, — продолжал Картер, всматриваясь в извилистую дорогу среди вересковых холмов. — Поместье, четыреста акров земли, акции железнодорожных компаний, счёт в лондонском банке. Но содержание Мэнора — это огромная финансовая дыра, Генри.

— Расточительность ради престижа, — заметил Генри.

— На первый взгляд — всё благополучно, — ответил Картер, всматриваясь в узкую дорогу. — Но в городе шептались, что содержание Мэнора обходится в огромные суммы. К тому же его сын Эдвард... Ты ведь знаешь Эдварда?

— Слышал, — кивнул Генри. — Тридцать четыре года, любитель лондонских клубов и жизни не по средствам.

— Именно. Прошлым летом Ричарду пришлось закрыть крупный долг Эдварда в Лондоне. А пару недель назад пошёл слух, что Ричард собирается продать Восточный выгон — четыреста акров земли.

— Продажа земли для Хартвеллов — это серьезный шаг, — заметил Генри. — Семья владела ею веками. Прайс, должно быть, переживал.

— Прайс отдал поместью всю жизнь, — согласился Картер. — А Мэри Белл вчера проболталась, что Ричард собирался уволить Прайса со следующего месяца.

Генри аккуратно зафиксировал эту деталь в памяти. Увольнение. Продажа земли. Финансовые проблемы сына. И некоторое время смотрел в окно автомобиля. За стеклом медленно проплывали мокрые изгороди, фермы и редкие придорожные дома. Туман ещё не успел рассеяться окончательно, и Беллмур постепенно исчезал за ними, уступая место холмам и открытым полям.

— А сам Прайс? — спросил Генри после короткой паузы.

Картер слегка усмехнулся.

— Что именно тебя интересует?

— Его привычки.

— Удивительно скучный человек, — ответил инспектор. — По крайней мере, если верить тому, как он живёт. Встаёт рано, работает до вечера, проверяет счета, обходит территорию. По слухам он посреди недели после работы неизменно идёт в «Белл энд Краун».

— По слухам?

— Его там видят полицейские, которые совершают обход. Говорят, он занимает один и тот же столик у окна, пьет пинту тёмного эля. Потом возвращается в Мэнор.

Генри чуть повернул голову.

— И никто не считает это странным?

— В Беллмуре странным считается скорее человек, который вдруг меняет привычку, — ответил Картер. — Мы маленький город. Здесь знают, кто покупает хлеб по вторникам, кто ходит в церковь по воскресеньям и кто каждый вечер закрывает ставни ровно в девять.

Генри тихо усмехнулся.

— Полезная особенность маленьких городов.

— Иногда, — согласился Картер. — А иногда ужасная.

Генри ничего не ответил.

— А его дочь, Клара? — спросил он.

Картер нахмурился.

— Клара практически перестала общаться с отцом после смерти матери пять лет назад. Вернулась в Мэнор недавно. Говорят, она так и не простила Ричарду то, как умерла миссис Элеонора.

Машина миновала старый каменный мост через реку Белл и повернула к воротам Хартвелл-Мэнора.

Промчавшись по длинной липовой аллее, где мокрые чёрные ветви деревьев переплетались над дорогой, машина затормозила на широкой гравийной площадке перед домом.

Хартвелл-Мэнор встал перед ними во всём своём суровом величии. Трёхэтажное здание из тёмно-серого песчаника выглядело внушительно, но острая наблюдательность Генри сразу отметила признаки упадка: отставшую черепицу на восточном крыле, старую краску на рамах и заросли сорняков по краям гравийной дорожки.

Картер выключил зажигание. Двигатель заглох.

— Мы на месте, — произнёс Картер. — Пойдём, Генри.

Генри Рид вылез из машины, поправил шляпу и глубоко вдохнул влажный воздух. Он не спешил к крыльцу. На секунду Генри задержался на гравии, окинув взглядом фасад дома, окна первого этажа и темнеющий за западным крылом стеклянный купол оранжереи.

Он знал: где-то там, за этими толстыми каменными стенами, скрывается правда. Человек не способен полностью стереть своё присутствие — он всегда оставляет след в паузе, в жесте или в изменении привычного порядка вещей.

Генри поднялся по каменным ступеням крыльца и вслед за Картером переступил порог Хартвелл-Мэнора.

Первый след

Прихожая Хартвелл-Мэнора осталась позади, а вместе с ней — и редкие, неуверенные звуки просыпающегося дома. Коридор первого этажа, застеленный тёмно-синей ковровой дорожкой, глушил шаги, превращая их в едва слышное шуршание. В этом крыле Мэнора пахло не обжитым жильем, а старой дубовой мебелью, воском, застоявшимся печным дымом и холодным, сырым камнем.

Генри Рид шел чуть позади инспектора Картера, внимательно фиксируя боковым зрением каждую деталь. На стенах коридора висели потемневшие от времени гравюры с изображениями видов Суссекса и старые портреты Хартвеллов в массивных позолоченных рамах. На полированном столике-консоли стоял подсвечник с застывшими подтёками стеарина. Ничто здесь не менялось десятилетиями, и всё же в самом воздухе чувствовалось смутное, невидимое смещение привычного порядка вещей.

Перед высокой двойной дверью из тёмного полированного дуба Картер приостановился и повернулся к Генри.

— Констебль Миллер дежурил у двери последние сорок минут, — вполголоса произнёс инспектор. — По его словам, внутрь никто не заходил. Семью я велел собрать в малой гостиной в левом крыле.

Генри молча кивнул. Он достал из внутреннего кармана пиджака свой блокнот в тёмно-кожаном переплёте, отточенный карандаш и складывающуюся металлическую лупу.

— Начнём с порога, Джеймс, — тихо сказал Рид. — Не спеши шагать внутрь.

Картер осторожно взялся за массивную латунную ручку и толкнул правую створку двери.

Библиотека открылась перед ними во всём своём строгом, угрюмом объёме. Это была просторная комната размером примерно восемь на шесть метров с высокими, четырёхметровыми потолками, украшенными потемневшей лепниной. Вдоль всей восточной и северной стен тянулись встроенные шкафы из тёмного ореха, плотно забитые фолиантами в кожаных переплётах. На западную сторону выходило одно высокое стрельчатое окно с мелкими переплётами рам, сквозь которое пробивался тусклый, серый свет ноябрьского утра.

Первым, что ощутил Генри, едва переступив порог, был холод. В комнате было пронизывающе сыро, словно окно оставалось открытым всю ночь. Но стрельчатое окно на западной стене было плотно затворено, а его стекла изнутри покрылись тонкой пленкой испарины.

Вторым был запах. Это была сложная смесь затухающего дубового дыма, старой бумаги, пролитого виски и какого-то иного, совсем легкого аромата — сырой земли, хризантем и сушёной лаванды.

— Свет, — тихо заметил Генри, указывая глазом на стол.

В центре комнаты на массивном письменном столе из махагони всё ещё горела настольная лампа. Её зеленый стеклянный абажур отбрасывал круг мягкого изумрудного света на полированное дерево, скомканные бумаги и хрусталь. В утреннем сером полумраке этот одинокий огонек выглядел странным, чужеродным остатком ушедшей ночи.

В глубоком кожаном кресле за столом, спиной к камину и лицом к двери, сидел Ричард Хартвелл.

Генри Рид не стал сразу подходить к телу. Он остался стоять у порога, заставив себя выдержать паузу в две минуты. Это была его древняя полицейская привычка: дать глазам привыкнуть к геометрии комнаты, а разуму — впитать пространственные связи между предметами до того, как мысли начнут строить первые, опасные теории.

Картер осторожно сделал два шага по восточному ковру, но Генри поднял руку, останавливая его.

— Посмотри на гобелен, Джеймс, — вполголоса произнёс Рид.

На боковой, западной стене библиотеки висел тяжелый старинный гобелен с изображением сцен королевской охоты. Его тёмные, выцветшие нити изображали собак, всадников и раненого оленя. Нижний край этого гобелена, едва касавшийся паркета, слегка, едва заметно дрожал.

Генри подошёл ближе к гобелену, не касаясь его руками. Из-под нижнего края ткани тянуло явственным, пусть и слабым, потоком ледяного воздуха.

— За гобеленом боковой проход? — спросил Рид.

— Да, — Картер нахмурился, вглядываясь в ткань. — Боковая дверь. Она ведёт прямо в оранжерею. Мэри Белл сказала, что этой дверью обычно пользовался сам Ричард или Прайс, когда нужно было пройти в сад, не огибая весь дом через холл. Но Мэри клянётся, что Ричард всегда запирал её на засов перед сном. Он терпеть не мог сквозняков.

— Засов, говоришь? — Генри слегка наклонился. На паркете прямо под гобеленом лежал крошечный сухой предмет.

Рид достал лупу, раскрыл её и осторожно пригнулся. На тёмном дубе паркета лежал одинокий, сморщенный лепесток сушёной лаванды. Он был абсолютно сухим и не имел отношения к оранжерейным живым цветам. Генри аккуратно зарисовал его положение в блокнот, не притрагиваясь руками, и лишь затем распрямился.

— Пойдём к камину, — тихо сказал он.

Камин из тёмного мрамора располагался на южной стене, по правую руку от письменного стола. В его широком зеве на чугунной решётке лежал пепел.

Генри опустился на одно колено перед каминной решёткой.

— Мэри Белл сказала, что вчера вечером она положила сюда четыре тяжелых дубовых полена, — уточнил Джеймс.

— Cухое, плотное дерево… — задумчиво произнес Генри.

Он внимательно осмотрел этот слой золы через лупу.

— В этой комнате ночью был не просто сквозняк, Джеймс, — произнёс Генри, поднимаясь на ноги и вытирая пальцы платком. — Здесь был настоящий аэродинамический коридор. Воздух входил из оранжереи через боковую дверь и уходил прямо в каминную трубу. Поток был настолько сильным, что дубовые полена сгорели дотла за пару часов, а золу выдуло к задней стенке.

— Кто-то оставил дверь в оранжерею открытой? — спросил Картер.

— Или открыл её специально, — отозвался Рид, поворачиваясь наконец к письменному столу. — Теперь посмотри на стол.

Письменный стол из махагони был главным объектом в комнате. На его суконном зеленом покрытии царил порядок, который бывал только у людей чрезвычайно дисциплинированных. Слева лежала стопка гербовых бумаг с аккуратно уложенным сверху перламутровым пенсне. Генри мельком взглянул на верхний лист: это был договор купли-продажи Восточного выгона. Четыреста акров земли. На полях договора были сделаны короткие, размашистые пометки.

Рядом стоял фарфоровый чайник и чашка с недопитым чаем. Чай давно остыл, покрывшись тонкой маслянистой пленкой.

Но прямо в центре стола стояли два хрустальных стакана с толстым, фасеточным дном.

Генри подошёл ближе, держа руки за спиной.

Первый стакан стоял ближе к креслу Ричарда, по правую руку от него. На его дне оставалось около полусантиметра тёмной, янтарной жидкости. Но на хрустальных стенках и на самом дне четко просматривался тусклый, густой осадок микстуры.