Убийство в Хартвелле

Смерть в библиотеке

В Хартвелл-Мэноре тишина никогда не была просто отсутствием звука. За двести лет своего существования этот дом из тёмного, пористого суссекского песчаника научился впитывать человеческие голоса, шаги и вздохи, превращая их в тяжелое, неподвижное молчание. По вечерам, когда южный туман поднимался от реки Белл и густым саваном ложился на холмы вокруг Беллмура, поместье казалось вырезанным из сумерек монолитом, окончательно отрезанным от остального мира.

Без десяти восемь вечера в библиотеке на первом этаже горела только одна настольная лампа с абажуром из зелёного стекла. Её мягкий, почти хирургический свет выхватывал из темноты полированную поверхность массивного письменного стола из махагони, стопку гербовой бумаги, бронзовый колокольчик для вызова слуг и тяжелое кожаное кресло с высокой спинкой.

В кресле сидел Ричард Хартвелл. В свои шестьдесят два года он сохранил прямую осанку человека, привыкшего отдавать приказы и не терпящего возражений. Его седеющие каштановые волосы были гладко зачёсаны назад, а на строгом, испещрённом глубокими морщинами лице застыло выражение холодной, отстранённой сосредоточенности.

Перед Ричардом лежал документ, которому предстояло поставить точку в двухсотлетней истории семьи. Проект договора купли-продажи Восточного выгона. Четыреста акров плодородной земли, соснового леса и старого парка, примыкавшего к поместью.

Ричард аккуратно поднёс к глазам перламутровое пенсне и прочёл параграф, касающийся границ передаваемого участка. Покупателем выступал лондонский девелоперский синдикат, намеревавшийся застроить выгон типовыми виллами. С финансовой точки зрения решение было безупречным: содержание Хартвелл-Мэноре ежегодно поглощало астрономические суммы, крыша восточного крыла требовала капитального ремонта, а счета за отопление и налоги увеличивали брешь в семейном бюджете. Продажа земли давала нужный капитал.

Он не чувствовал сожаления. Сожаление, по мнению Ричарда, было эмоцией слабых людей, не способных смотреть в лицо сухой математической реальности.

Дверь библиотеки, ведущая в центральный холл, тихо скрипнула. В комнату вошла Мэри Белл.

Служанке было пятьдесят восемь лет, и последние тридцать из них она провела в этих стенах. В руках она держала поднос из тёмного дерева, на котором стоял фарфоровый чайник, чашка и небольшой хрустальный графинчик с лекарственной микстурой, которую Ричард принимал от повышенного кровяного давления.

— Я принесла ваш вечерний чай, мистер Хартвелл, — тихо произнесла Мэри, останавливаясь у края стола.

Ричард не поднял головы от документов.

— Положи полешки в камин, Мэри. В комнате сыро.

— Да, сэр. Я принесла дубовые. Четыре хороших, сухих полена. Положить всё?

— Положи всё, — суховато отозвался он. — И можешь быть свободна до утра.

Мэри Белл опустилась на колени перед камином. Сноровистыми, привычными движениями она расчистила кочергой утреннюю золу, уложила на железную решётку четыре тяжелых дубовых бруса и поднесла спичку к сухой бересте. Сухое дерево мгновенно схватилось, и по библиотеке поплыл густой, уютный запах дубового дыма и смолы.

Мэри поднималась медленно, вытирая руки о белоснежный фартук. Она окинула быстрым, внимательным взглядом рабочий стол: два хрустальных стакана с толстым дном, один из них оставался чистым после дневного разговора, поднос с чаем, аккуратную стопку документов.

— Мистер Эдвард у себя в комнате, сэр, — как бы между прочим заметила она. — Он спрашивал, будете ли вы ужинать.

Лицо Ричарда слегка потемнело. Морщина между бровями врезалась глубже.

— Я ясно дал понять Эдварду, что наш дневной разговор окончен. Мне не о чем больше говорить с сыном, пока он не научится распоряжаться собственной жизнью, а не рассчитывать на мой кошелёк. Передай ему, чтобы он не беспокоил меня до завтрашнего утра.

— А мисс Клара? Она вернулась из Беллмура полчаса назад.

— Клара знает, где меня найти, если у неё возникнет желание пообщаться, — отрезанно произнёс Ричард. — Хотя, подозреваю, её молчание устроит нас обоих куда больше. Спасибо, Мэри. Ты можешь идти.

Служанка тихо поклонилась, сделала шаг назад и вышла, мягко прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

Ричард остался один. Настенные часы в углу библиотеки, заключённые в высокий футляр из тёмного ореха, глухо отбивали секунды: тик-так, тик-так.

Через некоторое время в боковую дверь библиотеки, скрытую за тяжелым гобеленом с изображением сцен охоты, постучали. Постучали трижды — коротко и сдержанно.

— Войдите, Джонатан, — не громко сказал Ричард, не отрываясь от бумаги.

Гобелен колыхнулся, и из узкого дверного проёма, ведущего прямо в стеклянную оранжерею, вышел Джонатан Прайс. Управляющий Хартвелл выглядел строгим и подтянутым, несмотря на свои пятьдесят пять лет. На нём был привычный тёмно-серый шерстяной пиджак, идеально выглаженные брюки и туфли на толстой кожаной подошве, которые не издавали почти ни звука при ходьбе.

Прайс держал под мышкой кожаную папку с финансовыми отчётами по поместью. Его лицо, как всегда, напоминало маску из сухой, выбредшей на солнце кожи: ни одна мышца не дрогнула, когда он подошёл к столу.

— Документы по описи имущества готовы, мистер Хартвелл, — произнёс Прайс. Голос у него был низкий, глухой, совершенно безэмоциональный. — Я проверил счета за последний квартал.

— Положите здесь, — Ричард указал рукой на край стола. — Вы говорили с агентом по продаже Восточного выгона?

— Да, сэр. Представитель компании приезжал днем. Он осмотрел территорию.

Прайс на секунду сделал паузу. Эта пауза длилась всего пару мгновений, но человек с острой наблюдательностью замешкался бы на ней.

— Он проявлял особый интерес к территории старого парка, сэр. Там, где находится розарий миссис Элеоноры и старая беседка.

Ричард наконец поднял глаза от договора и снял пенсне. Его взгляд стал холодным и твёрдым, как сталь.

— И что из этого, Джонатан?

— Они намерены снести розарий, мистер Хартвелл. На этом месте планируют проложить подъездную дорогу для строительной техники.

— Это их право, — спокойно сказал Ричард, аккуратно складывая перламутровое пенсне в футляр. — Когда сделка будет закрыта, эта земля перестанет быть нашей заботой. Розарий не приносит дохода, Джонатан. Он требует работы двух садовников и затрат, которые поместье больше не может себе позволить.

Прайс стоял абсолютно неподвижно. Его пальцы, сжимавшие край кожаной папки, чуть сильнее побелели в суставах, но лицо оставалось абсолютно непроницаемым.

— Миссис Элеонора высаживала эти розы лично, сэр, — тихо напомнил управляющий. — Некоторые сорта были привезены из Франции специально для неё. За три года до её смерти...

— Я отлично помню, откуда были привезены эти розы, Прайс! — в голосе Ричарда впервые прорвалось раздражение. Он резко оперся ладонями о стол. — Мне не нужны напоминания о моей покойной жене. И уж тем более я не намерен строить финансовое управление семейным имуществом на сентиментальных воспоминаниях!

Прайс молчал. Он смотрел не на Ричарда, а куда-то чуть в сторону — на книжную полку, где за стеклом в тёмных переплётах стояли собрания английской классики.

— Я понял вас, сэр, — произнёс Прайс безукоризненно ровным, глухим тоном. — Продажа земли состоится на ваших условиях.

— Именно так, — Ричард снова взялся за ручку, давая понять, что тема исчерпана. — И ещё одно, Джонатан. Касательно вашего контракта. Я принял окончательное решение. С первого числа следующего месяца ваш контракт управляющего прекращается. Поместье сокращает расходы. Я выдам вам хорошие рекомендации и выходное пособие за шесть месяцев. Это более чем щедро, учитывая ваши годы службы.

Прайс не моргнул. Его лицо оставалось непроницаемой маской, за которой невозможно было разглядеть ни одной человеческой эмоции. Лишь едва заметное движение желваков на скулах выдало то чудовищное напряжение, с которым он удерживал себя в руках.

— Вы очень добры, мистер Хартвелл.

— Я просто рационален, Джонатан. Поместью нужны перемены, а не старые привычки. Теперь вы можете идти. И заприте дверь оранжереи. Порывы ветра усиливаются, я не хочу, чтобы ночью сквозило.

— Я запру оранжерею, сэр, — отозвался Прайс.

Он развернулся и тихо прошёл к боковой двери. Тяжелый гобелен с изображением сцен охоты на секунду приподнялся, впустив из оранжереи легкий ветерок с ароматом сырой земли, хризантем и сушёной лаванды, а затем снова опустился, закрывая скрытый проход.

Ричард Хартвелл остался в библиотеке один.

Настенные часы в углу глухо отбивали секунды. Разговор с Прайсом не вызвал у Ричарда ни угрызений совести, ни сожаления. Управляющий служил семье четверть века, но поместье приходило в упадок, и удержание на службе человека, мысленно застрявшего в прошлом десятилетии, Ричард считал глупой и непрактичной роскошью.

Он поднялся из-за стола, подошёл к сервировочному столику у камина и налил себе три пальца односолодового виски в массивный хрустальный стакан с толстым дном. Затем он взял небольшой хрустальный графинчик и отмерил в виски чайную ложку прозрачной микстуры от давления, которую ему ежедневно готовил беллмурский аптекарь.

Это был его привычный вечерний ритуал. Микстура должна была успокоить нервную систему и немного снизить давление, а виски мягко сглаживал её сухой, травянистый вкус.

Ричард поднёс стакан к губам и сделал глоток.

На секунду он нахмурился. На самом кончике языка осталась странная, еле уловимая сухая горчинка, похожая на разжёванную косточку дикой вишни или кору миндального дерева. Вкус показался чуть более резким, чем обычно, но Ричард списал это на новую партию трав, из которых аптекарь приготовил снадобье. Он сделал второй, более глубокий глоток, вернулся к рабочему столу и поставил стакан на зеленое сукно рядом с другим стаканом, оставшимся абсолютно чистым с прошлого вечера.

Откинувшись на спинку кожаного кресла, Ричард закрыл глаза.

Его мысли против воли вернулись к собственным детям, чьё присутствие в доме в последние дни превратило Хартвелл-Мэнор в поле бесслышной, но беспощадной войны.

Эдвард... Сын был полнейшим разочарованием. В свои тридцать четыре года он не имел ни профессии, ни характера, ни элементарной ответственности. Избалованный деньгами покойной матери, Эдвард привык жить на широкую ногу в Лондоне, оставляя за собой шлейф карточных долгов и сомнительных знакомств. Сегодняшний дневной разговор в библиотеке был окончательным: Ричард объявил сыну, что прекращает его содержание. Никаких больше выплат. Никаких покрытых счетов. Эдварду было указано на дверь.

И Клара...

При мысли о дочери грудь Ричарда сдавила привычная, сухая боль. Кларе было тридцать один. Умная, сдержанная, с холодным и проницательным взглядом — она была слишком похожа на него самого. И именно поэтому она не могла простить ему то, что произошло пять лет назад в этом самом доме.

Болезнь Элеоноры.

Когда тяжелая форма рассеянного склероза превратила жизнь его жены в непрекращающийся кошмар из боли и беспомощности, Элеонора молила его об одном: прекратить экспериментальное лечение. Насильственные инъекции, мучительные процедуры, возившие её по клиникам Европы, — всё это лишь продлевало её агонию. Элеонора просила позволить ей уйти спокойно, без боли.

Клара стояла у кровати матери и слышала эти просьбы. Она умоляла отца прислушаться к желанию умирающей женщины.

Но Ричард отказался. Пойти на попятную, отказаться от борьбы, пока существовал хотя бы ничтожный шанс на спасение, означало проявить слабость и расписаться в собственном бессилии. Он продолжал лечение до последнего дня, пока сердце Элеоноры не остановилось в страшных мучениях.

Клара считала его палачом. Ричард же искренне верил, что исполнял свой долг мужа — боролся за жизнь жены до самого конца, не имея права самостоятельно решать, когда её жизнь теряет ценность.

«Она поймёт , — подумал Ричард , глядя на пляшущие языки пламени в камине . — Когда - нибудь она поймёт . Именно поэтому я переписал завещание на неё . Поместье должно достаться той , у кого есть воля его удержать . Не Эдварду . Кларе» .

Новое завещание, составленное нотариусом позавчера, лишало Эдварда почти всего наследства в пользу дочери. Ричард не знал, успел ли Эдвард пронюхать об этом, но атмосфера в доме за ужином была натянута как струна.

Дубовые дрова, уложенные Мэри Белл, жарко горели в камине, наполняя библиотеку сухим теплом и густым ароматом смолы.

Джонатан Прайс в 20:15 покинул территорию поместья через служебную калитку и неторопливым шагом направился в сторону Беллмура.

В пабе «Белл энд Краун» было шумно, тепло и пахло элем, трубочным табаком и жареной грудинкой. Постоянные посетители привыкли видеть управляющего Хартвелл-Мэнора по вечерам в середине недели. Прайс сдержанно кивал знакомым фермерам, перекинулся несколькими словесными фразами о погоде и предстоящих заморозках с хозяином заведения, после чего спокойно занял свой традиционный столик у окна. Отсюда открывался вид на всю освещённую редкими фонарями городскую площадь Беллмура. Он неторопливо пил эль, время от времени доставая из кармана тёмный платковый лоскут и протирая и без того чистые стекла своих очков.

В самой же библиотеке Хартвелл-Мэнора с уходом управляющего установилась глубокая, почти осязаемая тишина.

Ричард Хартвелл сидел в кресле перед угасающим огнём. На полированной поверхности письменного стола из махагони рядом с аккуратной стопкой документов стоял массивный хрустальный стакан. Ричард поднёс его к губам, сделал несколько глотков своего вечернего напитка, смешанного с лекарственной микстурой, и поставил стакан на зеленое сукно — прямо рядом с другим хрустальным стаканом, который оставался абсолютно чистым и нетронутым.

Он откинулся на высокую кожаную спинку кресла и прикрыл глаза, ожидая, пока спадёт дневное напряжение.

Спустя несколько минут дыхание хозяина дома изменилось. Оно стало тяжелым, прерывистым, словно человек в кресле пытался сделать глубокий вдох, но не находил достаточно воздуха. Морщина между его бровями врезалась глубже. Ричард слабо повёл плечом, его пальцы судорожно сжались на подлокотниках.

Он попытался приподняться, но тело не послушалось. Рука Ричарда неуверенно слепо полоснула по сукну стола, ища бронзовый вызовной колокольчик. Пальцы на секунду задели гладкий латунный купол, но не смогли удержать его.

Колокольчик соскользнул с края письменного стола и с коротким, глухим звяканьем упал на мягкий восточный ковёр у подножия кресла.

Голова Ричарда Хартвелла бессильно запрокинулась назад. Его глаза оставались открытыми, но взгляд упёрся в тёмный верхний угол комнаты, где на высоких полках стояли старинные переплёты.

Настенные часы в ореховом футляре продолжали отбивать секунды: тик-так, тик-так.

Постепенно пламя в камине стало опадать. Четыре тяжелых дубовых бруса, прогорали, выбрасывая в дымоход редкие языки тёмно-бордового огня.

Ночь окончательно вступила в свои права над югом Англии. Густой ноябрьский туман, поднявшийся от реки Белл, полностью затянул холмы и парк вокруг поместья. Огромный каменный дом погрузился в мрак и безмолвие.

Без четверти одиннадцать в библиотеке появился странный сквозняк. Порыв воздуха с силой ударил в высокие стрельчатые рамы, и где-то в глубине дома, со стороны оранжереи, раздался слабый, еле различимый свист. Тяжелый гобелен с изображением сцен охоты, висевший на боковой стене библиотеки, слегка качнулся, а затем снова замер.

Дым из камина, вместо того чтобы подниматься прямо в трубу, стал слегка прижиматься к полу. Дубовые дрова в камине прогорали с необычной быстротой. Огонь сменился жаром, а затем горячие угли под воздействием ночного сквозняка начали покрываться ровным, плотным слоем белой, невесомой золы.

Температура в комнате стала неуклонно снижаться. Хрустальные стаканы на столе, полированная доска махагони, кожаные подлокотники кресла — всё постепенно впитывало в себя пронизывающий холод.

Около полуночи в коридоре первого этажа раздались шаги. Они были неровными, торопливыми и скраденными. Ручка главной дубовой двери библиотеки беззвучно повернулась.

Кто-то вошёл в абсолютную темноту комнаты, не зажигая верхнего света.

В полумраке библиотеки послышалось тяжелое дыхание. Ночной гость сделал два шага к письменному столу, качнулся и в темноте с силой наступил на что-то твёрдое, лежащее на ковре.

Раздался сухой, металлический хруст. Тяжелый каблук сапога с силой вдавил упавший бронзовый колокольчик в ворс ковра, оставив на его полированной поверхности тёмный ком сырой грязи.

Человек тихо чертыхнулся. В темноте щелкнуло колёсико зажигалки.

Яркий, дрожащий язычок жёлтого пламени на секунду выхватил из мрака пространство у стола: края бумаг, хрусталь, бледную руку, свисающую с подлокотника, и застывшее, неподвижное лицо Ричарда Хартвелла.

Зажигалка дрогнула в пальцах вошедшего. Из его груди вырвался короткий, сдавленный звук — смесь испуга и полного отчаяния.

Кремень погас. В библиотеке снова воцарилась полная тьма.

Затем раздался торопливый, панический стук сапог по паркету, глухой удар о косяк двери и шум удаляющихся шагов, быстро затихших в глубине холла.

После этого в комнате снова установился прежний порядок: мерный стук настенных часов, еле слышное шуршание гобелена и тихое остывание каминной золы.

За окнами библиотеки постепенно посветлело до той особой, предрассветной синевы, которая всегда предшествует сырому осеннему утру. Ноябрьский рассвет пробивался сквозь туман медленно и неохотно.

В шесть часов тридцать минут утра в служебном крыле поместья началась обычная повседневная жизнь.

Мэри Белл проснулась в своей небольшой комнате на первом этаже за кухней. Накинув поверх тёмного платья чистый, накрахмаленный фартук и повязав головной убор, она вышла в служебный коридор. В доме стоял пронизывающий холод. Мэри зажгла масляный фонарь, взяла цинковое ведро с совком и кочергой и охапку сухой бересты для розжига каминов.

Её утренний маршрут не менялся десятилетиями. Сначала нужно было проверить и растопить камин в центральном холле, затем — в малой гостиной, и только после этого — в библиотеке хозяина, чтобы к моменту, когда мистер Хартвелл спустится к завтраку, комната уже была наполнена теплом.

Шаги служанки, глушённые мягкими туфлями, почти не издавали звука на паркете.

Пройдя через полутёмный центральный холл, Мэри повернула в правый коридор, ведущий к библиотеке. Подошла к двери, но на подходе приостановилась. Из-под тяжелой дубовой створки тянуло не просто ночной прохладой — оттуда дул настоящий ледяной сквозняк, несущий с собой сырой запах мокрого камня и застоявшейся оранжерейной земли.

— Неужели мистер Ричард опять забыл закрыть окно? — тихо пробормотала Мэри себе под нос.

Она поставила ведро на паркет и взялась за массивную латунную ручку. Ручка оказалась неожиданно холодной, словно пролежала всю ночь на улице.

Мэри толкнула от себя тяжелую створку.

Дверь бесшумно подалась назад.

Комната была погружена в серые, неуютные сумерки. Единственным источником искусственного света оставалась настольная лампа с зелёным стеклянным абажуром, всё ещё горевшая на рабочем столе, да тусклое утреннее свечение, пробивавшееся сквозь окно.

В библиотеке было холодно, как в склепе.

Мэри сделала два шага внутрь и сразу заметила, что нижний край тяжелого гобелена на боковой стене слегка колышется от потока воздуха, идущего из-за скрытой боковой двери. В камине вместо уютных углей белела ровная, сдутая в сторону пыль.

Но её взгляд тут же переместился к центру комнаты.

Ричард Хартвелл сидел в своём глубоком кожаном кресле за письменным столом. Его фигура казалась абсолютно неподвижной. Голова была сильно запрокинута назад. Правая рука бессильно свисала вдоль подлокотника.

— Мистер Хартвелл? — тихо, с запнувшейся интонацией позвала Мэри.

Ответа не последовало. Настенные часы в углу продолжали отбивать свои ровные секунды.

Служанка сделала ещё шаг к столу. В сером свете утра она разглядела бледное, синеватое лицо хозяина дома и его открытые, застывшие глаза. На рабочем столе стояли два хрустальных стакана. На ковре у ног лежал перевернутый бронзовый колокольчик, на латуни которого темнел ком засохшей грязи.

Мэри Белл не сразу осознала увиденное. Несколько секунд она просто стояла, глядя на застывшие черты человека, которому прослужила тридцать лет.

Затем её пальцы разжались.

Охапка бересты рассыпалась по паркету. Мэри сделала шаткий шаг назад, больно ударилась коленом о цинковое ведро. Металл с оглушительным грохотом покатился по доскам коридора.

— Господи... — вырвался из её груди сухой, прерывистый хрип. — Господи милостивый... Кто-нибудь!

Её крик — тонкий, пронзительный, полный нескрываемого ужаса — взвился к высоким лепным потолкам библиотеки и эхом разнёсся по погружённому в сон Хартвелл-Мэнору.

На втором этаже почти мгновенно захлопали двери. Раздались поспешные, тяжелые шаги, чьи-то тревожные голоса. Дом, ещё минуту назад казавшийся мёртвым каменным истуканом, быстро наполнялся шумом и паникой.

Спустя пятнадцать минут в кабинете полицейского участка Беллмура зазвонил чёрный настенный телефон. Дежурный констебль снял трубку, выслушал сбивчивую речь служанки и тут же отправил посыльного к дому инспектора Джеймса Картера.

В доме, неподалёку от центральной площади Беллмура, инспектор Джеймс Картер только застёгивал пуговицы своего тёмно-серого жилета. Ему было сорок пять лет, и за пятнадцать лет службы в полицейском управлении графства он привык к тому, что по-настоящему дурные вести никогда не приходят в удобное время.

В дверь его коттеджа застучали — резко, торопливо, с той особой отчаянной частотой, которая бывает только у молодых констеблей, принёсших плохую новость.

Картер отставил недопитую кружку чёрного кофе, прошёл через узкую прихожую и отпер засов.

На пороге стоял молодой констебль Миллер. Его велосипед брошенной тушей лежал прямо на мокрой траве палисадника. Парнишка тяжело дышал, а от его тёмно-синего полицейского кителя валил пар в холодном утреннем воздухе.

— Инспектор, сэр! — Миллер сорвал с головы фуражку. — Из Хартвелл-Мэнора... Только что звонила служанка, Мэри Белл. Мистер Ричард Хартвелл... он мёртв, сэр.

Картер даже не зажмурился, лишь чуть сильнее сжал латунную ручку двери.

— Когда его нашли?

— Полчаса назад. В библиотеке, сэр. Мэри Белл зашла растопить камин, а он сидит за столом. Служанка кричит, что он ледяной и не дышит.

— Она сказала что-нибудь ещё?

— Сказала, что в доме холодно, как на улице, сэр, и из библиотеки дует, будто окно выбито. А мистер Эдвард и мисс Клара сейчас там, в Мэноре, подняли всех на ноги.

Картер помолчал две секунды, глядя на туман, стекавшийся по улице к реке Белл. Ричард Хартвелл был самым влиятельным и богатым человеком в округе. Человеком с железной хваткой, тяжелым характером и целым списком тех, кто мечтательно желал ему скорейшей кончины — начиная от собственного сына и заканчивая увольняемыми слугами. Любая ошибка в первые часы расследования в таком доме могла стоить Картеру карьеры.

— Миллер, — твёрдо произнёс инспектор. — Садись на велосипед, дуй в Мэнор. Никого не впускать в библиотеку. Ничего не трогать. Если мистер Эдвард попытается зайти — встань в дверях и не сходи с места. Я буду через двадцать минут.