Контракт на доверие

Марк.

Закрыв за собой дверь кабинета, я подошел к окну, повернувшись спиной к двери, потому я не смогу смотреть ей в глаза, не смогу держать лицо, не смогу даже дышать ровно, потому что в глубине души хотелось заорать, разгромить этот кабинет в щепки, вырвать провода из стен, разбить стекло и броситься вниз, лишь бы найти выход из этой ловушки. Мне казалось, что если я повернусь и увижу ее, то я сломаюсь, рухну на колени, умоляя о прощении за то, что собираюсь сделать, за то предательство, за ту боль, которую я должен был причинить ей своими руками.

Заявление, подписанное, лежало на столе.

А я просто идиот, который стоит у окна и придумывает себе красивые объяснения собственной беспомощности, называет поражение защитой, называет капитуляцию жертвой, и внутри от этих мыслей становилось ещё хуже, потому что я не знал какая из этих версий правда, та где я защищаю её или та где я просто не нашёл другого выхода и теперь прячусь за красивыми словами.

Сопливый мальчишка, который позволил чувствам взять верх над разумом, который забыл, что в этом мире нет места для любви, когда на кону стоят деньги, власть и репутация. Надо быть жестче, повторял я себе, пусть ничего не знает, пусть ненавидит меня, пусть будет от меня так далеко, чтобы у меня не было соблазна приехать и вымаливать у нее прощения, пусть забудет меня, пусть найдет другого мужчину, который сможет дать ей то, чего я не могу, пусть нарожает ему кучу детей и будет счастлива, даже если это счастье будет без меня, и от этих мыслей я разозлился настолько, что хотелось кричать, потому что я не мог себе представить ее с другим, не мог представить, что она будет смеяться, целоваться, любить кого-то другого, и это убивало меня.

Я уже сделал выбор.

И не имел права сейчас его отменять.

Пусть Макс заберет себе часть компании, пусть получит кресло, подпись, сделки, влияние, пусть отец думает обо мне что угодно, я переживу это, я переживу даже необходимость ежедневно видеть рядом с собой человека, которого ненавижу, если это позволит Авроре спокойно уйти отсюда и начать новую жизнь, в которой никто не будет обвинять ее в том, чего она не совершала.

Я только не знал, как пережить ее ненависть.

Именно ее я боялся больше всего.

Дверь тихо открылась, и я напрягся всем телом, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

— Марк, ты... вы хотели, чтобы я зашла? — тихо и неуверенно спросила она, переступая порог.

Господи.

Даже сейчас она запнулась на этом чертовом «ты» и «вы», будто еще не знала, какое место между нами ей теперь разрешено занимать.

Я продолжал смотреть в окно.

— Да, — ответил я холодно, всё ещё стоя к ней спиной.

Собственный голос показался мне чужим, холодным и сухим, почти таким же, каким я разговаривал с подчиненными во время неприятных совещаний.

Я услышал, как она подошла ближе, потом остановилась.

— Что-то случилось? — осторожно спросила она.

Я сглотнул.

— На столе лежит документ, прочтите его, пожалуйста, — глухо произнес я.

Она ничего не ответила, и я услышал только тихий стук ее каблуков по полу.

Один шаг.

Еще один.

Я представлял, как она берет заявление, как смотрит на него, как начинает читать, и мне пришлось заставить себя не обернуться.

Соберись, Марк.

Так будет лучше для нее.

Так будет безопаснее.

Ты делаешь это ради нее.

Я повторял это про себя снова и снова, словно молитву, хотя сам прекрасно понимал, насколько чудовищно звучит эта логика, когда речь идет о женщине, которую ты любишь.

Да, я ее любил.

Наверное, именно сейчас я впервые позволил себе произнести это слово полностью, без попыток спрятать его за сексом, симпатией, влечением или каким-нибудь другим удобным объяснением.

Я любил ее.

И именно поэтому сейчас должен был уничтожить все, что между нами было.

— Марк... — голос Авроры дрогнул, и я услышал, как она снова перечитала документ, словно надеялась, что неправильно поняла написанное.

— Что это значит? — растерянно спросила она, и я уже хотел повернуться и сказать, что дело не в ней.

Хотел развернуться, подойти к ней, забрать это заявление, разорвать его на куски и сказать, что Макс может забрать себе компанию, кресло, акции, подписи, сделки, все что угодно, лишь бы она вышла из этого здания целой и невредимой.

Но я уже знал, что если расскажу ей правду, она попытается остаться.

Она будет спорить.

Она будет искать решение.

Она может пойти против Элеоноры, против отца, против Макса, но они все равно доберутся до нее, и тогда весь тот план, который я построил за последние часы, рассыплется, а вместе с ним рассыплется и ее жизнь.

Поэтому я должен был сделать то, чего мне хотелось меньше всего на свете.

Я должен был стать для нее тем самым человеком, которого она сможет возненавидеть настолько сильно, чтобы больше никогда не захотеть ко мне вернуться.

— Там же ясно все написано, Аврора. Вы уволены. С сегодняшнего дня. И я бы хотел, чтобы вы покинули здание в ближайшее время, — сказал я, чувствуя, как каждое слово режет мне горло.

Она несколько секунд молчала, и я слышал, как она тяжело дышит.

— Но... за что? — спросила она, и в ее голосе было столько растерянности, столько боли, столько непонимания, что у меня перехватило дыхание, и она сделала шаг вперед, и я слышал, как она приближается, как она пытается понять, пытается найти в моей спине ответ, и я хотел повернуться и сказать ей, что она ни в чем не виновата, что это не ее вина, что это я не смог защитить ее, что это я оказался слабым, что это я предал ее, но я не мог, я не имел права.

Я не ответил сразу.

— Решение принято, — твердо ответил я.

— Кем? — переспросила она.

Я промолчал.

— Тобой? — в ее голосе мелькнула слабая надежда.

Я стиснул зубы.

— Да, — прошептал я.

— Почему? — выдохнула она.

Я почувствовал ее взгляд на своей спине и вдруг понял, что физически не могу больше стоять к ней спиной, потому что это было еще хуже, чем посмотреть ей в лицо.

Я медленно повернулся.

Аврора стояла возле стола, держа заявление обеими руками, и смотрела на меня так, словно надеялась, что я сейчас рассмеюсь, скажу, что это какая-то идиотская ошибка, что документ оказался на столе случайно и вообще кто-нибудь срочно должен объяснить мне, какого черта происходит.

Ее глаза встретились с моими, и я едва не сломался, но тут дверь снова открылась.

— Да не мучай ты девочку, Марк. Скажи ей все прямо, — сказал Макс, заходя в кабинет.

Я почувствовал, как внутри меня мгновенно поднялась ярость.

Макс вошел в кабинет совершенно спокойно, словно находился у себя дома, и без приглашения прошел к дивану, усаживаясь так расслабленно, будто пришел посмотреть спектакль.

— Макс, выйди, — рыкнул я.

— Зачем? — невинно удивился он.

Он посмотрел на Аврору, потом на меня и усмехнулся.

— Самое интересное только начинается, — лениво протянул он.

Я сжал челюсти.

— Я сказал, выйди, — тихо произнес я.

— А я думаю, что Авроре будет полезно услышать правду, — усмехнулся он в ответ.

— Ты не имеешь права...

— Имею, — перебил он меня, лениво откидываясь на спинку дивана. — Ты ей ничего не объяснил, поэтому объясню я, раз уж ты так стесняешься.

Аврора перевела взгляд на него.

— Что он должен мне объяснить? — растерянно спросила она.

Макс улыбнулся.

— Ты же не думала, что такая история закончится свадьбой, правда, лисичка? — насмешливо спросил он.

— Макс, заткнись, — прорычал я.

— Мой дорогой братец сейчас пытается сохранить остатки своего достоинства, а ты мешаешь ему своей искренностью, — продолжил Макс. — Он бы никогда не выбрал тебя, Аврора, ему бы никто не позволил... Ты же не глупая девочка и прекрасно понимаешь, что такой, как ты, с ним не место.

Хотелось убить его. Хотелось схватить за горло и держать, пока он не задохнётся.

— Это неправда. — я произнес это слишком быстро, что даже не сразу понял, что сделал.

Макс вопросительно посмотрел на меня.

Черт.

— Тогда скажи ей сам. — сказал Макс, хлопая себя по карману пиджака.

Я почувствовал, как сердце ударилось о ребра.

Аврора смотрела прямо на меня.

Она повернулась к нему, потом снова ко мне, и слёзы уже катились по щекам. Я видел, как в ее глазах постепенно появляется страх.

— Марк... — попросила она совсем тихо.

— Аврора… — начал я, и слова не шли, потому что не было правильных слов, совсем, ни одного, и то что выходило было не складным и не честным и не похожим на то что я хотел сказать.

А я хотел.

Господи, как же я хотел.

Я хотел сказать ей, что Макс лжет, что я люблю ее, что все происходящее сейчас какая-то чудовищная ошибка, что я найду способ все исправить, что мне плевать на компанию и отца, что я заберу ее отсюда и больше никому не позволю решать за нас.

— Прости…Так нужно. — сказал я, мысленно чувствуя, как буду гореть за это в аду, и сжал кулаки сильнее, надеясь успокоиться и привести себя в прежнее состояние, хотя руки уже слегка тряслись.

Она замерла. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Я видел, как по ее щекам снова покатились слезы, и в этот момент мне захотелось умереть.

— Тебе выплатят все положенные деньги, включая премию за командировку, — механически произнес я.

Я предложил ей деньги.

Идиот.

Как будто ее чувства можно было закрыть премией.

Как будто можно было компенсировать всё, что между нами было, несколькими цифрами в расчетном листе.

Она резко подняла голову, и я увидел, как ее взгляд меняется, как в нем проступает что-то такое, что я никогда не видел в ней… ненависть, чистая, холодная, всепоглощающая ненависть ко мне, и она смотрела на меня так, как будто я был самым отвратительным существом на земле, как будто я был тем, кто заслуживает смерти.

— Мне не нужны твои деньги, — бросила она.

— Это часть твоего контракта, — упрямо ответил я.

Она подошла ко мне, остановилась совсем близко, и закрыла глаза.

А потом ударила меня.

С такой силой, что у меня зазвенело в ушах, а на щеке вспыхнула острая, обжигающая боль, но я не отстранился, я стоял и смотрел на нее, и я чувствовал, что заслужил эту пощечину, что она имела право ударить меня, что я заслуживал гораздо большего, я заслуживал, чтобы она убила меня, я стоял и смотрел на нее, и в моей голове была только одна мысль: пусть наказывает меня, пусть бьет и кричит, пусть Макс видит, что я выполнил условия нашей сделки.

— Ты просто жалкий трус, — сказала она, и ее голос был тихим, но в нем было столько ненависти, столько горечи, что у меня перехватило дыхание.

— Ты сделал мне больно, и теперь ты просто выбрасываешь меня. Ненавижу тебя. Ненавижу. Я думала, что ты другой, но ты такой же, как и он, — ее голос срывался на крик.

— Вы с ним одинаковые, — сказала она, бросая заявление мне в грудь.

Бумага упала на пол.

Я смотрел, как она разворачивается, как она выходит из моего кабинета, как дверь закрывается за ней, и я стоял и смотрел на эту закрытую дверь, и я чувствовал, как внутри меня все рушится, как мир вокруг меня исчезает, и я остаюсь один в этой пустоте, и я хотел броситься за ней, схватить ее за руку, прижать к себе так крепко, как только мог, целовать каждую ее слезинку, но я не мог.

— Ну что ж, — протянул Макс, поднимая заявление с пола. — Наша лисичка отрастила когти. Смачно она тебе залепила, мне в свое время такого приза не досталось. Но знаешь, это было красиво.

— Элеонора будет довольна. Каково это, Марк? Потерять всё? Девушку, часть компании? Ах да, я этого не узнаю, ведь я не такой слабак, как ты. Наверное, отец сделал неверный выбор, когда поставил всё на тебя. Таким слабакам, как ты, нет места в бизнесе, Марк, — ехидно усмехнулся он.

— Заткнись. Я сделал, как ты просил. Отдавай флешку и пошёл отсюда, пока я тебе не врезал, — сказал я, глядя на него так, что он на секунду даже перестал улыбаться.

Макс поднял руки.

— Спокойно, сделка есть сделка, — примирительно протянул он.

Сказав это, он положил флешку на стол, взял заявление и направился к двери.

— Пожалуй, я сам отнесу это в отдел кадров. Так будет надёжнее, — бросил он напоследок и вышел.

Когда дверь закрылась, несколько секунд я просто стоял, глядя на флешку.

Потом перевел взгляд на дверь.

Она ушла. Действительно ушла.

Я больше не выдержал.

Стул полетел в сторону и с грохотом ударился о стену, папки одна за другой слетели со стола, бумаги разлетелись по полу, бился кулаками в стену, пока на костяшках не пошла кровь, кричал так, что голос сорвался.

— Ты сам потерял её. Ты сам её прогнал! — кричал я в пустоту.

Я кричал снова и снова, уже не пытаясь сдерживаться.

Аврора.

Я вышла из кабинета Марка и только у самых дверей поняла, что перестала нормально дышать, потому что воздух будто застрял где-то в груди и никак не хотел проходить дальше, а перед глазами все плыло так сильно, что я несколько раз моргнула, пытаясь заставить себя увидеть коридор, знакомый ресепшен, свой стол.

Открыв ящик, я начала складывать вещи в сумку, причем делала это настолько торопливо, что дважды уронила телефон, потом едва не забыла кошелек, а зарядку вообще пришлось вытаскивать из розетки дрожащими пальцами, какие-то бумаги, которые вообще не имели никакого отношения к моей жизни в этот момент, но руки почему-то продолжали механически собирать вещи, словно я просто закончила обычный рабочий день.

— Прекрасно, Аврора, ты же знала, что так и будет, — пробормотала я себе под нос, пытаясь не разрыдаться прямо над ящиком.

Я нервно усмехнулась, но вместо смеха из горла вырвался какой-то жалкий всхлип, и я тут же отвернулась, почувствовав, как слеза снова скользнула по щеке, и резко вытерла ее ладонью.

— Соберись, — сказала я себе почти шепотом.

— Просто соберись и выйди отсюда, — повторила я, стискивая зубы.

Я держалась.

Это было моей единственной задачей пока я шла по коридору к лифту, держаться, просто держаться. Я дошла до лифта, нажала кнопку, и смотрела на свои руки, которые дрожали, и я чувствовала, как внутри меня нарастает эта невыносимая, раздирающая боль, которая начинается где-то в груди и растекается по всему телу.

И когда двери лифта открылись, я вошла внутрь и оказалась одна.

Только тогда я разрыдалась, тихо, сдавленно, прикрывая рот ладонью, чтобы никто не услышал, чтобы никто не увидел, как я разваливаюсь на части, как я превращаюсь в ничто, в пустоту, в жалкое, никому не нужное существо, которое поверило в красивую сказку и получило пощечину, самую жестокую, самую болезненную, самую унизительную пощечину, которую только можно было получить.