Контракт на доверие

Марк.

Почти два месяца.

Почти два месяца прошло с того утра, когда я собственными руками подписал заявление об увольнении Авроры. Последние два месяца я функционировал скорее как механизм: отчёты пишутся, а совещания проходят по расписанию, и снаружи всё выглядело хорошо, судя по реакции окружающих, как трудоголизм высшей пробы, как человек, который настолько предан делу, что забывает уехать домой, и я не разубеждал никого в этом, потому что объяснять правду было значительно сложнее.

Правда была в том, что дома было хуже.

Дома была кухня, где мы готовили новогодний ужин, и теперь эта кухня была просто кухней, где я иногда варил кофе. Диван в гостиной был тем диваном, на котором она уснула в новогоднюю ночь, теперь же это был просто диван, предмет мебели.

Поэтому я не ехал домой.

Я оставался в кабинете, спал на диване, иногда прямо за столом, положив голову на руки, спал по несколько часов, просыпался и снова смотрел в отчёты.

Мой отец был рад такому рвению.

Он ходил по офису и улыбался, как малое дитя, когда видел меня и Макса вместе на совещаниях, он думал, что мы наконец-то помирились, что мы стали командой, что его мечта о том, чтобы его сыновья работали вместе, наконец-то сбылась, и я смотрел на его счастливое лицо и чувствовал, как внутри меня поднимается волна злости, потому что я ненавидел Макса с каждой секундой всё сильнее, я терпел его присутствие, едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в горло за то, что он разрушил всё, что у меня было.

Мы редко общались с Максом, только при отце, и я старался не смотреть на его самодовольное лицо, не слушать его рассуждения о бизнесе, которые шли вразрез с моими мыслями о том, как надо вести дела. Он воспользовался полученной властью с удовольствием, начал вмешиваться в крупные проекты, требовать доступа к документам, присутствовать на переговорах, спорить с руководителями отделов и раздавать советы там, где их никто не просил, и я с каждым днём всё чаще ловил себя на мысли, что ещё одна его фраза о том, как нужно вести бизнес, и я просто выйду из переговорной, сяду в машину и уеду куда-нибудь.

Почти два месяца, всего два гребаных месяца, а я чувствовал, как будто прожил целую вечность, как будто я состарился на десять лет, как будто из меня выкачали все силы. Я чувствовал, что хочу сдохнуть, что я хочу просто перестать существовать, но я не мог. Просто лежал в своей пустой квартире и смотрел в потолок, и думал о ней, о том, что она, возможно, плачет, ненавидит меня, или она уже нашла кого-то другого, и от этой мысли я чувствовал, как внутри меня поднимается такая волна боли и ревности, что я готов был кричать, но я просто лежал и смотрел в потолок, и чувствовал, как время тянется бесконечно долго, и каждая секунда длится вечность.

За эти два месяца я так и не вернулся к Элеоноре, хотя отец несколько раз довольно прозрачно намекал, что ситуацию ещё можно исправить, что помолвку можно восстановить, что отношения с семьёй партнёра иногда требуют определённой гибкости, что Нора по-прежнему заинтересована в браке и что для компании это будет выгодно.

Я выслушивал всё это молча, а потом говорил одно и то же: что я не женюсь на ней.

Отец злился.

Наверное, после всего, что я уже отдал, мне хотелось сохранить хотя бы одну вещь, которую я мог выбрать сам.

Смешно, правда.

Я сохранил себе право не жениться на женщине, которую не любил, и отдал единственную женщину, которую действительно любил.

Великолепный бизнесмен.

С алкоголем всё получилось ещё проще.

Я никогда особенно его не любил, всегда относился к нему спокойно, мог выпить бокал вина на ужине или пару бокалов виски после тяжёлого дня, следил за питанием, тренировками, режимом сна и вообще довольно неплохо умел контролировать себя, пока однажды не понял, что контроль больше ни на что не влияет.

Первый стакан оказался просто способом уснуть. Второй помогал не думать.

А потом я перестал считать.

Иногда я пил дома, иногда в кабинете, иногда перед совещанием, когда понимал, что мне предстоит несколько часов слушать Макса, и в какой-то момент сотрудники начали замечать, что их начальник стал раздражительным, резким и слишком часто смотрит на часы, словно сам ждёт окончания собственного рабочего дня.

Пятница была такой же, как все остальные дни, то есть никакой, серой, без начала и конца, просто очередной блок времени, который надо было пережить. Я сидел над отчётом, который перечитывал уже, кажется, в четвертый раз, хотя за все четыре раза не смог запомнить ни одной цифры. Я смотрел и думал ни о чём, точнее, об одном и том же, о том же, о чём думал последние два месяца.

Я потер виски и откинулся в кресле, медленно провел ладонью по лицу и посмотрел на часы.

Двадцать три минуты десятого, но домой ехать не хотелось.

Цифры расплывались.

Я взял ручку, сделал какую-то пометку, перечитал её и понял, что написал одно и то же число дважды.

— Господи, Марк, соберись, — пробормотал я себе под нос, раздраженно бросая ручку на стол.

В этот момент дверь кабинета открылась, без стука или со стуком, я не услышал. Я поднял голову, готовый увидеть кого угодно из сотрудников, которые иногда задерживались, но увидел Андреса.

Он закрыл за собой дверь и несколько секунд просто смотрел на меня, переводя взгляд со стакана на мою помятую рубашку, потом на раскрытые папки, а затем снова на моё лицо.

— Хреново выглядишь, товарищ, — сказал Андрес, плюхаясь на диван напротив моего стола и сразу же наливая себе бокал виски из почти опустевшей бутылки, которая уже несколько дней стояла у меня под рукой.

— Я в курсе, — ответил я грубо, не поднимая глаз от бессмысленного отчёта, в котором цифры давно уже плыли перед глазами, но Андрес, как всегда, не обратил на мою резкость никакого внимания, лишь прищурился, глядя на бутылку.

— Мне кажется, или в прошлый раз тут было больше? — сказал он с лёгкой усмешкой, явно намекая на то, как быстро я опустошаю запасы.

— Это новая, — ответил я спокойно, поднимая свой полупустой бокал, чтобы он мог убедиться, и сделал ещё один глоток, чувствуя, как алкоголь на мгновение притупляет ту постоянную, ноющую боль.

— Я, конечно, слышал об изменениях в вашей конторе, но чтобы так… — продолжил он весело, делая глоток и наблюдая за мной поверх бокала.

Я снова уткнулся в бумаги, надеясь, что этот разговор закончится сам собой, однако Андрес явно не собирался уходить.

— Зачем ты пришёл? — спросил я холодно, потому что настроения шутить с другом, пусть даже самым близким, у меня сегодня особо не было.

— Хотел немного похвастаться, — совершенно серьёзно ответил он, откинувшись на спинку дивана, и в его голосе впервые за весь вечер появилась неподдельная гордость. — У меня родилась дочь.

Я поднял глаза и несколько секунд просто смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то слабо дрогнуло, не зависть, нет, скорее странное, далёкое эхо того, чего у меня самого никогда не будет.

— Поздравляю, — сказал я, заставляя себя поднять на него взгляд. — Извини, подарка не подготовил.

Андрес только махнул рукой.

— О да, ничего страшного, можешь не дарить мне яхту до следующего месяца, я потерплю, — отмахнулся он.

Я впервые за весь вечер усмехнулся, и это оказалось настолько непривычным ощущением, что я сам почти удивился собственной реакции.

— Как назвали? — спросил я.

— Алессия, — тихо произнес он.

Он произнёс это имя с таким выражением лица, будто только что сообщил мне о рождении новой звезды, и я невольно задержал на нём взгляд, потому что никогда не видел Андреса таким спокойным и одновременно счастливым.

— Красивое имя, — кивнул я.

— Лилиан выбирала, кстати, она передавала тебе привет, — сказал он, улыбнувшись.

— Добился своего всё-таки, — сказал я, и в голосе впервые за долгое время появились почти дружелюбные нотки.

Андрес посмотрел на меня поверх стакана и театрально вздохнул.

— Если не считать того, что я ночую в гостиной на диване, а не под боком любимой женщины, то да, но ты знаешь, есть к чему стремиться, — ответил он весело, пожимая плечами.

— Ты заслужил, — усмехнулся я. — Я бы вообще тебя на порог не пустил, — заметил я уже без прежней грубости, скорее в шутку.

— Марк, я был на родах, — возмутился он, поставив стакан на подлокотник. — Мне кажется, за это мне должны были простить все мои прошлые грехи.

Я тихо рассмеялся.

— Это зависит от того, сколько их было, — хмыкнул я.

— Не будем портить прекрасный вечер статистикой, — легко отпарировал он.

Я снова улыбнулся, и несколько секунд в кабинете было почти спокойно, настолько спокойно, насколько вообще могло быть в моей жизни сейчас.

Потом Андрес замолчал.

Он поставил стакан на столик, посмотрел на меня внимательнее и несколько секунд молчал, словно подбирал правильные слова.

— А ещё, — наконец произнес он, — у меня недавно был один очень занимательный разговор.

Я медленно поднял взгляд.

— И? — переспросил я.

— С одной очень прекрасной дамой, — сказал он медленно, явно проверяя мою реакцию, и он не ошибся.

Внутри меня словно что-то оборвалось.

Я перестал двигать пальцами, которыми до этого машинально перелистывал страницы отчета, и почувствовал, как тело мгновенно напряглось, хотя внешне постарался сохранить прежнее спокойствие. По коже пробежала предательская дрожь, потому что мы оба прекрасно знали, о ком именно идёт речь.

— Она звонила тебе? — спросил я, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски стал ниже.

Андрес несколько секунд смотрел на меня, словно решал, насколько сильно хочет сейчас издеваться над моим самообладанием.

— Да, — коротко кивнул он.

Я опустил глаза на свой стакан.

Виски уже почти не оставалось, лёд давно растаял, напиток стал тёплым и каким-то безвкусным, и я вдруг поймал себя на том, что сжимаю стакан настолько сильно, что побелели пальцы.

— И? — не выдержал я.

— Мы виделись, — ответил он.

Марк.

Я провел ладонью по лицу и тихо спросил:

— Она что-нибудь говорила обо мне?

Андрес откинулся на спинку дивана, покрутил стакан в пальцах и посмотрел на меня с улыбкой. Он явно знал гораздо больше, чем собирался сказать.

— Немного… — сказал он и замолчал.

— И что именно? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

— Поэтому я и пришел, — сказал Андрес уже серьезнее, поставив стакан на столик. — Что случилось, Марк?

Я промолчал.

Он несколько секунд изучал мое лицо, а потом добавил:

— И если ты сейчас начнешь втирать мне какую-нибудь дичь про сокращение штата, оптимизацию расходов и внезапное изменение корпоративной стратегии, я сейчас же уйду.

Мне хотелось сказать ему, что он лезет не в свое дело, что все уже закончилось, что Аврора уволена, что решение принято и что обсуждать здесь больше нечего. Только Андрес был моим другом, и, наверное, впервые за два месяца мне действительно захотелось перестать держать все внутри.

Я поднял на него глаза.

— Что ты хочешь от меня услышать, друг? — спросил я тихо.

Андрес резко поднялся с дивана.

— Что? Ты меня спрашиваешь? — удивился он.

Я лишь промычал что-то невнятное, глядя в свой бокал.

Он начал ходить по кабинету, явно пытаясь не сорваться. Я видел, как менялось его лицо, потому что он постепенно складывал в голове те куски информации, которые до этого казались ему совершенно несвязанными между собой.

— Я пытаюсь понять, почему малознакомая девушка почти в слезах звонит мне и спрашивает, не найдется ли у меня работа, — сказал он, остановившись возле окна.

Я опустил глаза.

— Я подумал, что, может, у вас какая-то реорганизация, поэтому помог ей, чем смог, — продолжил Андрес, снова повернувшись ко мне. — А потом я немного покопался в новостях и узнал, что ваша контора, как она там называется…

— «ИнсайтМедиаГрупп», — сказал я автоматически.

— Да вот это вот, — махнул он рукой, — выиграла огромный тендер, подписала контракт с Киоши, и даже, о чудо, поставила у руля нового второго генерального директора, которым, насколько я понимаю, стал твой брат, которого ты терпеть не можешь, так? — уточнил он.

Я кивнул.

— Так вот, — Андрес снова сел и теперь смотрел на меня без улыбки. — Я последний раз спрошу, Марк, какого чёрта у вас тут случилось?

Я посмотрел на него и понял, что больше не хочу придумывать объяснения.

— Ты действительно хочешь знать? — спросил я.

— Я уже приехал сюда вечером в пятницу и выпил твой виски, — сухо ответил он. — Теперь ты обязан рассказать.

Я невольно усмехнулся.

— Хорошо, — выдохнул я.

Я откинулся в кресле и на несколько секунд закрыл глаза.

И я рассказал ему всё. Абсолютно всё. Про Комореби, про ту чертову флешку, про то, как Нора украла данные из моего облака, про Макса и его ультиматум.

Андрес молчал до самого конца, не перебивал меня, не задавал вопросов, только время от времени делал глоток виски и смотрел куда-то перед собой. И от этого молчания мне становилось еще тяжелее, потому что я прекрасно понимал: он сейчас собирает в голове всю историю целиком. И мне почему-то очень хотелось услышать от него хоть что-нибудь, любую фразу, которая позволила бы мне почувствовать себя человеком, совершившим сложный, вынужденный поступок, а не последним идиотом на этой планете.

Когда я закончил, в кабинете повисла тяжелая тишина. Андрес долго смотрел на меня, поставил бокал на столик и медленно провел ладонью по подбородку.

— Очень занимательный рассказ, — сказал задумчиво Андрес, глядя на меня поверх бокала.

— Ну давай, скажи что-нибудь приободряющее, давай, — усмехнулся я, ожидая хоть какого-то слова поддержки.

— Я скажу, что ты полный идиот, Марк. Таких сказочных… долбое… кхм-кхм… идиотов ещё поискать надо, — произнёс он, слегка смягчая последнее слово, но смысл оставался прежним.

— О, спасибо, друг, ты всегда найдешь нужные слова, не знаю, что бы я без тебя делал, — раздраженно произнес я, сделав глоток.

— Да пожалуйста, обращайся, — ответил он совершенно серьезно, после чего снова взял свой бокал.

Я несколько секунд смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, хотя злиться на Андреса было бессмысленно, потому что он говорил то, что я и сам повторял себе каждую ночь.

— Сам-то... — произнес я, отставляя бокал. — Напомнить тебе, как ты просил меня за Лилиан?

Андрес замер.

Я почувствовал, как накопившееся за последние месяцы напряжение начинает вырываться наружу, и остановиться уже не получалось.

— Девушка пришла ко мне еле живая. Ты попросил меня помочь ей, я помог, дал работу, а потом выясняется, что она беременна, — резко произнес я и поставил бокал на стол.

Андрес отвел взгляд.

— Беременна, Андрес! — повторил я уже громче, чувствуя, как голос начинает дрожать от злости. — И весь офис, включая мою тогдашнюю невесту, считал, что этот ребенок от меня. Знаешь, сколько я тогда выслушал? Сколько я получил дерьма от Норы, от отца и от сотрудников, которые уже успели придумать обо мне половину биографии? — продолжил я, повышая голос.

— Я не знал, — начал он, — это было вынужденно, ситуация была…

— Вынужденно?! — я почти засмеялся. — А ты думаешь, у меня был большой выбор, когда я сидел в переговорной и Макс объяснял, что произойдёт с Авророй, если я скажу нет? Ты думаешь, мне хотелось видеть, как она плачет? Думаешь, я каждый вечер после этого спал спокойно, потому что сделал правильный выбор?

Мы оба выдохлись почти одновременно, и в кабинете снова повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только тихим тиканьем часов. Я откинулся в кресле, закрыв глаза, и почувствовал, как злость медленно сменяется привычной, ноющей пустотой.

— Не тебе меня судить, друг, — сказал я уже тише.

Я снова взял бокал, но пить уже не хотелось, поэтому просто держал его в руке, ощущая холод стекла ладонью.

Несколько секунд мы молчали, пока Андрес наконец не заговорил.

— Она уезжает, Марк, — сказал он тихо.

Я поднял глаза.

— Что? — переспросил я.

— Аврора, — спокойно пояснил он, — я устраиваю её в издательство в Сан-Секвойе, она уедет в конце месяца.

Я медленно кивнул, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжалось.

— Да, пожалуй, так будет лучше... для нее, — глухо произнес я.

Последние два слова дались мне тяжелее всего, потому что я уже несколько недель повторял их себе практически каждый день, и на секунду мне самому захотелось в них поверить, потому что если она уедет, если между нами будут сотни километров, если она начнет новую работу, познакомится с новыми людьми, привыкнет к новой жизни, тогда, возможно, когда-нибудь она перестанет вспоминать меня.

Андрес внимательно посмотрел на меня.

— А для тебя? Что будет лучше для тебя, Марк? — прямо спросил он.

Я отвернулся к окну, смотрел на огни города внизу и думал, что на этот вопрос у меня не было ответа, последние два месяца вообще не думал о том, что будет лучше для меня. Я думал о виски, и об отчётах, и о том, как пережить следующее совещание с Максом, но не о том, что будет лучше для меня, потому что это казалось вопросом из другой жизни, из той, которая была до того разговора в переговорной.

— Она меня ненавидит, думает, что я ее бросил, потому что она мне надоела, — сказал я хрипло.

Андрес помолчал несколько секунд и потом спросил тихо:

— А ты? — тихо спросил он.

Я посмотрел на него.

Он уже знал ответ.

Наверное, я тоже знал его с той самой минуты, когда впервые понял, что мне хочется видеть ее рядом не как сотрудницу, и даже не как женщину, которая случайно оказалась в моей постели после слишком большого количества алкоголя, а как человека, с которым я хочу просыпаться, спорить из-за какой-нибудь ерунды на кухне, ехать куда-нибудь на выходные, возвращаться домой после тяжелого дня и слышать ее голос, потому что рядом с ней даже самый обычный вечер приобретал смысл.

— Я люблю её, — сказал я.

Слова повисли между нами, простые, но при этом совершенно бесполезные, когда я сам сделал все возможное, чтобы женщина, которую я люблю, больше никогда не захотела меня видеть.

Андрес опустил глаза и тихо выдохнул.

— Тогда тебе придется выбирать, Марк, — серьезно произнес он.

Я усмехнулся.

— Опять выбирать, — горько усмехнулся я.

— Да, опять, — сказал он, и в его голосе появилась легкая улыбка. — Выбор, ответственность, последствия, контроль, стратегия, планы на пять лет вперед, отчеты, совещания, инвестиции, сделки... Ты всю жизнь строил вокруг себя систему, в которой каждое действие должно иметь понятный результат, и куда тебя это в итоге привело?

Я усмехнулся.

— Ты можешь оставить все как есть и больше никогда к ней не лезть, дать ей спокойно уехать, позволить ей построить новую жизнь и самому продолжить жить здесь, в этом кабинете, среди отчетов, попивая виски, пока однажды ты не поймешь, что прошло десять лет, — сказал он уже серьезнее.

Андрес поставил бокал на стол и на несколько секунд задумался.

— Подумай, у меня есть пара идей, как можно попробовать все устроить, и да, они будут неприятными и потребуют времени, потому что сейчас ты связан по рукам и ногам, — добавил он.

Он подошел к столу, взял свою куртку и некоторое время молча смотрел на нее, словно собирался уходить, затем снова повернулся ко мне.

— Я прекрасно понимаю тебя, Марк, — продолжил он мягче.

— Мне тоже пришлось выбирать, — тихо произнес он, — и я долго считал, что деньги, карьера, положение, репутация, все эти вещи имеют огромную цену.

Я молчал.

— Я оставил Лилиан на полгода, — повторил он тихо, — и она никогда меня за это не простит полностью, сколько бы времени ни прошло, сколько бы я ни пытался исправить последствия, сколько бы раз ни говорил ей, что тогда не понимал, что делаю. И она будет права. Я сам выбрал сначала то, что казалось важным, потом понял, что выбрал неправильно, и пришлось выбирать снова. И вот я теперь сплю на диване в гостиной и считаю это лучшим местом на земле.

Он на секунду улыбнулся.

— А потом появилась Алессия, — сказал он, и его лицо смягчилось.

Я посмотрел на него.

Андрес улыбался, и в этой улыбке было столько спокойствия, которого я давно не чувствовал внутри себя, что мне стало почти завидно.

— Знаешь, когда я беру ее на руки, я понимаю одну простую вещь: деньги, власть, должности, акции и все эти наши красивые цифры в отчетах, это такая херня, Марк, — сказал он совершенно спокойно, — маленькая, смешная, бесполезная херня, если тебе вечером некому сказать, что ты пришел домой.

— Ты решил стать моим психологом? — хмыкнул я.

— Боже упаси, — фыркнул он, — мне хватает Лилиан, чтобы каждый день получать бесплатный курс повышения квалификации по женской психологии.

Я впервые за долгое время рассмеялся, пусть всего на несколько секунд, и Андрес, заметив это, тоже улыбнулся.

— Если что, я на связи, у тебя есть неделя, — сказал он, уже выходя из кабинета, — и Марк...

Он задержал взгляд на мне.

— Не позволяй страху принимать решения за тебя, — бросил он напоследок и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Дверь закрылась.

Я остался один посреди огромного кабинета, где на столе лежали документы, рядом стоял недопитый бокал виски, за окном мерцали огни Нордхавена, а в голове впервые за два месяца появилась мысль: если я действительно люблю ее настолько, насколько сам себе в этом только что признался, у меня оставалась ровно неделя, чтобы решить, способен ли я наконец перестать быть человеком, который всю жизнь выбирает то, что от него требуют, и впервые сделать выбор самостоятельно.