Дневник бабушки: инструкция по взрослению Часть 1

Глава 1. От 0 до 10

Кухня всегда служила ей кабинетом. Не потому, что в зале они с мужем вечно друг другу мешают – нет. Просто здесь, между мерным басом холодильника и запахом чабреца из чашки, мысли ложились на клавиши ровнее.

Десять лет назад, увлёкшись генеалогией, она в очередной раз убедилась: сухие даты и имена из архивов – лишь скелет. Мышцы и кожу дают только рассказы живых. Вот почему сейчас, сидя на кухне, она вплетала яркие нити хроники в семейное древо – чтобы внуки не спотыкались о белые пятна там, где когда-то стучали живые сердца.

«Я родилась через 13 лет после Победы в начале декабря. Имя выбирали из двух возможных: или папиной мамы, или маминой. Победил, как всегда, мужчина. Мой выход в светлый мир задержался на целых две недели, наверное, не хотела покидать тёплое насиженное место. Но врачи так не считали и пытались вытащить упрямицу наружу. С тех пор на моём затылке осталась отметина – шрам, который приходилось маскировать пробором, когда мама заплетала две косички в школу.

Себя в раннем детстве знаю только по фотографиям. На одной полугодовалая малышка с круглыми от удивления глазами, с перевязочками на голых ногах, в нарядном платье сидит на стуле. Платье белое в тёмный горох с кокеткой и воланами по горловине и подолу. Есть ещё одна любимая, где мне года два. Выгляжу настоящей пацанкой: из-под юбочки спускаются наперегонки рейтузы, чулки собрались гармошкой, воротник тёплого свитера съехал набок. Выражение лица при таком наряде самое ангельское, как и сложенные ладошки.

Мои родители снимали комнатушку в частном секторе, но через год после пополнения в семье папе от работы дали большую комнату в коммунальной квартире под крышей трёхэтажного дома, который строили пленные немцы.

Воспоминания как короткие вспышки молнии перед глазами. Вот в комнате у входной двери на деревянном сундуке лежит женщина и дрыгает ногами, словно перевëрнутая букашка. Теперь я знаю, что так защищалась мама от папы, когда они ругались.

Вот встаю на край выдвижного ящика шкафа, чтобы достать мамину помаду с верхней полки и, не удержавшись, падаю на пол. Две недели в белых валенках прыгаю по комнате на здоровой ноге, потому что на подвёрнутой – больно.

Вот я аккуратно вырезаю для куклы плотный квадратный лоскуток из маминых новых голубых рейтуз, которые нашла внизу шифоньера.

Вот мечусь в жару на раскладушке со свинкой, пытаюсь выбраться из духоты ватного детского одеяла, которым накрывает меня мама в машине скорой помощи. Это чувство детского бессилия и страх задохнуться остались на долгие годы, пока мама не объяснила, что так защищала слабый организм дочери от заразы.

После паротита я заболела менингитом и попала с мамой в инфекционное отделение больницы, где родилась. Папа передал мой любимый томатный сок, а я, не дожидаясь пока он согреется, залпом выпила полный стакан и неожиданно пошла на поправку.

Вот прижимаю к худенькой детской груди гуттаперчевую куклу Арину и представляю, что кормлю. Чувствую холод гуттаперчи и неловкость до мурашек, хотя в комнате никого нет.

До трёх лет со мной дома сидела сначала мама, потом папина сестра, которую он вызвал из деревни. Так у меня появилась «мама Таня». После года работы методистом в детском саду, мама определила туда же и меня. Ходили на работу пешком мимо клуба трамвайного парка или по-народному «Трампарк». Чуть дальше «Трампарка» иногда встречали вереницу одинаково одетых малышей, которые шли гуськом, держась за полы одежды впереди идущего. Вид напротив не скрашивал унылого впечатления: полуразрушенный забор колхозного рынка, переходящий в пустырь с бурьяном. Стоило пройти неприглядную середину пути, чтобы оказаться в садике им. Саши Филиппова, где с весны до поздней осени работал прокат машинок и лошадок для детворы. Здесь же была вторая остановка маршрута трамвая и мой садик.

Недалеко от садика на пригорке стояло ясельное здание, но я уже выросла из младенцев, поэтому попала сразу в младшую группу.

Надо мной – домашней и стеснительной – взяла шефство девочка небольшого роста, крепкого телосложения, бойкая, с хитрым прищуром карих глаз. Я так оторопела от её напора, что сначала называла не по имени, а «тётя». Галя, так звали мою верную подружку, стала проводником в детсадовской жизни. Конечно, потом были и другие подруги, но первое впечатление самое сильное и запоминающееся. Маму перевели из методистов в воспитатели нашей группы. Поставили в смену с опытной Анной Михайловной.

Дома я ела плохо, а в садике сметала всё, что давали. Совсем не хотелось, чтобы нянечка выливала что-то за шиворот. Рыбий жир, который полагался перед обедом, беспрекословно набирала в рот и сглатывала лишь с ложкой супа, чтобы не ощущать противный вкус. Компот из сухофруктов служил настоящим лакомством, а, если в чашку случайно попадали груши, то это считалось большим везением. От младшей группы на память осталась цветная фотография в шарике. На ней девочка со стрижкой каре в шерстяном оранжевом платье с мишкой в руках. Платье, как и причёска, – маминых рук дело.

В средней группе полюбила, когда на ужин в тарелку с гречневой кашей половником наливали кипячëное молоко с пенкой. Ещё завидовала тем детям, кто оставался в саду на ночь. Спальня «ночной группы» помещалась в зале для утренников. Стеклянные верхние створки дверей закрыты белыми занавесками, что только усиливало интерес. Выделение слюны вызывал рассказ о ржаных горбушках, натëртых чесноком с солью, которыми угощала воспитанников ночная нянечка в синем халате. Статус позднего и единственного ребёнка не давал мне никаких шансов на это приключение.

В нашей старшей детсадовской группе бушевали любовные страсти. Все девочки сохли по Костику – худенькому, невысокому, курносому мальчику, с вихром волос вместо чёлки. А он со своей большой харизмой «бегал» только за Ирой – дочкой маминой сменщицы. Она, как и я, имела статус «поздней и единственной», но на этом сходство кончалось. Для своего папы Ира стала младшей и любимой дочерью в его третьем и последнем браке. Девочка пошла в отца: высокая, кареглазая, симпатичная. Кроме того, она прошла горнило яслей, закалилась и была не по годам активной и смелой. Ирина пользовалась авторитетом у ровесников, и у воспитателей. На зимних утренниках она играла Снегурочку. Лишь однажды, когда Ира болела, роль досталась мне. Гордость жгла изнутри огнём и вырывалась наружу – хоть прикуривай. Моя вторая мечта сбылась. Первая – танцевать гопак в красивом украинском костюме, мягких красных сапогах и венке с яркими лентами – сбылась ещё в старшей группе.

Как и многие девочки, я тайно завидовала Ириному успеху у Костика. Они часто уединялись в «тёмной», где хранились скатанные постели в ячейках, и стояли сложенные раскладушки для дневного сна. Отдельных спален тогда не было, поэтому нянечка расставляла высокие и низкие складные лежаки в игровой части группы. Мне нравилось спать повыше, откуда можно невзначай опустить руку соседу на раскладушке пониже. Этот сценарий вечно крутился в голове, но так и остался в мечтах.

Вход в кладовую закрывали до пола драповые шторы с маленькими дырочками-глазками. К самой удобной из них выстраивалась девчачья очередь из любопытных и страдающих. За порядком следила девочка, которая часто оставалась в ночной группе и пользовалась доверием Иры. Она знала слова модной песни о любви и напевала: «Пароход белый-беленький, чёрный дым над трубой. Мы по палубе бегали – целовались с тобой». Я вставала в очередь на подглядывание, но ничего не видела из-за темноты.

Но я, всё-таки, дождалась своего триумфа. Как-то вечером, когда большинство детей уже разобрали, Костик начал бегать за мной между столами по группе. Страшно было, что догонит, и я истерически смеялась от радости.

Когда одна семья соседей уехала, мы заняли их площадь. Оставшаяся семья с двумя детьми жила в смежных комнатах с балконами. У нас получились две раздельные. Меньшая по размеру с восточной стороны стала папиным кабинетом. Туда перенесли коричневый дерматиновый диван с высокой спинкой и откидными валиками по бокам, письменный стол, китайскую розу в кадке, радиолу «Минск-58» и мою детскую кроватку. Большая прохладная комната с никелированной кроватью родителей под шёлковым покрывалом, увенчанного стопкой подушек, шифоньером и круглым столом превратилась в зал. Здесь по праздникам собиралась шумная компания. Папины друзья приносили переносной проигрыватель. Соседей тоже звали. Дядя Ваня трудился на заводе слесарем, его жена, тётя Клава, работала на Главпочтамте, в киоске. Они воспитывали сына Шурика и дочку Лену. Весной, когда сходило половодье, мы переезжали на речном трамвайчике на противоположный берег. Взрослые и дети играли в волейбол, бадминтон, вышибалы, собирали ландыши в лесу и дикий щавель на лугу. Какой вкусной казалась окрошка из ломтиков картошки, молодой редиски, яиц и зелёного лука, которую заливали сладковатым бочковым квасом из бидона. Для пикантности добавляли кусочки вяленой рыбы или варёной колбасы.

Хотя наши семьи имели разный статус и доход, тётя Клава, ловко используя кредиты, раньше нас сменила старую мебель на модную полированную и купила телевизор. Мой папа не признавал кредитов, поэтому купил мне на день рождения подростковый фотоаппарат «Смена-8». Сначала я расстроилась, но потом обрадовалась: наконец, буду пользоваться чудо-прибором в коричневом блестящем кожаном чехле. У папы он всегда болтался на шее для удобства во время фотографирования. Он ответственно и серьёзно относился к каждому своему увлечению. Для занятия фотосъëмкой, например, накупил кучу принадлежностей: от аппарата для распечатки фотографий до устройства для просмотра негативов. Надежды иметь красивый приборчик рухнули, когда папа достал бумажный аналог для начинающих, по которому он и обучал. Зато, в старшей школе я сама проявляла плёнку, печатала фото подружки под красной лампой и даже глянцевала.

Первое собеседование я проходила в семь лет с хвостиком при зачислении в одну из престижных школ. Мой папа, который везде учился только на пятёрки, возлагал большие надежды на свою дочь. Так в старшей группе он сам учил меня читать по букварю с картинками. Слоги я уже усвоила, настала очередь слов.

Сижу в зале за круглым столом передо мной раскрыт букварь. Отчётливо помню картинку: украинская хата с соломенной крышей, плетень и пара быков в упряжке, чуть ниже – красивые ярко-жёлтые бусы. Под каждым рисунком своя подпись – бы-ки и бу-сы. Папа еле сдерживаясь в сотый раз спрашивает: « Какой первый слог?» Я читаю: «Бы». Буря миновала. Второй тоже называю правильно: «Ки». Папа одобрительно кивает и осторожно интересуется: «Что вместе получилось?» Тут меня словно замыкает и я уверенно выдаю: «Бусы». Благодаря папиной целеустремлëнности читать я научилась бегло для своего возраста.

После выпуска из садика родители выбрали школу с английским уклоном. В комнате, куда приглашали детей с родителями, за длинным столом сидела приёмная комиссия из тëть и толстого лысого дяди. Мама присела на стул, а я прошла одна к столу, чтобы ответить на вопросы. Точность ответов влияла на выбор буквы класса. Следом проверяли чтение. Коленки дрожали от страха, но читала без запинки. По результатам проверки я прошла в «А».

Родители первого класса «А» очень заботились о будущем своих чад. Они уговорили Зинаиду Никаноровну не уходить на пенсию ещё 4 года. Для меня моя первая учительница – классический образ. Синий строгий костюм с белой блузкой и чёрным бантиком в тон шиньона, уложенного в косу. Над ушами волосяные завитушки-завлекалки, которые смешно пружинили, когда она сердилась. Остроносые туфли на каблуке-шпильке органично завершали противоречивый характер аса начальной школы.

У Зинаиды Никаноровны был свой проверенный способ установить дисциплину в классе. На уроках это – огромная самодельная деревянная указка. Фабричные не выдерживали её энергетики – ломались. После перемены до входа в класс она командным голосом строила нас в шеренгу, и мы нарезали круги по рекреации вокруг кадки с пальмой. Шагали в затылок под ритм каблука и команды: «Левый, левый! Раз, два, три!» Остальные два класса – уже за партами, а мы всё ещё «успокаиваемся» в коридоре. Если вдруг в полной тишине послышится шёпот или вздох облегчения, то для учителя это – сигнал начать новый круг. Муштра – ничто по сравнению с её фантазией. Так вместо «пятёрок» на тетради штамповала красные звёздочки с серпом и молотом по центру. На новогодние праздники подарки получали не в кульках, а в матрёшке, сарафан которой натягивался на литровую банку из папье-маше или в большом оранжевом колпаке-морковке из листа ватмана.

Три года с гордостью чеканила шаг на конкурсе строевой песни «Бескозырка белая, в полоску воротник » в первом ряду с конца. Во втором классе мы всем составом ходили на танцы в клуб водников. Это было старенькое деревянное здание с кинозалом, гардеробом и удобствами на улице. Внутри этих удобств прошло очное знакомство с нецензурной лексикой, которую на стене написала чья-то заботливая рука. Шёпотом на ухо передавали тогда девочки друг другу впечатления от прочитанного.

После третьего класса на летних каникулах ездила на стадион «Спартак» для занятий в бассейне-лягушатнике. Обещали освоение стиля кроль за три месяца. Я уже барахталась по-собачьи, но научиться кролю – это всё равно, что сблизить город и деревню. К августу детей в секции обучили движениям рук и дыханию по отдельности, а мне срочно захотелось в пионерский лагерь от папиного института, где я ни разу не была. Немного помучилась сомнениями и бросила уроки плавания ради поездки.

Папа работал в институте, который разрабатывал нефтяное месторождение в области. К сборам я подошла ответственно: уложила вещи в маленький папин командировочный чемодан и взяла сухой паёк в дорогу. Протрясло всех ещё на полпути. «Синичка», как называли меня за худобу, в миг склевала бутерброды с колбасой. Дефицитную Московскую полукопченую мама покупала, выстояв огромную очередь в гастрономе. В автобусе познакомилась с двумя сёстрами- погодками, с которыми попала в один отряд. Вожатой нашего пионерского месяца была молодая девушка Оля.

Начались лагерные будни. С энтузиазмом новичка я ворвалась во все мероприятия сразу: от конкурса чтецов до конкурса на лучший рисунок. Снова пошли лавры за стих о Ленине и портрет сутулого Бармалея.

Как-то раз Оля повела наш отряд в поход. По дороге набрели на дикие яблони. Все налетели, как саранча, на плодовые деревья. Предупреждения вожатой мы пропускали мимо ушей. Последствия набега на дички вскоре дали о себе знать. Живот прихватывало не в то время и не в том месте. Несколько раз неприятности с ускоренным метаболизмом случались в туалете.

Грязные трусы я аккуратно сворачивала и укладывала на дно чемодана. Моё признание перед вожатой решило бы проблему, но страх оказаться не в фаворе победил. По наивности я тогда не знала про тайну, которая становится явной.

Однажды живот скрутило ночью, когда все спали. В кромешной темноте деревянного барака я добежала до выхода и второпях не могла найти дверной крючок. Неладное почувствовала внизу. Столько позора свалилось за моё десятилетие впервые.

В корпусе отряда из всех девочек выделялась одна – старшая сестра нашей ровесницы. У неё начался уже пубертат с физиологическими признаками. Королева Шантеклера, как мы её называли между собой, в тихий час вставала на кровати и спускала трусы. Так она показывала малявкам, кто здесь главный. Активность выскочки, которую хвалят, особенно раздражала, и она не чаяла как-нибудь насолить мне.

На следующий день ко мне подошла вожатая и велела показать чемодан. Я приоткрыла крышку, и нос скривился от кислого противного запаха. Рядом стояла довольная Шантеклера и смеялась. Оля ровным голосом отправила меня с грязным бельём в умывальник, а ябеду строго отчитала.

Умывальник – это длинный ряд подвесных рукомойников с общим жëлобом для слива и крышей на случай дождя. Я старательно, как учила мама, тëрла ржавые пятна на трусах. Вместо пятен стиралась кожа на костяшках пальцев. Вода из рукомойника смешивалась со слезами облегчения, что всё закончилось. В лагерь с тех пор я не ездила.

Глава 2. До 18 весны.

В коммуналке старших братьев и сестёр мне заменяла соседская дочка. Лена родилась на три года и восемь месяцев раньше меня. Она была младшей в своей семье. Светло-русые густые волосы заплетены в две косы, на лбу – пышная чёлка. Глаза не распахнутые, но красивые, серо-зелёного цвета, в плотном обрамлении ресниц. Курносый нос в веснушках и улыбчивые губы придавали бесшабашность её образу.

Шикарные косы быстро отрезала тётя Клава, да ещё и присыпала дустом, когда нашла вшей в голове дочери после бассейна. Тогда я тоже заразилась ими. Моя мама пошла другим путём: вычёсывала насекомых при каждом мытье волос. Лена уже ходила в школу, а я только собиралась, поэтому отращивала косу по маминому хотению.

В школе в то время было два выпускных класса – 8-й и 10-й. Неоконченное среднее давало возможность получить профессию в училище или техникуме, а 10-й класс – поступить в институт. Лена училась средне, поэтому ушла в кулинарное училище. У неё началась взрослая жизнь, а я стала её верным Санчо Пансой.

Я с восхищением глазела, как она ловко наводила стрелки и разъединяла накрашенные ресницы ювелирно заточенной спичкой. Подготовка начиналась именно с этой спичечной пики. Чем тоньше остриё, тем изящнее выглядит стрелка. Процесс требовал терпения и спокойствия, чего у Лены хватало с избытком. После она разбавляла жидкостью тушь в коробке. По инструкции это была вода, которая в форс-мажорных обстоятельствах превращалась в слюну. Пластиковая щёточка погружалась в чёрное густое месиво, и взмахом руки тушь снайперски наносилась на ресницы. В бой за красоту строя вступала подготовленная спичка для разделения особо слипшихся волосинок. Если бы в то время были социальные сети, Лена давала бы мастер-класс по макияжу. Потом эти визуальные уроки мне пригодились в старших классах. Виртуозности я так и не достигла, помешала торопливость и недостаток практики.

Когда я перешла в пятый класс, школа переехала в современное трёхэтажное здание, недалеко от моего дома, на улицу ближе к Волге, Пугачёвскую. Теперь можно было дойти за 10 минут небыстрым шагом.

Слава хорошего чтеца наступала на пятки и меня часто включали в торжественные мероприятия. Так было и на открытии городского театра юного зрителя, где группа пионеров читала поздравления в стихах. Эйфория зашкаливала: не каждому поручат выступать перед зрительным залом с большой сцены. Выхожу довольная за кулисы и натыкаюсь на режущий, как осколок стекла, взгляд «лысого дяденьки». Он хватает меня за руку и шипит. Оказывается, в порыве самолюбования я отбарабанила свой текст и высунула язык. Как такое случилось, до сих пор не знаю, но гордыни поубавилось, точно, после встряски директора.

Нашим классным руководителем назначили молодую, немногим за 30, учительницу математики, которая вышла из декрета. Юлия Леонидовна, как человек математического склада, любила чёткость и порядок. Всю скопившуюся педагогическую энергию расписала по плану и направила на создание крепкого во всех отношениях детского коллектива.

Самым обидным словом, которое я слышала от неё, было «идиоты». Обычно Юлия Леонидовна вставала между рядами, опиралась костяшками пальцев на противоположные парты и начинала отчитывать ровным голосом. Хотелось съëжиться и исчезнуть от холодного язвительного тона. Математику я любила и учила, но боялась, когда повышали голос. Видимо, сказались папины ежедневные проверки уроков. Чтобы избежать очередной выговор за невнимательность, я шла зимой навстречу маме по тёмной дороге. Несмотря на жуткую трусость, выбирала из двух зол меньшее.

Однажды уверенная, что справилась без ошибок, я оставила гуттаперчевую фигурку мальчика на книжном шкафу. На самом деле подставила его под смертельный приговор. Папа нашёл неточность, здорово рассердился, схватил куклу и швырнул на пол. Бедный мальчик погиб – разлетелся на кусочки. Мне пришлось омывать его останки слезами. После этого случая, я стала встречать маму после второй смены.

Пионерский отряд 5 «А» класса носил имя испанского лётчика Рубена Ибаррури. Девиз звучал, как угроза: «Не знаешь — научим! Не хочешь — заставим! Позорить отряд никому не дадим! » В начальной школе я уже побывала командиром октябрятской звёздочки, руководила пятью одноклассниками. Меня выбрали на классном часе председателем Совета отряда, куда входили 3 звеньевые. Раз в неделю я ходила на заседание Совета дружины – пионерскую элиту школы. Там каждый председатель получал задание написать план работы на месяц, а потом обязательно сдать отчëт о выполнении. Вот где нашлась благодатная почва для расцвета моих творческих способностей. Я цветными карандашами разукрашивала титульный альбомный лист, клеила аппликации по теме липовых мероприятий. Талант к сочинительству опережал по качеству оформительский, быстро расправил крылья и успешно поддерживал меня три года.

Как всякий порядочный отряд, мы завели нестандартных размеров альбом в дерматиновом коричневом переплёте. В развёрнутом виде он занимал весь школьный стол. Сюда писали о значимых событиях в классе. Своего рода летопись. За оформление отвечала редколлегия из трёх человек. Две девочки, которые красиво рисовали принцесс, и один мальчик с другом для гендерного равновесия.

Пионерская жизнь совсем не мешала Амуру пускать свои стрелы. В начальной школе симпатия сводилась к дëрганию кос и щипкам впереди сидящих за партами одноклассниц. В средней появились другие методики обольщения. Так начало созревания у мальчиков привело к повальному увлечению фотографией. Фотографировал каждый третий. Чаще исподтишка, когда предмет симпатии даже не подозревал. Качество таких снимков, конечно, не студийное, но запечатлённые моменты пригодились для ведения летописи.

С энтузиазмом мы, девочки, готовились к праздникам внутри класса. До общешкольных вечеров мы ещё не доросли. Придумывали развлекательную программу. Всем нравились игры «ручеёк» и «стулья». Уверена, что не только девочки, но и мальчики с нетерпением ожидали начало игры. Стулья расставляли по кругу, на которые садились девочки, и только один оставался пустым. Сзади, вальяжно опираясь на спинки, выстраивались кавалеры. Кто оказался за свободным стулом старался незаметно подмигнуть однокласснице и переманить к себе. Задача же другого игрока – удержать всеми силами спутницу, остановить от опрометчивого решения. Иногда злишься, когда всматриваешься всеми силами в сторону общего фаворита, а он выбирает не тебя. Или тот, что сзади мелкий, но старается изо всех сил придержать. Вот уж верно: « А тот, кто нравится, тот не в меня влюблён...»

Стоило одному мальчику обратить внимание на популярную в классе девочку, как он становился предметом страсти всех остальных. На моей памяти таких общих любимцев в девчачьем стане было трое. В разное время каждый из них пользовался особым расположением. И только одному удалось сохранить привлекательность на все школьные годы. От начальных классов до выпуска.

Рем – гремучая смесь армянской по отцу и грузинской по матери крови. Из-за него возникали недопонимания и обиды среди лучших подруг. Один раз мы не общались с Мариной К. всё лето, хотя жили рядом. Только в конце августа, в её день рождения, я сделала первый шаг к примирению. Столько благодарности в глазах подруги, я не видела никогда. Ей тоже тяжело далось вынужденное расставание. А помог мне понять и простить банальный подростковый прыщ, который высыпал на лбу мелкими, как наждачка бугорками. Мама повела меня к врачу, который отправил в вендиспансер к кожнику. Белая, как разведённый мел, жидкость только подсушивала, а не решала проблему. Болтушку готовили фармацевты в аптеке. Очередной раз мы пришли заказать, и я подошла к витрине напротив с готовыми препаратами. Марина с детства мучилась кожными проблемами и пользовалась гормональным средством для облегчения зуда. Я часто видела у неё тюбик с этой мазью и уговорила маму купить и попробовать. Как я была счастлива, когда лоб очистился, на радостях плюнула на обиду, купила подарок и пошла на авось.

С Ремом мы жили в одном дворе, но на разных улицах. Выходя во двор, я часто взглядывала на его окна кухни и спальни. Вдруг он смотрит. По нему вздыхали и мои дворовые подружки, что учились в нашей школе на параллель младше. Одна из них жила в доме Рема, но в другом подъезде, а вторая – в квартире напротив нашей. Я часто бывала в гостях у Лены. Трёхкомнатную квартиру дали её дедушке – военному в отставке. Бабушка, Любовь Михайловна, учитель русского и литературы на пенсии, занималась домашним хозяйством. Их дочь – Ада с мужем Витей работали инженерами. Они часто ездили в командировку в Москву и привозили своей единственной дочке импортные игрушки. С какой завистью и восхищением я смотрела на розового пупсика в блестящей красной сумке – переноске. Тогда только появилась мода на маленьких куколок. Его одежда, горшок, бутылочка– всё казалось таким настоящим.