- -
- 100%
- +
Напротив — Кевин.
Но не тот, который остался там, в спальне с электрическим светом. Другой. Волосы убраны назад, на плече — плащ с серебряной пряжкой. Одежда, которая помнит триста лет. Он улыбается, и в этой улыбке нет привычной насмешки. Только тепло. Берёт мою руку — его пальцы сухие и горячие, как натопленная печь.
— Потерпи ещё немного, любовь моя. — Он кивает в окно. — Видишь за холмом? Поместье брата Маркуса. Скоро будем. Ты с ним познакомишься. Он примет тебя как родную. И отец скоро подъедет,через неделю. Ты освоишься.
Я слышу свой голос — но он чужой, ниже на полтона, с тягучими гласными:
— А если я не понравлюсь твоему отцу?
Кевин смеётся. Смех мягкий, но в нём проскальзывает что-то собственническое.
— Ты само очарование. Само чудо.Как ты можешь кому-то не понравиться?
Он целует мои пальцы, и этот жест такой старомодный, такой *неправильный* для него, что у меня внутри всё сжимается.
***
Поместье встречает сыростью камня и запахом цветущий роз. Слуги выстраиваются в шеренгу, но я их не вижу — взгляд приклеен к фигуре на крыльце.
Маркус.
В таком же камзоле, как у брата, но тёмно-зелёном, почти чёрном. Волосы до плеч — такие же, как у Кевина, но если у того они светлые, то эти черны, как вороново крыло. Гладко выбрит, и от этого лицо кажется слишком открытым, почти хищным.
Он подаёт руку, помогая выйти. Его пальцы смыкаются на моём запястье чуть крепче, чем нужно. На долю секунды дольше, чем диктует этикет.
— Рад приветствовать вас в своих владениях, леди Мария. — Он склоняет голову, затем подносит мою руку к губам. — Брат.
Целует.Губы сухие и холодные, но взгляд… взгляд прожигает. Внутри него — голод. Не тот, что у Кевина, когда он смотрит на еду. Другой. Животный, изучающий. Он смотрит так, будто уже знает, как пахнет моя кожа под корсетом.
Я смотрю на него в ответ, и где-то на периферии сознания мелькает мысль: *я забыла о женихе*. Кевин кашляет. Коротко. Резко. Словно щелчок хлыста.
***
Комнаты, отведённые мне, утопают в синем бархате. Служанка расшнуровывает корсет, и я наконец могу вздохнуть полной грудью. Подхожу к зеркалу.
В отражении — не я.
Полные плечи, тонкая талия, глаза цвета неба. Та самая женщина, чей портрет висит в спальне ,в изголовье кровати Маркуса.
*Почему её портрет висит у Маркуса в подземелье,она же девушка Кевина?*
Мысль тонет в тревоге.
***
Сон ломается, как стекло.
Я оказываюсь в саду, но переход был таким резким, что перед глазами всё плывёт. Сирень пахнет так сильно, что кружится голова. В руках — книга, но я не помню, чтобы её открывала. Где-то в глубине дома звучит пианино.
Музыка влечёт. Шаги сами несут меня на звук.
Гостиная залита солнцем. Маркус сидит за клавесином. На нём нет камзола — только белая рубашка, расстёгнутая наполовину, открывающая ключицы и тёмные завитки волос на груди. Сапоги до колен блестят в свете свечей. Он не смотрит на меня. Пальцы летают по клавишам, извлекая музыку, от которой в горле встаёт ком.
Я рассматриваю его без стыда. Смотрю, как движутся мышцы под тканью, как он запрокидывает голову на трудных пассажах.
— Нравится представление? — голос низкий, с хрипотцой. Он всё ещё не смотрит.
Я вздрагиваю, как уличенная воровка.
— О да… это прекрасно.
Смущение обжигает щёки. Я смотрю в пол, разглядывая трещины на паркете. Когда поднимаю глаза — он уже не играет. Сидит, откинувшись на спинку, и смотрит в упор. Взгляд тяжёлый, немигающий.
— Играете?
— Немного.
— Покажете.
Я сажусь рядом. Край скамьи тёплый от его тела. Пальцы дрожат, когда я касаюсь клавиш. Звук получается фальшивый, деревянный.
Он встаёт у меня за спиной. Я чувствую жар его тела через ткань платья. Его руки ложатся поверх моих — широкие ладони, длинные пальцы. Кожа у него горячая, сухая.
— Не торопитесь. Надо нежнее.
Голос — прямо в ухо. Губы почти касаются мочки. Пальцы ведут мои, заставляя скользить по клавишам мягче, тягучее. Его грудь прижимается к моей спине, и я чувствую, как быстро он дышит. Или это у меня перехватило дыхание?
— Кевин опять уехал к отцу. — Его голос — просто констатация факта, но в ней сквозит что-то ещё. — Вы не сердитесь. Свадьба отложилась на месяц. Но настоящая любовь не знает сроков годности.Ведь так?
Я поворачиваю голову. В глазах — слёзы. От обиды? От нежности? Я сама не понимаю. В груди кипит что-то липкое, тяжёлое.
Он обнимает. Просто разворачивает меня к себе и прижимает так, что я слышу биение его сердца. Быстрое, как у зверя в силки. Я рыдаю ему в грудь, в ткань рубашки, которая моментально намокает. Пахнет от него деревом и дымом.
Потом он берёт моё лицо в ладони. Большие пальцы вытирают слёзы, но движутся медленно, словно изучают каждую чёрточку. Его глаза — тёмные, расширенные — смотрят в мои. В них больше, чем жалость. Там жар. Там голод. Там что-то такое, от чего низ живота сжимается в тугой узел.
Поцелуй.
Не нежный. Не спрашивающий. Он врывается в меня, как шторм в гавань. Губы твёрдые, язык настойчивый, и я отвечаю — жадно, кусая, теряя себя. Его руки скользят по спине, сминают ткань, находят ягодицы, сжимают. Потом одна рука ложится на грудь, и я выгибаюсь, ловя воздух ртом.
Я глажу его торс, скольжу пальцами по твёрдой плоти, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Он стонет мне в губы — низко, глухо.
— Я убью тебя, Маркус.
Голос Кевина режет воздух, как лезвие.
***
Я проснулась.
В комнате — ни звука. Свечи погасли, и тьма такая плотная, что кажется осязаемой. Лежу ничком, щекой в мокрую от пота подушку. И тут кожей, затылком, каждой клеткой спины чувствую — кто-то рядом.
Пытаюсь дёрнуться — тело не слушается. Пальцы не шевелятся, веки не поднять. Только дыхание — частое, поверхностное, как у загнанного зверька.
Сонный паралич?
Я знаю это состояние. Но никогда ещё оно не было таким… полным.
— У-у, как мило вы стонете во сне, я заслушался. —Кевин.Его голос звучит у самого уха, и я чувствую тепло его дыхания. — Я аж сам завёлся. Посмотрел бы, как вы реагируете на мои ласки…
Он делает паузу. Я слышу, как скрипит матрас — он садится рядом. Вес его тела продавливает постель, и меня чуть скатывает к нему.
— Но вы не можете пошевелиться, это колдовство. Не пытайтесь даже..
Усмешка. Короткая, без веселья.
— Я отвлёкся. От вас такой запах… — Он шумно вдыхает, и я чувствую, как волосы на затылке шевелятся от его дыхания. — Чуть в кабинете не набросился.Еле сдержался.А Маркус молодец, держится молодцом.
Он наклоняется ниже. Его губы касаются моих — медленно, изучающе. Поцелуй нежный, почти благоговейный, и этот контраст с моим беспомощным телом вызывает во мне дикую, животную панику. Я мычу — горло выдавливает только сдавленный стон.
— Ммм, мягкие, сладкие так бы и сьел. — Он облизывает мои губы, пробуя на вкус. Отстраняется. — Но я не только за поцелуем пришел,хотя это было приятно.
Я чувствую, как его пальцы скользят по шее, находят пульсирующую жилку. Поглаживают. И в этот момент я понимаю — он знает, что я в сознании. Он чувствует мой страх. Он им питается.
Клыки впиваются в шею.
Боль — не острая, а глубокая, растекающаяся, как кипяток. Я не дёргаюсь — тело всё ещё парализовано. Только слёзы текут из закрытых глаз. Он пьёт. Долго. Я слышу, как он глотает. Каждый глоток отдаётся в висках пульсирующей болью.
Время течёт тягуче, как смола.
— Божественный нектар, — выдыхает он, отрываясь. Губы влажные, я чувствую их на своей коже. — Хватит, а то не остановлюсь и убью не нароком.
Хруст. Он прокусил своё запястье — этот звук резкий, мокрый. Потом его пальцы разжимают мой рот, и к моим губам прижимается тёплое, солёное.
— Моя кровь тоже пусть будет в тебе.Я буду чувствовать тебя, где бы ты не была.
Жидкость течёт по языку, горлу. Она горячая, густая, с металлическим привкусом. Я проглатываю — тело подчиняется рефлексу, даже когда разум кричит. Вкус расползается по нёбу, оседает в лёгких.
Тьма наваливается снова. Но теперь она не пустая. Внутри неё — чужой ритм, чужое сердцебиение, которое пульсирует в такт моему.
Я проваливаюсь.
----------------Книга1. Глава3-Игра меняется.------------
Проваливаясь в темноту, я успела уловить только одно: это был Кевин.Маркус оказался прав. Этот самовлюбленный павлин в идеально сидящем костюме что-то задумал. Напился моей крови. Напоил своей. Поцеловал.
Зачем?
Мысли рвались клочьями, как старая бумага. Портрет Марии. Сон. Кевин — жених? Маркус — предатель? В голове будто выдернули какой-то важный стержень. Я не знала тогда, что так и было. Ведьма Моргана, древняя и хитрая, выскребла воспоминания о Кевине чисто, как ножом по стеклу. Это был их план. Его план. Она — лишь инструмент.
Ранее той же ночью.
Кевин смотрел вслед удаляющейся машине Маркуса, и на его губах играла улыбка собственника.
— Ты всё сделала? — спросил он, не оборачиваясь.Моргана возникла из тени, словно была её частью. Древняя, как эти камни, и такая же холодная.
— Она выпила зелье, — ведьма поправила ворот его пиджака, интимно-собственническим жестом. — Теперь я вижу её глазами. И ещё… — она подняла палец, её улыбка обнажила желтоватые зубы. — Зелье усыпило её вторую суть. Вампир в ней спит. И разбудит его только то, чему мы её пока не можем подвергнуть.
— И что же это? — Кевин наконец повернулся, его глаза блеснули азартом.— Сильнейший стресс, животный страх… или смерть. После последнего варианта, я не ручаюсь, что она останется собой. А не просто вампиром.
Кевин расхохотался, но в смехе не было веселья.
— Тогда сделаем так, чтобы она не умирала. У меня на неё большие планы. На *всех* них. На Маркуса и его маленьких шлюх. — Он взял ведьму за подбородок. — Ты поможешь мне?
— Как всегда, — прошептала она, её лицо озарилось болезненной преданностью. — Но помни, Кевин: рядом со мной ты можешь ходить под солнцем, но это стоит мне суток восстановления. Так что играй быстро.
— О, я умею быстро, — бросил он, садясь в машину. — У нас скоро будет целый источник этой девочки. Погнали.
*Настоящее время. Комната Маркуса.*
Я вышла из душа, закутавшись в грубую ткань, и увидела его. Он сидел на кровати, освещенный единственной лампой, и был похож на падшего архангела: красивый, смертоносный, сломленный.
— Я привез вещи и еду — кивнул он на пакеты. Его голос звучал как скрежет камня.
Я оделась молча. В джинсы, в темную кофту с длинными рукавами — броню против взглядов.А затем я молча села есть.
Хлеб был сухим, мясо — безвкусным. Я жевала, следя за ним краем глаза.
— Я не ел сутки, — вдруг сказал он, и его голос был полосой электричества по оголенному нерву. Он поднял голову. Его глаза… они были не голубыми. Они горели.Он двинулся на меня, и комната сжалась до размеров спичечного коробка. — Этот голод… он съедает меня заживо. Я должен поесть, Миранда. Или я наброшусь на того, кто ближе. На тебя.
Он облизал пересохшие губы. Клыки уже удлинились, касаясь нижней губы.
— Ты согласна? Добровольно?
Глупая, самоубийственная гордость толкнула меня на безумие.
— А если я откажусь?
Он усмехнулся. Жуткое, дикое движение губ.
— Тогда я возьму силой. Мы это уже проходили. Не играй со мной, Миранда. Ты проиграешь.
Он сделал шаг. Я схватила нож для хлеба.
— Разве ты не умеешь сдерживаться? — прошептала я, пятясь к стене.
— Умею, — его голос сорвался на рык. — Но не могу!
Он бросился.
Времени не было. Только инстинкты. Я вжалась спиной в камень, и когда его тело впечаталось в меня, когда я почувствовала жар его голода, я всадила нож.
Всадила по рукоятку. Прямо между рёбер.
Кровь хлынула мне на руки. Горячая, густая. Маркус замер. На секунду. Потом медленно опустил взгляд на торчащую рукоятку, перевел взгляд на меня. В его глазах, вместо боли, вспыхнуло бешеное веселье.
— Глупая девчонка, — прошептал он, вырывая нож одним движением. Рана схлопнулась на глазах, оставляя лишь рваную дыру на рубашке. — Ты меня раззадорила.Он отшвырнул нож в сторону, и сталь звонко ударилась о каменный пол.
— Отпусти меня, кровосос! — закричала я, толкая его в грудь. Мои ладони скользили в его же крови, ставшей липкой и теплой.
— Кровосос? — он рассмеялся мне в лицо, обнажая клыки полностью. — Да, детка. Ещё какой.
Он впился мне в шею.Это было не похоже на прошлые разы. Не игра. Не контроль.
Это была резня. Боль пробила позвоночник, разорвала связки, я почувствовала, как моя кровь уходит из меня потоком, а мир начинает меркнуть по краям. Я хотела закричать, но горло перехватило спазмом.
И вдруг — его губы накрыли мои.
Он прикусил свою губу до крови, и этот вкус — горький, металлический, пьянящий — ворвался в меня, заливая рану, залечивая разорванную плоть. Он целовал меня жадно, грубо, подчиняя себе, вдавливая в стену так, что хрустнули позвонки. Я потеряла ориентацию в пространстве, только его язык, его вкус, его запах.
Я закрыла глаза. Мир сузился до поцелуя.
— О, Мария, — выдохнул он мне прямо в губы. — Как я скучал…
Меня словно ледяной водой окатили.Я распахнула глаза. Его глаза были открыты. В них, сквозь пелену безумия, проступило замешательство. Потом — ужас. Он отшатнулся, будто обжегся.
— Что… — он провел рукой по лицу, взъерошил волосы, глядя на меня как на привидение.Он выругался. Длинно, грязно, на языке, которого я не поняла, но интонации хватило.
— Нам надо переодеться, — глухо сказал он, не глядя на меня. Голос сел, потух. — Мы выглядим… испачканными.
«Слегка испачканными?»
Я стояла, прижав руку к шее. Моя кофта была пропитана его кровью. Моя кровь засыхала на его подбородке. Он только что назвал меня чужим именем, чуть не убил, а теперь говорит об *опрятности?
“Ну и козел”-подумала я.
Он развернулся и отошел к двери. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки.Когда он обернулся, его глаза снова стали голубыми.
Чистыми.
Он снова отвернулся, я стояла и смотрела на его спину. Я чувствовала себя грязной, использованной, оскорбленной.
***
Тишина в комнате была вязкой, как смола. Маркус стоял ко мне спиной, и в каждом дюйме его тела читалось бегство. Руки сжаты в кулаки так, что побелели костяшки, плечи вздымаются, будто ему не хватает воздуха. Он смотрел в стену, но видел, наверное, тот миг, когда сорвался. Снова.
— Ты назвал меня Марией, — сказала я в спину. Сказала спокойно, но это спокойствие было как натянутая струна — чуть сильнее надави, и лопнет.
Он вздрогнул. Едва заметно, но я видела, как стальная спина окаменела еще больше.
— Мне показалось? — я сделала шаг вперед. — Или когда ты целуешь девушку, чью кровь только что пил, ты всегда смотришь сквозь нее на призрака?
— Не подходи. — Голос низкий, хриплый, чужой. В нем не было просьбы — был приказ, за которым стоял страх. Не передо мной. Перед собой.
— Или что? Снова набросишься? — я все шла. Половина комнаты уже позади. Сердце колотилось где-то в горле, но я не могла остановиться. Меня вела злость — острая, как лезвие, которым он вскрыл вену. — Ты ведь не контролируешь себя, да? Мой дар истинного охотника вытаскивает из тебя все дерьмо на поверхность. Так ты думаешь?
Он резко развернулся. Я ожидала увидеть холод, но его глаза горели. Не красным — бешенством. Больше не было статуи. Передо мной стоял зверь, которого загнали в угол.
— Думаю? — выдохнул он, и комната будто сжалась. — Я не думаю, когда ты рядом, Миранда. Я чувствую. Каждую твою эмоцию как удар под дых. Твою злость, твою боль, твою… — он запнулся, проглатывая слово, и отвернул лицо, будто я ослепляла его.
— Мою что? — не отступала я. — Жалость? Страх? Или то, что ты разбудил во мне, когда прижал к стене и назвал чужой?
— Хватит! — рявкнул он, и звук его голоса ударил по стеклам. В одно движение он оказался рядом — слишком быстро, слишком опасно. Я не успела отшатнуться, а он уже нависал, уперев руки в стену по обе стороны от моей головы, запирая в ловушке. — Ты хочешь правды? Да, я назвал тебя ее именем. Да, я вижу ее, когда смотрю на тебя. Но проблема не в Марии.
— А в чем? — мой голос дрогнул, но я не опустила взгляд.
Он медленно, словно через боль, опустил глаза на мои губы. Задержался. Его дыхание опалило кожу, смешиваясь с моим.
— В том, что с тобой я забываю, кто я. С тобой я перестаю быть тем, кем стал за сотни лет. И когда я целовал тебя… — он замолчал, сглотнул, и я увидела, как дернулся кадык. — Я хотел не остановиться. Я хотел забыть ее имя. Забыть всё, кроме того, как ты пахнешь.
Он резко отшатнулся, будто его ударило током. Разрыв дистанции, холодный воздух между нами, и снова — стена. Спина. Бегство.
— Уходи, — бросил он глухо. — Пока я снова не сделал то, о чем не пожалею.
Я стояла, прижимаясь лопатками к стене, чувствуя, как сердце отбивает чечетку о ребра. Он не смотрел. Но я видела, как дрожат его пальцы, сжатые в кулаки.
— Ты уже сделал, — тихо сказала я, разворачиваясь к двери. — Ты назвал меня не ее именем. Ты назвал меня той, кого боишься потерять.
Я вышла, оставив дверь открытой. Пусть думает, что я вернусь. Или что не вернусь.
Главное, что теперь он знал: это не Мария сводит его с ума. Это я. И у меня тоже есть когти.
Я не могла поверить. Отпустил? Или это игра? Кошка и мышка. Я чувствовала его хватку на своей шее даже здесь, в темноте коридора. Свобода пахла фальшью. Я знала, что найдутся другие, кто захочет заполучить такую «добычу». Спотыкаясь о собственное дыхание, я брела по коридорам, вдавливая ногти в ладони, чтобы боль заставила меня вспомнить дорогу.
Лестница. Потайная дверь.
Я нащупала рычаг, рванула его вверх. Дверь со скрежетом поддалась, и меня ослепило лампой кабинета. Я щурилась, как зверек, вылезший из норы, но едва сделала шаг к выходу, как передо мной выросла Кэтрин.
— Далеко собралась? — её голос разрезал воздух. — И одна? Без Маркуса?Я не успела ответить. Голос Кевина прозвучал из глубины комнаты, ленивый, сытый:
— Я же говорил. Маркус теряет хватку. Тысячу лет — и он стал мягким. Дай угадаю: поцеловал, разжалобила, отпустил? — он развалился на диване, потирая большие пальцы. — Я прав?
Я смотрела на его самодовольную ухмылку, и меня захлестнуло такой злостью, что слова вырвались раньше, чем мозг успел их остановить:
— Он и правда поцеловал меня после того, как питался мной. И назвал меня Марией.
Кевин вскочил. Я не заметила движения — он просто *оказался* рядом, нависая так, что воздух стал тяжелым, как свинец. Ухмылка исчезла, словно её стерли ластиком. Глаза почернели, под веками пульсировали вены.
— Что ты сказала? — его голос прозвучал как удар хлыста.Я сжалась, чувствуя, как позвоночник вдавливается в стену.
— Я думал, у тебя со слухом порядок, — раздался спокойный, ледяной голос сбоку.
Маркус стоял в проеме, опираясь плечом о косяк, но в его неподвижности чувствовалась сила сжатой пружины.
— Как ты смеешь называть эту смертную её именем? — прошипел Кевин, разворачиваясь к брату.
— Это вышло случайно. Я не контролировал себя, — ответил Маркус, не меняя позы.
— Не контролировал?! — Кевин сделал шаг, его голос набирал обороты.
— Ты её отпустил! Она шла на выход! Ты с ума сошёл?! Нам нельзя её лишаться, это ценный ресурс!
— Ты сказал *нам*, — Маркус наконец отцепился от косяка и шагнул в центр комнаты. — Она принадлежит мне. Я заявил права первым. В ней только моя кровь.
Кевин откинул голову и расхохотался, но смех был сухим, как треск костра.
— Только твоя? Ха-ха-ха... Ошибаешься, брат. Уже не только твоя. И моя тоже.
Маркус замер.
— Что ты сказал?
— А то, — Кевин подался вперед, их лица разделяли сантиметры, — что у неё теперь два хозяина. Мы с тобой.
Маркус медленно, очень медленно перевел взгляд на Кэтрин. Та стояла, вжавшись в барную стойку, не смея поднять глаз.
— Когда ты успел? Она была под защитой...
— Мы с твоей подружкой мило покувыркались. В твоей кровати. В подземелье, — Кевин наклонился к самому уху Маркуса, его голос стал вкрадчивым. — Пока ты развлекался, добывая для неё платьице и ужин. Она, кстати, была не против.
Повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом.Маркус посмотрел туда, где только что стояла Кэтрин. Пусто. Испарилась.Его взгляд, полный ярости, упал на меня.
— Это правда? — спросил он сквозь зубы. В его глазах горело что-то первобытное, неконтролируемое. — Отвечай мне, Миранда.
— Это неправда, — выдохнула я, сама не понимая, что говорю. В голове была вата. — Этого... этого не было.
— О, да! — Кевин развел руками, как актер на сцене. — Правда! Мы целовались, мы *трахались*, а потом она так сладко пила мою кровь... Ненасытная. Но ты и сам это знаешь, раз уж вы столько времени провели наедине.
Я смотрела на Маркуса, пытаясь вспомнить хоть что-то. *Не могла же я забыть такое?*
— Миранда! — рыкнул Маркус. Его кулаки побелели. — Ответь! Это правда? Я не чувствовал его присутствия... его запаха...
— А это всё Моргана, — усмехнулся Кевин. — Стерла Миранде память. Всё, что указывало на меня. А что, братец, неужели ты успел привязаться к этой смертной?
— Ах ты тварь...
Это случилось быстрее, чем я успела моргнуть.Маркус сорвался с места, и комната превратилась в вихрь из когтей, клыков и ярости. Грохот разлетающейся мебели, треск дерева, звон стекла — всё смешалось. Я прижалась к стене, сердце колотилось где-то в горле, и рванула к выходу, но чья-то рука, холодная и стальная, перехватила меня за горло.
— Далеко собралась, Миранда?
Клариса. Её пальцы сомкнулись на моей шее, не сжимая, но давя самим фактом своего присутствия.
Мы стояли и смотрели, как два древних вампира крушат кабинет, превращая его в руины.
Наконец, они замерли. Маркус навис над Кевином, их одежда висела клочьями, раны затягивались на глазах.
— Я убью тебя, — прохрипел Маркус.
— Нет. Не убьешь.
Тихий, влажный звук.
Маркус замер. Медленно, неестественно медленно, он развернулся. Из его спины торчала рукоять кола. Позади стояла Кэтрин, её лицо было бледным, но спокойным.
— Ты... — Маркус упал на колени. — Я же твой сир... я доверял тебе...
— Ты изменился, Маркус, — голос Кэтрин звучал почти ласково. — Ты стал мягким. Нам нужен правитель посерьезнее. И козырь в рукаве, — она кивнула в мою сторону. — Прости. Ты ещё скажешь мне спасибо.
— Ты... с ним... — Маркус схватился за древко, но силы покидали его.
— Как ты могла... — он провалился во тьму.
В комнату бесшумно скользнула Моргана. Я увидела движение её губ, почувствовала, как воздух стал вязким.
Кевин вышагивал по кабинету, как триумфатор. Бокал с вином покачивался в его руке, рубиновая жидкость плескалась о стенки — подарок Кэтрин, которая застыла на корточках рядом с телом Маркуса.
Я смотрела на её лицо, пытаясь прочитать. Раскаяние? Боль? Или просто усталость актрисы, доигрывающей последнюю сцену? Она предала своего сира. Ради неё. Ради той, чья кровь текла в её жилах. Праправнучка. Двадцать два года. Студентка-юрист. На три года младше меня. Кевин нашел идеальный рычаг.
Кэтрин узнала о своей праправнучке семь лет назад. Девочке тогда было пятнадцать — кровь ещё не остыла, а тайна уже жгла губы. Но Маркус три года как ушел в спячку на тот момент, а Кэтрин после его пробуждения так и не успела сказать. Обстоятельства? Или чья-то охота? Пока Кэтрин хранила молчание, Кевин не терял ни ночи. Его ищейки рыскали повсюду — беззвучные, голодные, всевидящие.
Моргана остановилась рядом, её тень накрыла меня.
— Клариса, свяжи ей руки. На всякий случай.
Пальцы Кларисы сомкнулись на моих запястьях, стягивая их веревкой, которая впилась в кожу. Грубая пенька царапала запястья, оставляя красные полосы. Я дернулась — узлы затянулись туже, перекрывая кровоток. Пальцы начали неметь.
— Что дальше, дорогой? — Моргана скользнула к дивану, её голос звучал вкрадчиво. — Какой план?
Кевин развалился в своей излюбленной позе, словно трон принадлежал ему испокон веков. Он сделал глоток вина, не торопясь с ответом. Тишина тянулась, давила на уши. Я слышала, как потрескивает дерево в камине, как шипит воск на свечах, как бьется мое сердце — слишком громко, слишком быстро.
— А дальше, моя милая ведьма, — он поставил бокал и поднялся, — мы все отправляемся в одно интересное место. Там я решу, что делать с этими двоими.
Он двинулся ко мне. С каждым шагом — выше, шире, неотвратимее. Каблуки его ботинок глухо стучали по паркету, и каждый удар отдавался в позвоночнике. Я вжалась спиной в стену, но деваться было некуда. Его пальцы взяли меня за подбородок, заставили поднять голову. Холод. Абсолютный холод, проникающий сквозь кожу, пробирающийся под череп, замораживающий мысли.