- -
- 100%
- +
Глава 1: Снег и тишина.
Снег падает мне в глаза, и я моргаю.
Это первое движение, которое я осознаю целиком — веки смыкаются, ресницы слипаются от холода, и когда я открываю их снова, мир не становится понятнее. Надо мной серое небо. Оно движется рывками — нет, это я лежу на спине, а снег засыпает меня живьем, превращая в сугроб.
Я поднимаю руку.
Белое платье. Длинные рукава, широкий подол, ткань намокла и прилипла к телу, как вторая кожа. Откуда оно? Я провожу ладонью по груди, по животу — пальцы натыкаются на мокрую материю и больше ни на что. Ни куртки, ни пальто. Ничего.
Тело деревянное. Я сажусь, и позвоночник скрипит, будто ржавые петли. Голова кружится — снежинки летят не вниз, а в стороны, и на секунду мне кажется, что небо и земля поменялись местами.
Я смотрю на свои руки.
Белая кожа. Слишком белая. Голубоватые вены просвечивают на запястьях, и там, где тонкая кожа натягивается на косточки, чернеют две татуировки.
Две линии. Переплетенные. Острые углы, резкие изломы — рисунок чужой, но смотрится так, будто был на мне всегда. Я провожу пальцем по правому запястью — кожа гладкая, не воспаленная, даже не шершавая. Не новое. Не мое. Мое? Я не знаю.
Я провожу по левому — и по позвоночнику пробегает ток.
Болезненный. Горячий. Такой сильный, что перехватывает дыхание. Я закрываю глаза, а под веками — вспышка. Чей-то силуэт. Светлый. Высокий. Руки, сжимающие мое лицо.
— А-а-а, — вырывается из горла хрип.
Ничего. Вспышка гаснет, как спичка под снегом. Я открываю глаза — надо мной только небо, сосны и тишина.
Лес.
Сосны в снежных шапках стоят стеной, ветки провисают под тяжестью. Ни ветра. Ни звука. Только снег падает — густой, крупный, он забивается за воротник платья, тает на шее и стекает за шиворот ледяными пальцами.
Я встаю.
Ноги подкашиваются — колени дрожат, я хватаюсь за ствол ближайшей сосны, и кора царапает ладонь. Больно. Хорошо. Значит, я живая.
Я смотрю вниз.
Босые ноги. Пальцы покраснели, почти посинели, ногти побелели. Я шевелю ими — слушаются плохо, будто чужие. Снег доходит до щиколоток, и когда я делаю первый шаг, он хрустит под подошвой так громко, что эхо разносится между стволами.
Второй шаг. Третий.
Я иду сквозь лес, не зная куда. Сосны расступаются, пропускают меня, ветки цепляются за рукава, осыпают лицо холодной пыльцой. Платье намокает до пояса, тянет вниз, и каждый шаг дается тяжелее.
Я не знаю, как долго я иду. Минуты? Часы? Снег стирает время.
Главное — не останавливаться.
Лес кончается внезапно — сосны расступаются, и я выхожу на трассу.
Асфальт угадывается только по темным полосам — редкие машины проехали, продавили колею. Снег почти замел следы, но дорога здесь есть. Жизнь. Люди.
Я выхожу на обочину. Снег лепит волосы — длинные, ниже лопаток, они падают на лицо белыми прядями, и я не помню, чтобы у меня были такие волосы. Пепельные. Белые. Мертвые.
Или просто другие.
Я иду вдоль трассы. Ветер бьет в спину — наконец-то становится холодно. По-настоящему. Пальцы ног немеют первыми, потом ступни, потом икры. Я перестаю чувствовать ноги, но продолжаю идти — переставляю их механически, как марионетка, у которой кто-то дергает за нитки.
Машины проезжают мимо.
Первая — темный седан, он сигналит и проносится так быстро, что снег с обочины взлетает фонтаном. Вторая — синий пикап, водитель притормаживает, смотрит на меня, качает головой и едет дальше.
Никто не останавливается.
Я иду. Снег валит стеной.
Потом — звук.
Мотор. Низкий, урчащий, он приближается медленно, осторожно, будто водитель что-то высматривает на дороге. Я оборачиваюсь — фары режут сумерки, слепят снежную пелену, и я щурюсь, прикрываю лицо рукой.
Белый фургон.
Большой, высокий, с надписью на борту — я не успеваю прочитать, потому что машина тормозит рядом, и дверь со скрежетом открывается.
Из теплого нутра выпрыгивает девушка.
Она почти одного роста со мной, но выглядит иначе — укутанная в толстый вязаный свитер серого цвета, с высоким воротом, который закрывает ей полшеи. В темных брюках, заправленных в меховые сапоги. На голове — шапка с большим розовым помпоном, который подпрыгивает при каждом движении.
Она хватает меня за руку.
— Девушка, что с вами случилось?
Голос звонкий, обеспокоенный. Из-под шапки выбиваются черные, как вороново крыло, пряди. Лицо бледное, с мелкими веснушками на переносице. Глаза карие, навыкате, за толстыми стеклами очков в черной оправе — они всё время сползают, девушка поправляет их нервным движением.
Я смотрю на ее руку. На моей коже — ее пальцы. Теплые. Живые.
— Вы вся ледяная! — она вздрагивает и кричит внутрь фургона, не оборачиваясь: — Томас! Томас, помоги!
Из фургона выходит парень.
И замирает.
Он высокий — выше меня на голову. Русые волосы коротко стрижены, но на лоб падает непослушная прядь, влажная от снега. Скулы острые, подбородок волевой — лицо красивое, но сейчас оно напряжено так, что желваки играют под кожей.
Глаза серые. Как это небо.
В них плещется что-то неверящее, почти испуганное.
На нем черная кожаная куртка, расстегнутая, под ней — простая серая футболка, натянувшаяся на широкой груди. Джинсы, тяжелые ботинки. В руке — ключи от фургона, он сжимает их так, что костяшки белеют.
— Томас! — девушка в очках хлопает его по плечу. — Не стой столбом, дай куртку!
Он не двигается.
— Миранда? — голос севший, хриплый. — Миранда... это ты?
Миранда.
Имя падает в пустоту внутри меня. Я жду — вспышку, боль, узнавание. Ничего. Тишина. Только холодное, спокойное знание: да, меня так зовут. И ничего больше.
— Ты ее знаешь? — девушка смотрит то на него, то на меня.
— Да, — выдыхает Томас. — Это Миранда. Мы учились в колледже. Вместе.
Колледж. Слово не вызывает ничего. Ни образа, ни запаха, ни звука.
— Бывшая твоя, что ли? — из фургона вылезает еще один человек.
Огромный. Он занимает весь дверной проем, плечи — под два метра, и даже в широкой куртке видно, какая под ней мощная фигура. Чернокожий, с гладко выбритой головой. Лицо квадратное, скулы широкие, челюсть тяжелая — как у боксера, который давно не проигрывал.
Глаза карие. Внимательные. Они ощупывают меня за секунду — от босых ног до белых волос.На нем черный водолаз, обтягивающий мощную шею и грудь, и темные брюки. Ботинки начищены до блеска — странно для такой погоды.
— Что тут происходит? — голос низкий, спокойный. Командирский. — Помощь нужна, Томас? Лидия?
— Да, Демиан, помоги, — девушка — Лидия — не выпускает моей руки. — Она вся ледяная.
Из фургона показывается еще одна голова.
Сначала я вижу только светлые волосы — собранные в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и обрамляют бледное лицо. Потом — глаза. Голубые, больные, с красными прожилками. Темные круги под ними такие глубокие, будто она не спала неделю.
Она кутается в синий халат поверх пижамы с рисунком из панд.
— Что случилось? — голос тихий, простуженный. Она кашляет в кулак.
— Кэролайн, — Демиан оборачивается к ней, и в его строгом лице вдруг появляется мягкость. — Не выходи из фургона. Ты только недавно выздоровела, холод тебе противопоказан.
Он машет ей, успокаивающе, как ребенку.
— Сиди в салоне, хорошо?
Блондинка послушно кивает и исчезает внутри.
Демиан спрыгивает на снег — даже не морщится. Подходит ко мне, присаживается на корточки — теперь мы на одном уровне. Он берет мое запястье, смотрит на секундомер на левой руке.
— Пульс частый, но нитевидный, — бормочет он. Глядит мне в глаза — щипает веки, смотрит на зрачки. — Реакция на свет замедленная. Дыхание поверхностное. Признаков обморожения третьей степени пока нет, но пальцы... — он трогает мои ноги, и я не чувствую прикосновения. — Лидия, помоги мне завести ее в фургон. Срочно.
Они берут меня под руки — Лидия слева, Демиан справа. Их руки теплые, сильные. Я почти не чувствую своих ног, но иду — переставляю их, как куклу.
Томас наконец приходит в себя.
Он срывает куртку — кожаная, тяжелая, она падает мне на плечи, и я слышу запах. Кожа, табак, и что-то горьковатое — полынь, или память. Запах ничего не пробуждает, но я задерживаю дыхание на секунду.
Томас смотрит на меня так, будто я должна его узнать.
Я — нет.
— Садитесь в машину, — голос срывается. — Нужно доставить ее в ближайшую больницу. Демиан, ты знаешь дорогу?
— Беннингтон, госпиталь Святого Креста, — Демиан уже в фургоне, он подхватывает меня под спину, затаскивает внутрь. — Поехали.
Внутри тепло.
Пахнет кофе, корицей и лекарствами — слышен тонкий запах ментола и какое-то шипение, будто работает увлажнитель воздуха. Кэролайн свернулась клубком на заднем сиденье, укрытая пледом с бахромой. На коленях — открытая коробка с леденцами от горла.
Лидия суетится рядом со мной, трясет сумку.
— Сними это, — кивает на мое платье. — Переоденься, пожалуйста. Ты вся мокрая, у тебя будет пневмония, если ты...
Она достает свитер. Оливковый, с высоким горлом — кашемир, мягкий, почти невесомый. Серые штаны из флиса — пушистые, теплые. Носки — розовые, со снежинками, шерстяные.
Я стягиваю платье через голову. Ткань липнет к телу, отдирается с противным хлюпающим звуком. Кэролайн тактично отворачивается, Демиан смотрит в окно — в зеркале заднего вида вижу, как он плотно сжимает губы.
Лидия помогает натянуть свитер. Он огромный — пахнет лавандой и еще чем-то сладким, ванилью, что ли. Штаны тоже велики — она подворачивает пояс два раза. Носки я натягиваю сама — пальцы не слушаются, они похожи на сосульки, и когда я шевелю ими, хрустит.
— Господи, — шепчет Лидия и отворачивается.
Я думаю, она плачет. Или нет — просто трет глаза под очками.
— Томас, поехали уже! — кричит Демиан.Двигатель ревет. Фургон дергается и выезжает на трассу.
Снег за окном валит стеной. Фары выхватывают из темноты только белое месиво, и кажется, что мы никуда не едем — стоим на месте, а мир кружится вокруг нас белой каруселью.
— Миранда.
Томас смотрит на меня в зеркало заднего вида. Глаза — два серых пятна, они блестят.
— Как ты здесь оказалась? В таком виде? Зимой? Босиком?
Я открываю рот. Закрываю.
— Я не помню, — голос чужой. Хриплый, будто я не пила несколько дней. — Я ничего не помню.
— Совсем? — Лидия садится рядом, берет меня за руку. Ее пальцы маленькие, на безымянном блестит серебряное кольцо. — Ты не помнишь, как оказалась в лесу?
Я мотаю головой. Белые волосы падают на лицо.
— Ничего. Последнее, что... ничего. Ни кто я, ни откуда. Только то, что вы сказали. Миранда.
— Диссоциативная амнезия, — Демиан поворачивается ко мне. Ему тесно — плечи упираются в крышу. — На фоне стресса, травмы или сильного эмоционального потрясения. Нужно сделать МРТ, исключить органическое поражение мозга. Ты помнишь, как тебя ударили? Падала? Теряла сознание?
Я провожу рукой по голове. Волосы мягкие, кожа не болит. Ни шишек, ни ран.
— Не знаю.
— А татуировки? — вдруг спрашивает Кэролайн. Она приподнимается на локте, смотрит на мои запястья. — Они у тебя давно?
Я смотрю на свои руки.
Две черные линии. Переплетенные. Под кожей — будто кто-то нарисовал их изнутри.
— Не помню.
— Странный рисунок, — Кэролайн щурится. — Похож на руны. Или какие-то древние символы.
Руны. Слово отзывается в груди глухим ударом. Я провожу пальцем по левому запястью — и снова этот ток. Горячий. Болезненный.
Образ.
Чьи-то губы на моих. Грубые. Настойчивые. Руки сжимают мои бедра, и я не могу дышать — не потому, что задыхаюсь, а потому, что теряю себя. Таю. Исчезаю в ком-то другом.
— Миранда? — голос Лидии пробивается сквозь пелену. — Ты где?
Я моргаю. Образ исчезает.
— Нигде. Я нигде.
Снег за окном не кончается. Фургон едет по трассе, и каждая миля отдаляется меня от леса, от той белой тишины, но не приближает к ответам.
— Мы едем в Беннингтон, — говорит Демиан, хотя я не спрашивала. — Там госпиталь. Я работал там три года назад, знаком со старшим врачом. Позвоню, предупрежу.
Он достает телефон, набирает номер. Короткие гудки, потом — голос на том конце провода.
— Маркус, привет. Это Демиан... Да, из хирургии... Слушай, везу пациентку, женщина молодая, полное нарушение памяти, сильное переохлаждение... Да,сознания не теряла, но амнезия полная... Хорошо, будем через двадцать минут.
Он сбрасывает вызов.
— Демиан — врач? — спрашиваю я. Голос всё еще чужой.
— Кардиоторакальный хирург, — Кэролайн улыбается — тепло, несмотря на усталость. — Он оперирует сердца. Представляешь? Берет отпуск, чтобы сопроводить меня на концерт, а сам всё равно в больницы звонит.
— Я не звоню, я консультирую, — бурчит Демиан, но в голосе сквозит усмешка.
— А мы — музыкальная группа, — продолжает Кэролайн. — Я пою, Лидия на клавишах, Томас на гитаре и пишет песни. Едем в Лос-Анджелес, выступать в «Беверли-Уилшир». Слышала про такой отель?
Я мотаю головой.
— Очень дорогой отель, — Кэролайн не обижается. — Нам безумно повезло. Томас добился этого контракта, он — душа нашей группы. Всё держится на нем.
Я смотрю на Томаса в зеркало. Он ведет машину сосредоточенно — руки на руле в десять и два, взгляд вперед, но челюсть сжата так, что скулы заострились.
— А Томас... он говорил обо мне? — вырывается у меня. — Раньше?
Тишина. Лидия сжимает мою руку.
— Он говорил, что в колледже у него была девушка, — она произносит это медленно, будто подбирает слова. — Что она была... необычной. Что он до сих пор иногда слушает песни, которые для нее написал.
Необычной.
Слово повисает в воздухе. Я смотрю на свои руки — на белые пальцы, на голубые вены, на татуировки. На пепельные волосы, падающие на плечи.
Что во мне необычного? Или что во мне — неправильное?
— А Лидия и Томас — они встречаются, — добавляет Кэролайн, будто боится, что я подумаю что-то не то. — Уже два года. Очень счастливы.
Лидия краснеет. Поправляет очки.
— Познакомились на джем-сейшне, — говорит она быстро. — Он играл соло, я подсела к его клавишам и начала подыгрывать. Он потом сказал, что я украла его партию, но сделала это так красиво, что он не мог злиться.
Она улыбается — и у нее появляются ямочки на щеках. Красивая улыбка. Живая.
Я пытаюсь представить, что когда-то у меня была такая улыбка. Или кто-то, кто смотрел бы на меня так, как Лидия смотрит на Томаса.
Не получается.
В голове — чернота. Только там, за чернотой, в самом дальнем углу, кто-то ждет. Я чувствую его присутствие — тяжелое, горячее, как раскаленный камень. Он не приближается, но и не уходит.
Я закрываю глаза. Снег всё падает.
Фургон едет в Беннингтон.
А я еду навстречу тому, что потеряла — или тому, что убило меня.
Тишина в фургоне стала другой.
Не той пустой, холодной тишиной, что была в лесу, а тяжелой, набитой чем-то невысказанным. Я чувствовала ее кожей — она давила на плечи, на грудь, заставляла дышать чаще.
Томас молчал.
Но я видела его глаза в зеркале заднего вида. Они смотрели на дорогу, но не видели ее — взгляд ушел внутрь, в какое-то далекое, закрытое от всех место.
Он сжимал руль так, что пальцы побелели.
Я смотрела на его руки — широкие ладони, крепкие пальцы, на левом безымянном — тонкий серебряный перстень с выцветшей гравировкой. Демиан однажды назвал его «кольцо выпускника», но Томас тогда не поправил, просто кивнул, уйдя от ответа.
Теперь я понимала — нет. Не выпускника. Что-то другое. Или кто-то.
В моей голове — пустота. А в его, кажется, бушевал шторм.
Я не знала, о чем он думает. Но когда он бросил быстрый взгляд в зеркало и наши глаза встретились — на секунду, на одно короткое мгновение — я увидела боль. Глухую, затравленную, такую старую, будто он носил ее в себе годами.
Он отвел глаза первым. Посмотрел на снег, на дорогу, на мелькающие за окном сосны — куда угодно, только не на меня.
— Сначала отвезешь нас в госпиталь, Томас, — голос Демиана разрезал тишину, как нож. Спокойно, деловито, будто он сто раз уже так говорил: в машине, в операционной, в жизни. — Лидия, поможешь мне?
— Да, конечно, — Лидия кивнула, поправляя очки. Они снова съехали на кончик носа — казалось, она делала это каждые три минуты, машинально, как будто мир без этой привычки рассыпался бы.
— А мы? — Кэролайн приподнялась на локте, плед сполз с плеча, открывая бледную ключицу и синюю пижаму с пандами. В ее голосе прозвучало что-то жалобное, почти детское.
— А тебя Томас отвезет в отель, — Демиан повернулся к ней, и в его жестком, квадратном лице вдруг появилась мягкость — как у отца, который успокаивает ребенка перед уколом. — Когда мы убедимся, что с Мирандой всё хорошо, мы с Лидией приедем к вам.
—Но Демиан...
— Тебе нужен отдых, детка, — он перебил ее, но не грубо — устало, с той нежной властностью, которая рождается только из любви. — Тебе через неделю выступать. А твой голос еще не в норме.
Я заметила, как он сказал «неделю» — не «десять дней», не «скоро». Конкретно. Докторская привычка: точность даже в сроках болезни.
Кэролайн открыла рот, чтобы возразить — ее голубые глаза сверкнули упрямством, и на секунду я увидела в ней не болезненную блондинку, а ту, кто выходит на сцену под софиты и заставляет тысячи людей замереть.
Но Демиан был сильнее.
— Слушайся доктора, — сказал он, и в голосе прозвучала улыбка. Теплая. Усталая. — Мы уже почти приехали. Скоро будет темно.
Я посмотрела в окно. Снег все падал, но небо потемнело — серые сумерки сгущались в сизые, почти черные. Деревья мелькали реже, вместо них появлялись дома — сначала редкие, потом чаще, а потом и огни. Желтые, теплые, живые.
Город.
Кэролайн вздохнула — глубоко, с хрипотцой — и откинулась на сиденье, укутываясь в плед.
— Ты не против, если Лидия останется со мной? — спросил Демиан у Томаса.
Томас ответил не сразу. Секунда. Две. Снег хрустел под колесами, фургон мягко покачивало на ухабах.
— Нет, конечно не против, — его голос прозвучал глухо, будто из-под воды.
И снова — взгляд в зеркало. Быстрый, как удар. В глазах — боль.
Или мне показалось?
---
Госпиталь Святого Креста оказался большим серым зданием в три этажа, с широкими окнами и красной вывеской, которая горела в сумерках, как кровавая рана. Парковка была почти пуста — только несколько машин, засыпанных снегом по самые окна.
— Давай, — Демиан хлопнул дверью фургона и обошел машину, открывая мою дверцу с моей стороны. Снег хрустнул под его ботинками — тяжело, основательно. — Лидия, придержи дверь.
Снег все еще падал. Крупный, липкий, он тут же растаял на моем лице, на шее, на руках. Я сделала шаг из фургона — и ноги подкосились. Демиан подхватил меня под локоть, не давая упасть. Его рука — как стальной обруч: крепкая, надежная, не дрогнувшая ни на миллиметр.
— Тихо-тихо, — сказал он. — Я держу.
Лидия захлопнула дверцу фургона и встала с другой стороны. Она была ниже меня на полголовы, но поддерживала так, будто весила я не больше пустой сумки.
— Может, коляску? — спросила она, глядя на Демиана поверх моей головы.
— Успеем, — ответил он. — До приемного покоя двадцать метров. Не замерзнешь?
Вопрос был мне. Я покачала головой — скорее движение, чем ответ.
Двадцать метров по снегу босиком. Но я уже не чувствовала холода — только их руки: горячие, живые, держащие меня на грани между падением и потерей себя.
Стеклянные двери разъехались с тихим шипением, и нас накрыло больничным теплом.
Запах. Стерильный, резкий — антисептики, хлорка, лекарства. Этот запах ударил в нос, и на секунду мир перед глазами поплыл. Я зажмурилась.
— Приехали, — сказал Демиан. — Теперь ты в безопасности.
Приемный покой оказался пуст. Белые стены, белый пол, белый свет — люминесцентные лампы гудели едва слышно, заливая все вокруг мертвенным сиянием. Несколько пластиковых стульев, сложенных вдоль стены. Стойка регистрации — за ней никого.
— Сейчас, — Демиан усадил меня на ближайший стул — пластик противно скрипнул под тяжестью. — Лидия, посиди с ней. Я найду дежурного.
Он ушел — широкие плечи, уверенная походка, человек, который чувствует себя в больнице как дома. Или как в крепости, которую он знает вдоль и поперек.
Лидия села рядом. Слишком близко — наши плечи соприкасались, и я чувствовала, как она дрожит. От холода или от волнения — не знаю.
— Ты как? — спросила она. Очки снова съехали — она поправила их привычным жестом.
— Не знаю, — ответила честно.
— Это нормально, — она улыбнулась, и я снова увидела ямочки на щеках. — Когда мне было семнадцать, я попала в аварию. Не помнила три дня. Потом всё вернулось — резко, как удар под дых. Но вернулось.
— Что было в аварии?
— Отец уснул за рулем, — она сказала это спокойно, будто о погоде. — Мы врезались в дерево. Он погиб. А я отделалась сотрясением и амнезией. Врачи сказали — организм заблокировал воспоминания, потому что они слишком болезненные.
Она замолчала. Я не знала, что сказать — пустота внутри не подсказывала нужных слов.
— Твоя память вернется, — добавила она тихо. — Просто может быть, ты не захочешь, чтобы она возвращалась.
Я посмотрела на свои руки. На татуировки. На белые пальцы, которые уже начали розоветь в тепле.
Может быть, она права.
Демиан вернулся через минуту. С ним — медсестра в светло-голубой униформе, пожилая женщина с седыми кудряшками и усталыми глазами.
— Вот наша пациентка, — Демиан кивнул на меня. — Сильное переохлаждение, амнезия, возможно, черепно-мозговая травма. Нужно МРТ, анализы крови, осмотр невролога.
Медсестра посмотрела на меня — быстрым, профессиональным взглядом.
— Имя?
— Миранда Гриффин, — сказал Демиан за меня.
Имя прозвучало в пустом коридоре — громко, чужеродно, будто он произнес заклинание, которое должно было меня призвать.
Но я не пришла. Я сидела на пластиковом стуле, в чужом свитере, с чужим именем, и ждала, когда мир станет реальным.
— Тогда пойдемте, мисс Гриффин, — медсестра взяла меня за руку — сухую, теплую, профессиональную. — Осмотрим вас.
Лидия пошла с нами. Демиан остался — сказал, что заполнит бумаги. У него был номер старого знакомого, какая-то протекция, какие-то связи, которые в больницах значат больше, чем здоровье пациента.
Меня провели в палату — небольшую, на две койки, но вторая была пуста. Окно выходило на парковку — я видела белый фургон, из которого только что вышла. Томас стоял рядом, опершись на капот, и курил.
Клубы дыма смешивались со снегом.
Он смотрел на больницу. На окна. Не знаю, видел ли он меня — но я видела его. Русые волосы влажные от снега, куртка расстегнута, лицо бледное, почти такое же белое, как я сама.
Он стоял так минуту. Потом выкинул сигарету в снег, открыл дверцу фургона и помог Кэролайн выбраться наружу. Та что-то сказала ему — я видела, как шевелятся ее губы. Он покачал головой, указал на больницу, потом куда-то в сторону.
Спор? Или просто усталость?
Кэролайн посмотрела на больницу — на мое окно, увидела меня, помахала рукой. Я подняла ладонь в ответ — слабо, неуверенно.
Она улыбнулась — шире, чем я ожидала. И кивнула, будто обещая, что все будет хорошо.
Потом Томас усадил ее в фургон, обошел машину, сел за руль. Двигатель взревел. Белый фургон медленно выехал с парковки, мигнул поворотником и исчез за углом, оставляя за собой клубы выхлопного газа и падающий снег.
Я осталась одна.
— Мисс Гриффин, — медсестра тронула меня за плечо. — Нам нужно снять с вас одежду. Я принесу больничную пижаму.
Я кивнула, не отрываясь от окна. Фургон уехал. Томас увез Кэролайн в отель, отель, где они должны были выступать через неделю. А я осталась здесь — в белой комнате, под белым светом, с белой пустотой внутри.
Медсестра вернулась с пижамой — полосатой, больничной, пахнущей стиральным порошком и чем-то стерильным. Помогла переодеться — свитер Лидии, штаны, носки сложила аккуратно на стул.
— Вот, — она протянула мне халат — синий, слишком большой. — Надевайте.
Я надела. Ткань шуршала, холодила кожу — но в палате было тепло, батареи гудели, и к щекам постепенно возвращался розовый цвет.
— Сейчас придет доктор, — медсестра поправила подушку на койке. — Отдыхайте.
Она вышла, закрыв за собой дверь.
Я осталась одна в тишине.
Снег за окном все падал. Белый фургон не вернулся. Я смотрела на следы от шин — они медленно заносило, стирая последние доказательства того, что кто-то вообще останавливался на этой парковке.