Раллист из будущего. «Москвич» против мира

Машина собиралась не торжественно: снять деталь, промерить, забраковать, поставить другую. Коробку крутили на стенде, полуоси проверяли на биение, тормозные трубки прятали от камней. Потом Гена заставил меня лечь под машину в зимней куртке и найти в перчатках обе точки перекрытия контура.

— Темнота, грязь, глаза залило тормозной жидкостью, левая рука не работает, — перечислял он, пока я нащупывал штуцер. — Я в это время за рулём, Кравцов подаёт ключ.

Леонид Аркадьевич лежал с другой стороны и выбирал синий. Цвета теперь обозначали группы: синий — работа снизу, красный — питание и зажигание, жёлтый — подвеска и колёса. Размер Гена выбил на металле: после первой грязи лента становилась одинаково серой.

Кравцов взял ключ обратно. В очках, лёжа на бетоне, он выглядел человеком, который выбрал очень странный способ доказать значение топографии.

— После сорока восьми часов, если приедем туда, куда я веду, будете называть меня Лёней.

— А если не приедем? — спросил Гена.

— Тогда вам будет не до обращения.

Инструментальную укладку Гена сделал сам: два низких рулона вместо ящика, кассета для головок, сетка частого инструмента и отдельный пакет для грязного. Каждый предмет имел очерченное краской место; пустой контур означал, что ключ остался снаружи или на моторе. Нина предложила сэкономить на креплениях сетки, но Гена напомнил, куда полетит головка при перевороте, и получил четыре дополнительные закладные. Мой шнур для фонаря он перевязал короче: прежний доставал до вентилятора.

Два механических счётчика Кравцова одинаково врали только на верстаке. Мы промерили контрольные десять километров, сделали четыре прохода на новых шинах, потом поставили более стёртую пару. Разница была небольшой, но на длинном этапе её хватило бы, чтобы искать поворот не там.

— Первый калибруем на новые задние, второй — на средний износ, — решил Кравцов. — В легенде отдельная поправка после каждой перестановки колёс.

— Слишком много цифр во время ремонта, — сказал я. — После прокола никто не будет считать окружность.

— Поэтому таблицу составляем сейчас. Цвет шины, положение, коэффициент. Водитель сообщает перестановку при смене.

— Водитель после трёх часов помнит только, сколько бензина осталось.

— Тогда он не водитель, а ещё одна неисправность.

Спор закончился карточкой передачи машины. Я вписал давление, температуру, топливо и звуки; Кравцов — оба счётчика и последнюю команду; Гена — краны баков, подтёки и вынутый инструмент; Нина — трещины и зазоры дверей. Карточка разрослась, зато мы договорились, что следующий водитель обязан услышать до того, как возьмётся за руль.

— Представим, что я меняю тебя ночью, — сказал Гена. — Что говоришь первым?

— Машина исправна.

— Это похороны, а не передача. Цифрами.

Я перечислил давление, температуру, остаток топлива и небольшой увод вправо, который появился после перестановки шин. Кравцов спросил показание второго счётчика. Я не запомнил. Нина поставила красный крест в строке «навигация».

— Удобно, — сказал я. — Каждый раз, когда я что-то забываю, вы рисуете крест.

— Нет, — ответила она. — Иногда я пишу словами. Для совсем сложных случаев.

В конце февраля двигатель впервые запустили в кузове. Он наполнил участок густым металлическим звуком, и люди с соседних постов подошли, будто до этого мы строили шкаф. Гена слушал головку, карбюратор и помпу через деревянную рукоять отвёртки. Барсуков ждал со своей газетой. Только после прогрева они одновременно кивнули.

Я сел за руль. Педали стояли чуть выше, чем хотелось, рычаг коробки тянулся слишком далеко, дополнительная панель закрывала край тахометра. За спиной упиралась в лопатку труба каркаса — терпимо пять минут и невыносимо через пять часов. Кравцов устроился справа, разложил планшеты и потребовал вторую лампу над левым плечом: от первой рука давала тень на цифры. Гена залез назад и сообщил, что спать здесь можно только человеку без коленей.

Мы двигали кресла, лампы и сетки, пока Нина не заметила, что зазор левой двери вырос на два миллиметра. Я поставил внутрь оба рулона инструмента, воду и контрольный аккумулятор. Кузов не сломался; он показал, что нагрузка уже имеет сторону.

— Всё, что можно, вниз и к центру, — сказал я.

— Это ты два месяца повторяешь, — заметил Гена. — А потом ставишь рядом с собой, потому что тебе так быстрее достать.

Я вынес воду и промолчал. Замечание было справедливым, но в последние недели справедливых замечаний накопилось больше, чем у машины деталей. Они начинали раздражать не содержанием, а количеством.

За четыре дня до испытания машина оказалась тяжелее расчётной ведомости на двадцать один килограмм ещё без полного запаса. Семь нашлись в крепеже и проводке, четыре — в лишних кронштейнах, остальные растворились в краске, защите и округлениях «меньше килограмма». После полной загрузки превышение дошло до сорока одного.

Сазонов прочитал цифру и постучал карандашом по ведомости.

— Хотели обосновывать каждый килограмм.

— Обоснуем сорок один, — сказал я.

— Или снимете их. На отборе прямая дорога тоже будет. Не стройте танк, которому понадобится второй «Москвич», чтобы довезти топливо.

Нина положила рядом список своих усилений. Возле каждого стояли масса, место и причина. Ни одного лишнего кронштейна среди них не оказалось. Я хотел предложить убрать две косынки у задних опор, потому что они весили почти три килограмма. Она поняла раньше, чем я заговорил.

— Сними сначала вторую пару дальнего света, — сказала она. — Вместе с проводкой и реле — больше пяти.

— Ночью свет даёт скорость.

— Пока генератор его тянет.

— Вторая пара нужна на быстрых дорогах, а твои косынки — на всех. Понимаю.

Гена встал между нами с ведомостью.

— Спор откладываем до испытания. Если свет кипятит генератор, снимем. Если кузов трещит с косынками, добавим ещё вес и выпьем за инженера. Сейчас машина должна показать, чем она сама недовольна.

Сазонов согласился. В понедельник, девятого марта, он завёл отдельный секундомер и передал его Кравцову. С этого момента у нас оставалось сорок восемь часов, чтобы проехать заданный цикл, устранить то, что можно устранить без снятия основных узлов, и предъявить машину комиссии своим ходом.

Первые шесть часов убедили нас, что машина недовольна почти всем. Кольцо сменялось булыжником, разгоны — дорожным маршрутом с двумя водителями. После блока можно было проверить уровни и крепления, но часы не останавливались: гайка, которую мы тянули десять минут, стоила ровно десять минут. Спор о виноватых получался слишком дорогим — по крайней мере, в теории.

На третьем круге булыжника лопнула нижняя петля инструментальной сетки. Гена прижал кассету коленом, мы заменили петлю ременной лентой и потеряли восемь минут. Я полез затягивать его крепление. «Ты всегда ближе к работе, которую увидел», — заметил Гена. Мы вдвоём держали одну гайку, пока я не отдал ключ и не занялся кассетой, где действительно требовались две руки.

Через сорок минут верхняя лампа легенды отразилась на ветровом стекле белым прямоугольником и закрыла правую кромку дороги. Я переставил её ниже, несмотря на возражение Кравцова, и после запуска обнаружил, что свет бьёт ему прямо в очки.

— Верните. Кожух сделаем после блока, а не вместо него.

Я вернул, потеряв ещё четыре минуты на собственную поправку. Гена записал в акте: «Неисправность — отражение. Время увеличено перестановкой исправной лампы». Фамилию не поставил. Она и так читалась.

После первого дорожного блока двигатель начал беднеть на длинной тяге. Гена проверил подачу и открыл багажник: кран дополнительного бака был перекрыт, основной почти пуст. На передаче я назвал общий остаток, но не положение кранов. Нужная строка карточки осталась пустой.

— Кто принимал? — спросил я.

— Я, — ответил Гена. — Ты сказал: топлива достаточно.

— В карточке есть кран.

— Есть. Оба не проверили.

Я ждал, что он добавит обвинение, но Гена уже полез к магистрали. Воздух в трубке мог оставить нас без подачи после переключения. Он открутил пробку, прокачал ручным рычагом, дождался чистого бензина. Левая кисть у него работала, но после долгого удержания отвёртки пальцы начали распрямляться по одному. Я протянул руку.

— Что держать?

— Шланг. И не вырывай, он на последнем хомуте.

Мы потеряли двенадцать минут и сохранили насос. Кравцов перечеркнул слово «исправна» в карточке передачи и написал крупно: «Краны вслух». После этого каждый водитель при смене должен был назвать положение обоих, даже если бак оставался один и все трое видели рычаг.

К двенадцатому часу появился гул от защиты картера. На определённых оборотах он входил в резонанс с кузовом, и салон начинал звучать, как пустая цистерна. Гена попросил держать четыре тысячи двести, потом четыре четыреста, нашёл узкий диапазон и потребовал остановку. Я слышал, что мотор работает ровно, давление не меняется, и решил дотянуть до планового бокса ещё девять километров.

— Кронштейн защиты, не двигатель, — сказал я. — Доедем.

— Я знаю, что не двигатель. Если кронштейн лопнет, лист подогнёт к поддону или он поймает дорогу. Стой.

— Девять километров ровного асфальта.

Кравцов опустил тетрадь.

— В прошлый раз вы приняли эту команду через минуту тридцать восемь.

— Сейчас я знаю причину.

— Тогда зачем вам механик?

Вопрос прозвучал спокойно, и потому ответить привычным раздражением не получилось. Я свернул к обочине. Гена лёг под машину, показал треснувшую кромку кронштейна и попросил жёлтый молоток. Кравцов подал синий ключ. Цветовая разметка пережила ночь, но не человеческую усталость.

— Синий — снизу, — напомнил он.

— Молоток жёлтый, потому что подвеска и защита, — сказал Гена. — Ты правильно ошибся.

Мы сняли лист, усилили кронштейн и поставили прокладку там, где металл бил по поперечине. Я держал защиту на груди, пока Гена затягивал; через две минуты ушибленные рёбра напомнили об аварии. Он молча принял большую часть массы на плечо. За двадцать семь минут мы вернулись на дорогу.

К концу первых суток от графика осталось только направление. Мы опоздали на два контрольных окна, один раз повторили участок из-за расхождения счётчиков и отключили вторую пару дальнего света до проверки: соединение грелось сильнее допустимого. В боксе я одновременно проверял ведомость Нины, давал Кравцову поправку к дистанции, спорил с Геной о жиклёре и требовал у электрика другой разъём. Все отвечали, но каждый разговор почему-то заканчивался тишиной.

На двадцать седьмом часу Кравцов обнаружил, что второй счётчик отстаёт на триста метров. Привод не проскальзывал; ошибку давала переставленная задняя шина, для которой коэффициент уже был в таблице. Он попросил пять минут, чтобы пересчитать следующий блок. Я забрал таблицу, посчитал сам и назвал поправку раньше него.

— Готово. Поехали.

Кравцов продолжал писать.

— Я проверю.

— Проверишь по дороге.

— Нет. До старта блока.

— Мы и так отстаём на час семь.

— Тогда не надо было переставлять лампу дважды.

Он сказал это без повышения голоса. Гена сидел на заднем пороге и разминал левую кисть ключом. Никто не посмотрел на меня, хотя оба ждали решения. Я сверил свой расчёт ещё раз — он был верным. Ошибка Кравцова могла стоить нам больше пяти минут, но сейчас ошибки не было. Мне хотелось не доверия, а признания очевидного: я уже посчитал, значит, повторять незачем.

— Две минуты, — сказал я. — Потом стартуем.

— Мне нужно пять.

— У тебя две.

Кравцов закрыл тетрадь, убрал карандаш и сел справа. Проверять по дороге он ничего не стал. Команды давал правильно, но исчезло то, ради чего я вообще позвал его в экипаж: он снова превратился в человека, который предупреждает один раз и заранее готовится замолчать.

Через час Гена попросил ограничить обороты четырьмя восемьюстами до конца булыжного блока. Температура масла росла быстрее прежнего, хотя давление оставалось нормальным. Я посмотрел на отставание и разрешил пять тысяч двести на прямых. Он не спорил. Просто записал моё решение в журнал и пересел назад.

Машина выдерживала лучше людей. После каждой остановки я проверял уже проверенное, переставлял инструмент, уточнял цифры и лез под капот. Работа шла, разговоров становилось меньше. Так выглядели мои прежние команды перед большими гонками: идеальная дисциплина и люди, которые искали другое место сразу после финиша.

Нина догнала меня в переходе между боксом и лабораторией. За окнами лежала чёрная мартовская ночь, на стекле дрожало отражение аварийных ламп. Я нёс два журнала и собирался забрать новую ленту самописца, хотя это могла сделать дежурная смена. Нина отняла верхний журнал и прижала к груди.

— Куда?

— За бумагой. Через двадцать минут стендовый блок.

— Бумагу уже принесли.

— Тогда за запасной термопарой.

— Она в машине.

— Нина, часы идут.

— Поэтому остановись на минуту.

Я обошёл её, но она не двинулась с дороги. Пришлось встать. Из бокса через стену доносился неровный гул: электрик проверял дальний свет, генератор менял тон под нагрузкой.

— Что ещё?

— Ты собрал не экипаж. Ты нанял четыре собственные руки.

Фраза была слишком точной и оттого показалась заготовленной. Наверное, она носила её несколько часов, выбирая момент, когда рядом не окажется Гены с Кравцовым.

— Машина идёт. За двадцать семь часов ни одного критического отказа.

— Люди тоже пока идут. Только ты за каждого успел сделать его работу, потом проверить и объяснить, почему сделал быстрее.

— Кравцов хотел пять минут на расчёт, который занял у меня сорок секунд.

— И что ты выиграл?

— Четыре минуты двадцать.

— Нет. Ты выиграл человека справа, который снова решил, что спорить бесполезно. Именно такого штурмана искал?

Картон журналов впился в ладонь. Хотелось перечислить сетку, лампу, бак, кронштейн и час отставания. Нина знала их не хуже меня и всё равно говорила о людях, будто проверка проводилась для них, а не для машины.

— Если я отвечаю за результат, последнее решение моё.

— Вот оно. — Она сказала это почти тихо. — Ты два месяца притворялся, что понял разницу, и при первой усталости вернулся туда же.

— Какую разницу?

— Между отвечать и распоряжаться. Кузов ты мне отдал только после того, как я согнула перед тобой железо. Гене разрешаешь остановить машину, если сам услышал тот же звук. Кравцову доверяешь, пока его расчёт совпадает с твоим. Всё остальное время они у тебя дополнительные приборы. Удобные, умные и без права отключить водителя.

Слова легли на знакомое место. Двадцать лет назад Кирилл дважды сказал, что отметка не сходится. Я тоже отвечал за результат, тоже считал быстрее и видел дорогу собственными глазами. Потом в отчёте осталось сочетание ошибки легенды и превышенного риска — аккуратная формулировка для минуты, в которую я решил, что живой человек справа всего лишь один из приборов.

— Что они сказали тебе?

— Ничего. В этом и проблема.

Из бокса донёсся короткий сигнал. Один раз, затем второй. Не авария — вызов оператора к стенду. Я шагнул было к двери, но Нина удержала журнал.

— Пусть разберутся.

— Это моя машина.

— Нет. Пока ничья. Если повезёт — станет вашей.

Мы стояли в переходе, слушая, как сигнал повторился и смолк. Через минуту дверь открылась. Гена высунул голову и сообщил, что электрик нашёл нагрев соединения второй пары света, снял нагрузку и ждёт решения. Я уже собирался идти, но спросил:

— Твоё решение?

Он задержался в дверях.

— Снять вторую пару вместе с проводкой. Пять килограммов долой, генератору легче, одна точка отказа меньше. Две фары и поворотный прожектор оставляем.

— Делай.

Гена не ушёл.

— Просто делать?

— Да. Запиши причину и массу. Разрешение моё тебе не нужно.

Он перевёл взгляд на Нину, понял, что попал в середину разговора, и закрыл дверь.

Я вернулся в бокс. Кравцов сидел за столом и перепроверял поправку, которую я заставил принять без проверки. Лист уже был готов. Я положил рядом секундомер.

— На следующем блоке право остановить старт по навигационной ошибке твоё. Без согласования со мной. Счётчики расходятся, расчёт не закончен, команда непонятна — мы стоим, пока ты не скажешь ехать.

Он снял очки.

— До каких пределов?

— До тех, которые считаешь необходимыми. В акт пишешь время и причину.

— А если решите, что я тяну?

— Решу после блока. На дороге исполняю.

— Это уже было на зимней проверке.

— Было, пока мне не понадобилось выиграть четыре минуты.

Кравцов посмотрел на чистый разворот своей тетради, затем записал новое правило. Под ним поставил время и попросил подпись. Я расписался. Он подвинул лист Гене, когда тот вернулся с кусками снятой проводки.

— Механик тоже должен иметь право остановить, — сказал я. — Любой звук, температура, давление, усилие на рычаге. Ты задаёшь предел оборотов. Я могу потребовать объяснение только после остановки.

— Если скажу четыре тысячи на прямой? — спросил Гена.

— Поедем четыре.

— А потом выкинешь меня из экипажа за трусость?

Вопрос был задан ровно, без вызова. Не его страх говорил — память о том, что произошло с прежним Виктором и теми, кто слишком поздно спорил с пилотом.

— Нет. Если ошибёшься, разберём ошибку. Если я не остановлюсь, уйдёшь сам. Ты уже поставил такое условие.

— Это Кравцов поставил.

— Теперь оба.

Гена взял карандаш у Леонида Аркадьевича и поставил подпись так крупно, что занял две строки. Потом ткнул в журнал.

— Тогда сейчас четыре восемьсот. Масло нагревается из-за защиты: после накладки поток под поддоном изменился. Не опасно, но до утра не разберёмся. На пяти двухстах получим сто десять градусов раньше конца блока.

— Четыре восемьсот, — повторил я.

Кравцов надел очки.

— До следующего старта семь минут. Мне нужно пять на окончательный пересчёт.

— Бери.

— Уже взял. Осталось три сорок.

Гена засмеялся первым. Не громко, но за последние сутки это был единственный звук в боксе, не связанный с неисправностью. Нина стояла у двери с журналом и смотрела на нас так, будто эксперимент наконец начал давать полезные показания.

Оставшиеся двадцать часов мы не поехали быстрее и отстали ещё на тридцать восемь минут. Кравцов дважды остановил старт: сначала из-за своей ошибки в таблице, потом из-за разницы счётчиков. Никто не напомнил ему цену первой проверки; во втором случае нашли ослабшую гайку привода, из-за которой погрешность росла бы с каждым километром.

Гена держал четыре восемьсот, пока мы не сняли защиту, не отогнули воздушный канал и не вернули лист на место. Температура перестала ползти. На булыжнике он потребовал остановку из-за едва заметного удара сзади. Мы нашли не поломку, а плохо затянутый ремень запасного колёса. Раньше я бы назвал остановку лишней. Теперь записал: две минуты сорок секунд, предотвращено перемещение двадцати килограммов по багажнику.

Перед последней сменой Кравцов передал мне машину по карточке: два счётчика, поправка, оба бака, давление, температура, один слабый гул на сбросе и три вынутых инструмента. Я повторил всё вслух. Гена вернул инструменты на места и показал пустой контур отвёртки. Она осталась под капотом после проверки хомута. Нашли до запуска.

— Вот теперь машина исправна, — сказал он. — На ближайшие пять минут.

Финишный круг я вёл в сером утреннем свете. За двое суток трасса не стала сложнее, но руки чувствовали руль иначе. Справа Кравцов давал команды без прежней осторожной паузы, сзади Гена не ждал, когда его спросят о температуре. Мы пришли к контрольной линии с опозданием на час сорок пять относительно программы. Для отбора результат выглядел плохо. Для машины, собранной из остатка, — честно.

Гена хлопнул штурмана по плечу.

— Привёз, Лёня.

— Мы опоздали.

— Условие было приехать.

Кравцов поправлять его не стал.

Барсуков читал список недостатков дольше итоговой ведомости. Шестьдесят три пункта: от крепления сетки до кожуха лампы. Семь требовали повторной проверки, четыре — новой детали, остальные устранялись регулировкой, укладкой или дисциплиной. Дойдя до перекрытого бака, Семён Ильич посмотрел на нас поверх листа.

— Кто забыл?

— Оба водителя, — сказал Гена. — Один не передал, второй не проверил.

— А виноват?

— Карточка. Слишком мелкая строка.

Барсуков поставил галочку.

— Когда виноват шрифт, одного крайнего уже не ищете. Укрупнить строку, краны пометить тактильно. В темноте цвет бесполезен.

Вместо красивого отчёта мы предъявили сорванный график и больше исправлений, чем достижений. Сазонов проверил, не трогали ли мы детали основных машин, затем спросил массу. После снятой пары света и лишних кронштейнов осталось тридцать четыре килограмма сверх первоначального расчёта.

— На прямой они станут минутами, — сказал он.

— На плохой дороге могут стать целой машиной, — ответила Нина. — Из тридцати четырёх двадцать два приходятся на каркас, защиту нагруженных точек и фильтрацию. Вот расчёт. Остальное — доступный инструмент и крепёж. Снять можно, но тогда изменится время ремонта.

Она положила перед ним два варианта. В лёгком рядом с каждой снятой деталью стояло время ремонта без неё. В тяжёлом оставались усиления, две полуоси, двухступенчатая фильтрация, защита трубок и наша укладка.

Сазонов не любил, когда ему приносили решение без выбора, и ещё меньше любил выбор без цены. Здесь цена стояла возле каждой строки. Он позвал Туманова, заставил прочитать оба листа и спросил, какой вариант тот взял бы себе.

Олег Борисович открыл багажник, дёрнул сетку, посидел на каждом месте и только после этого ответил:

— Тяжёлый. Если задача — доехать. Для скорости снял бы половину.

— У вас задача какая? — спросил Сазонов.

— Доехать быстрее остальных.

— Очень удобно сформулировано.

— Ваша работа — решить, что важнее, Пётр Михайлович. Моя — сказать, что на асфальте я у него выиграю.

Он кивнул на меня без неприязни. На асфальте выиграет. Шестая машина несла тридцать четыре килограмма решений, не добавлявших ни одной лошадиной силы.

— Оставляем тяжёлый вариант до отборочного маршрута, — решил Сазонов. — Но каждый килограмм получит номер. После проверки снимем всё, что не оправдало себя. Никаких святынь, Серов. Даже если деталь придумала Елагина или лично вы.

— Согласен.

Нина подняла бровь, но промолчала. Комиссия разошлась по машине. Кравцов показывал счётчики, Гена — укладку и точки перекрытия, я объяснял режимы. Отвечать на всё самому не требовалось, и в освободившейся тишине я услышал запуск нашего двигателя за стеной.

Нина тоже услышала. Мы одновременно пошли к двери и столкнулись плечами в узком проходе.

— Ты теперь всегда будешь уступать дорогу только после расчёта? — спросила она.

— У тебя есть расчёт?

— Есть наблюдение. За двое суток ты трижды извинился перед людьми и ни разу не умер.

— Один раз. Остальные два я признал ошибку.

— Конечно. Это совсем другое.

Она стояла близко; на щеке осталась чёрная полоса от перчатки, под глазами залегли тени после ночи. Я поднял руку, хотел стереть грязь большим пальцем и остановился на полпути. Нина не отстранилась. В цехе за дверью мотор набрал обороты, самописец застрекотал, и затем коротко сработал предупреждающий сигнал стенда.

Мы оба повернули головы.

— Давление? — спросил я.

— Скорее температура, — сказала она.

В следующую секунду мы уже открывали дверь. Оператор поднял ладонь: ничего опасного, всего лишь не закрепили крышку прибора, и контакт разомкнулся от вибрации. Нина защёлкнула фиксатор, я проверил ленту. Когда стало ясно, что мотор в порядке, возвращаться к прерванному движению никто не стал. Машина снова выбрала за нас — пока ей это ещё позволялось.

Сазонов нашёл нас у стенда через десять минут. В руках у него был лист телеграфной бумаги и тот самый отдельный секундомер, который он остановил на сорока восьми часах.

— Лондон ответил, — сказал он. — Освободилось место частного экипажа. Позднюю шестую заявку готовы рассмотреть без изменения общего числа участников.

Гена выпрямился у двери. Кравцов вошёл следом за Петром Михайловичем и сразу посмотрел не на телеграмму, а на срок внизу.

— Десять дней, — прочитал он.

— Стартовый взнос, документы, окончательный состав и подтверждение машины, — перечислил Сазонов. — Никаких «потом дошлём». Корнеев уже ищет деньги и людей, которые поставят подписи. Я должен решить, стоит ли их искать дальше.

— Сорок восемь часов мы прошли, — сказал я.

— На час сорок пять хуже программы.

— Без критического отказа.

— На машине, которая тяжелее расчёта и ещё не проехала ни одного отборочного километра против основного экипажа.