Раллист из будущего. «Москвич» против мира

Глава 4. Экипаж из списанных

К голому кузову я вернулся через девять дней. Декабрь успел кончиться, повязка на ладони сменилась полоской пластыря, а врачи разрешили короткие выезды на закрытых маршрутах — без соревнований и под ответственность руководителя работ. Сазонов прочитал последнюю приписку дважды, расписался и велел не принимать это за возвращённое место. Потом снял брезент с шестого кузова и положил на крышу папку с фамилиями тех, кого не взяли в основные пять экипажей.

Список был коротким. Быстрые пилоты уже сидели в заявленных машинах, лучших штурманов и механиков разобрали. Оставались недостаточно здоровые для комиссии, недостаточно удобные для руководства и слишком тяжёлые для напарников, которым предстояло провести с ними двадцать пять тысяч километров. Пётр Михайлович дал мне сутки, чтобы назвать троих, и запретил обещать им Лондон. Шестой заявки ещё не существовало; машины, судя по пустым дверным проёмам, тоже.

— Вы сказали: экипаж, который никто другой не возьмёт.

— Именно. Не троих обиженных людей, готовых дружно ненавидеть остальных. Если это всё, что найдёте, кузов пойдёт на запчасти.

— А если найду?

Сазонов застегнул папку и оставил её у меня.

— Проверю, способны ли вы провести вместе двенадцать часов. После прошлой ночи трое суток не предлагать. Я хочу увидеть работу, а не галлюцинации от недосыпа.

Первую фамилию я в папке не искал. Шустов работал в моторном боксе и до обеда разобрал два заборника из проверяемой партии. Один болт оказался затянут, второй Семён Ильич отвернул без ключа и перестал ругать комиссию за лишнюю работу. Гена у мойки оттирал сетку, держа левую кисть под тёплой водой. Услышав шаги, он перекрыл кран, вытер руку о фартук и взял ключ на семнадцать. Поздно: я заметил оба движения.

— Серов, если пришёл благодарить, говори быстро. К обеду я добрый, потом сахар падает.

Я положил перед ним папку, но открывать не стал.

— Пойдёшь третьим в шестую машину?

Щётка перестала скрести сетку. Гена посмотрел сначала на меня, затем на левую руку, будто вопрос относился к ней.

— Нет.

— Быстро.

— Ты тоже быстро предложил. Позавчера мы даже за одним столом не ели, вчера ты под машину вместо меня полез, сегодня решил взять в Лондон. Доброта у тебя после сотрясения приступами?

— Не в Лондон. Пока на проверку. Машину ещё не заявили.

— Тогда тем более. Буду талисманом при пустом кузове. Очень почётно.

Он бросил щётку в таз и понёс к стеллажу тяжёлую корзину левой рукой. До верхней полки донёс, но поставил криво; крышки внутри загремели. Я не помог. Протянутая рука сейчас подтвердила бы его обвинение.

— Мне нужен человек, который услышал восемьсот оборотов сквозь стену и раньше лаборатории понял, что опыт идёт неправильно, — сказал я. — Поддон ты сделал за ночь, на кольце первым добежал до машины и не полез заводить, пока не увидел ленту. Жалость здесь ни при чём.

— А рука?

— Я её видел.

Гена развернулся. Ключ в его пальцах остановился.

— Кому сказал?

— Никому. Барсуков, возможно, и без меня знает.

— Семён Ильич знает, что на холоде прихватывает. У меня справка есть: к работе допущен.

— Я не врач. И увольнять тебя не собираюсь.

— Очень щедро. Ты ещё не взял, а уже не увольняешь.

В соседнем пролёте уже слушали. Один моторист слишком долго выбирал отвёртку. Я кивнул Гене на боковую дверь; тот заметил чужое внимание и пошёл за мной во двор. Между корпусами несло сухой снег, зато разговор о его кисти никому не достался бы случайно.

— Условия простые, — сказал я. — Ты механик и третий водитель. Всё, что можешь делать один после двух часов работы, учишь делать нас двоих. Не показываешь издали и не исправляешь потом молча. Учишь. Если рука откажет на дороге, операция не должна умереть вместе с ней.

— Значит, всё-таки инвалид.

— Значит, у меня тоже ограничения. После трёх часов за рулём правая нога затекает, на вторые сутки я пропускаю еду и становлюсь увереннее именно тогда, когда хуже соображаю. — Нога у Виктора была целой, но старые привычки перейдут в марафон вместе со мной. — Если ты меняешь полуось быстрее, этого мало. Я должен суметь заменить её по твоей команде, пока ты ведёшь машину или не чувствуешь пальцев.

Гена сунул обе руки в карманы фартука. На морозе его раздражение не остыло, зато стало тише.

— Полуось на четыреста двенадцатом в грязи менял? Карбюратор К-126 разбирал?

— Полуось — нет. Карбюраторы другие, этот только по схеме.

— Рессору с одной подставкой?

— Тоже нет.

— И чему я вас буду учить, если вторая звезда такая же?

— Второй звёзды не будет. Будет штурман.

— Штурман — это человек, который сидит справа, бережёт карандаш и говорит, что мы свернули не туда пятнадцать километров назад?

— Если найдём хорошего, скажет до поворота. Если очень хорошего, заставит развернуться, когда я начну спорить.

Гена посмотрел на меня с искренним интересом, будто именно здесь услышал первую неправдоподобную часть предложения.

— Такой с тобой не поедет.

— Поэтому Сазонов и дал список тех, кого остальные не берут.

Я протянул папку. Он раскрыл её, пробежал первые строки и нашёл свою фамилию. Возле неё стояло: «ограничение по кисти, рекомендован сервис». Красный карандаш добавил сбоку «вопрос дисциплины». Почерк был не Нинин и не Сазонова.

— Кто это написал?

— Не знаю.

— Узнаешь — не говори. Я тогда соглашусь из неправильных причин.

Он закрыл папку и вернул мне.

— На проверку пойду. В экипаж не обещаюсь. И под машину вместо меня больше не лезь тайком. Хочешь помочь — скажи в лицо.

— Скажу. А ты скажешь, когда пальцы начнут неметь.

— Много условий для человека без машины.

— Машину проще собрать.

Гена фыркнул и потянул дверь на себя.

— После такого обычно говорят: «чем экипаж». Очень смешно получается.

— Я не договорил.

— Вот и не договаривай. На проверку я уже согласился.

Леонида Кравцова в спортивном отделе не оказалось. Он взял отпуск и жил в заводском общежитии, хотя числился в резерве. Перед тем как дать адрес, Сазонов показал прошлогодний протокол: экипаж Кравцова пропустил контроль, получил сорок минут штрафа и сошёл, пытаясь вернуть время. Причиной значилась ошибка легенды. Под фамилией штурмана кто-то дописал: «не настоял на остановке».

— Он ошибся? — спросил я.

— Все ошибаются.

— Он дал неверную команду?

Сазонов застегнул воротник, хотя в кабинете было жарко.

— Кравцов дважды сообщил, что расстояние не сходится. Пилот решил догнать следующий ориентир. Через восемнадцать километров они поняли, что идут параллельной дорогой. Вины штурмана комиссия не сняла: легенду составлял он. Вины пилота тоже. С тех пор Кравцов произносит предупреждение один раз. Если его не услышали, замолкает.

— Очень полезное качество в машине.

— Вы хотели того, кого не возьмут другие. Удобные люди кончились на первых пяти номерах.

До общежития мы с Геной добрались после смены. На четвёртом этаже пахло варёной капустой и сапожным кремом, за дверями играло радио и кто-то учил немецкие слова. Гена нёс две бутылки кефира и батон: без еды звать человека в экипаж неприлично, а с водкой слишком похоже на вербовку.

Дверь открыл худой мужчина в шерстяном жилете. Очки лежали в жёстком футляре; без них Кравцов щурился и держал голову чуть боком. В одной руке был короткий нож, в другой — карандаш, заточенный на длинную ровную грань. На кровати лежали карты Подмосковья, тетради и разобранный механический счётчик.

— Серов, — сказал он, узнав меня. — Если за извинением, вы ошиблись дверью. Я не Елагина.

— За экипажем.

Кравцов надел очки, и прищур исчез. Теперь он смотрел прямо.

— Тем более ошиблись.

Гена поднял пакет.

— А мы с кефиром.

— Тогда на кухню. Там как раз стаканов нет.

От порога он не отошёл, и объяснять пришлось в коридоре: шестой кузов, возможная поздняя заявка, проверка, никакого обещанного старта. Услышав о главном штурмане, Кравцов продолжил точить карандаш.

— Главный штурман у Серова, — повторил он. — Это тот, кому разрешают говорить между переключениями передач?

Тело Виктора подсказало, что насмешка не случайна. Где-то в его прошлой памяти Кравцов уже сидел справа и замолкал после окрика. Картинка не пришла, осталось только раздражение — чужое, старое, почти удобное. Я не стал пользоваться им.

— Это тот, чью команду водитель исполняет. Даже если считает её ошибочной.

Нож остановился. Гена повернул голову ко мне, проверяя, не оговорился ли я.

— Красиво, — сказал Кравцов. — Теперь расскажите, почему я должен верить человеку, который прошлой осенью выкинул мою легенду из машины и повёл по дорожным знакам.

— Не должны. Согласитесь на проверку и не верьте.

— А после проверки?

— Решите по тому, что я сделаю, когда наши мнения разойдутся.

Он отложил карандаш к четырём таким же. Все были одинаковой длины, стружка лежала ровными полукольцами. После обвинения в неточности Кравцов, похоже, не позволял себе кривого среза даже на деревяшке.

— Условия проверки знаете?

— Сазонов ещё не назначил.

— Значит, вы пришли собирать экипаж, не зная, что ему предстоит.

— Знаю достаточно. Двенадцать часов вместе. Если после них никто никого не придушит, Пётр Михайлович усложнит задачу.

— Вы шутите?

— Плохо получается, — заметил Гена. — Я уже проверял.

Кравцов пропустил это мимо ушей. Он взял верхнюю карту, сложил по старым сгибам и убрал в папку.

— Я соглашусь на одну проверку. Командовать вами не буду. Дам легенду и предупреждения, как положено. Решение останется за водителем.

— Нет, — сказал я.

В коридоре хлопнула дверь кухни. Кравцов дождался, пока шум стихнет.

— Тогда нам не о чем говорить.

— Если опасность в легенде, решение уже принято. Водитель подтверждает и исполняет. Спорить можно после участка.

— Вы даже не знаете, как я читаю.

— Для этого проверка.

— А я знаю, как водите вы.

Он сказал это без злости. Прежний Серов уже дал ему достаточно материала, а моё благоразумие существовало девять дней и подтверждалось одним поддоном. Кравцову предлагали поставить под него жизнь.

— Знаете, — согласился я. — Возьмите отдельную тетрадь и записывайте каждый случай, когда я не подтвердил команду, переспросил поздно или сделал по-своему. После маршрута покажете Сазонову.

— А если первый такой случай будет последним?

— Тогда тетрадь останется короткой.

Гена наконец поставил кефир на пол.

— Леонид Аркадьевич, пойдёмте. Мне интересно, он только обещает подчиняться или действительно заболел. Заодно кефир спасём, у вас тут батарея жарит.

Кравцов посмотрел на пакет, на мою папку, затем убрал нож в чехол.

— На одну проверку. И обращаться будете Кравцов. Лёней меня люди называют после того, как хотя бы раз приехали туда, куда я их вёл.

— Справедливо, — сказал я.

— Не уверен. Но удобно проверяется.

Проверку Сазонов назначил на субботу. Перед испытательным корпусом стояли три серийных «Москвича-412» без гоночных номеров. Наш был светло-серым, с потрескавшимся ковриком и печкой, пахнущей пылью. На рулевой колонке комиссия закрепила опломбированный контрольный тахометр; в багажник положила инструмент, запаску, канистру, трос и запечатанный ящик, который разрешалось открыть только на контрольном пункте. Гена осмотрел машину. Сазонов не сказал, что с ней делали до нас.

Туманов вёл первую машину с привычным штурманом и механиком, во вторую посадили резервистов из нашей папки. Места не разыгрывались: Сазонов сравнивал работу. Двенадцать часов, шесть контролей, двадцать минут обязательного отдыха и не меньше часа за рулём у сменного водителя. На каждом отрезке — заданная средняя скорость. Ранний приезд штрафовался, превышение на скрытой отметке — вдвое. Разгоном не выиграть; заблудиться, сломаться или переругаться вполне хватало, чтобы проиграть.

— Неисправности будут? — спросил Гена.

— Машина серийная, — ответил Сазонов.

— Серийность у нас тоже неисправность, но я про ваши руки.

— Считаете себя механиком — разберётесь.

Пока Кравцов сверял легенду с картой, я развернул на заднем сиденье инструментальный рулон. Ключи лежали вперемешку — терпимо для гаража днём и плохо для метели. Я достал три мотка изоленты и пометил часто нужные: красным — десять, синим — тринадцать, жёлтым — семнадцать.

Гена смотрел так, будто я раскрашивал плоскогубцы цветочками.

— Зачем?

— Чтобы ночью любой нашёл нужный размер.

— Размер пальцами чувствуется.

— Твоими. Пока они чувствуют.

Он поднял жёлтый ключ.

— А двенадцать?

— Без ленты.

— Очень точная система: нужный цвет или никакой. Светофор для слепого слесаря.

— При красном дорожном свете цвета различаются плохо, — заметил Кравцов.

— Спасибо. Штурман пригодился раньше старта.

Гена забрал ленту и пометил не размеры, а группы: красным — карбюратор и зажигание, синим — то, что требовалось снизу, жёлтым — колёса и подвеска. Получилось понятнее моего варианта, хотя он этого не признал.

С командами Кравцова вышло хуже. Он читал привычно: расстояние, ориентир, поворот. Мне требовался порядок, при котором усталый водитель не примет предупреждение за пояснение.

— Говорите сначала поворот, потом расстояние, в конце опасность, — предложил я. — «Правый, четыреста, мост». Я подтверждаю последнее слово: «мост».

— Зачем повторять то, что только что услышали?

— Чтобы вы знали: я услышал опасность.

— Я увижу, затормозили вы перед мостом или нет.

— Тогда поздно.

Кравцов поправил очки и постучал карандашом по отдельной тетради.

— На коротких связках подтверждение наложится на следующую команду.

— Тогда повторяю только опасность. Не повторил — даёте команду снова.

— Значит, трачу время на вашу невнимательность.

— Не волнуйтесь, Кравцов. Если он пропустит три команды, я жёлтым ключом постучу. Жёлтый у нас для головы и подвески.

Сазонов, проходивший мимо открытой двери, услышал последнюю фразу.

— Через двенадцать часов доложите, что оказалось неисправно в голове. Старт в семнадцать ноль-ноль. Туманов уходит первым, резерв через три минуты, вы ещё через три. Финишные окна: Туманову с четырёх пятидесяти пяти до пяти ноль пяти, вам с пяти ноль одной до пяти одиннадцати. За пределами — штраф.

Кравцов сверил часы с судейскими и заточил два карандаша. Гена трижды коснулся крышки клапанов. Я повторил норматив и ограничение оборотов. Каждый занимался привычным делом, но общего ритуала у нас ещё не было.

В семнадцать ноль шесть судья опустил флажок. Я тронулся без пробуксовки и направил машину к Волгоградскому проспекту. Вечерний поток ещё не рассосался, снег между колеями превратился в серую кашу. Кравцов называл перестроения заранее и отмечал остановки у светофоров. Команды были простыми, но я подтверждал все.

— Левее после путепровода, восемьсот, знак ограничения.

— Ограничение.

— Прямо, два и шесть, развилка. Держаться правой.

— Правой.

После десятого повторения собственный голос начал раздражать, после двадцатого Гена попросился в багажник. Я подтвердил «мост», хотя Кравцов сказал «пост», и получил первую запись на полях.

— Может, без созвучий? — спросил я.

— Может, слушать?

— Пост я вижу.

— Тогда зачем подтвердили мост?

Гена коротко засмеялся и сделал вид, что кашлянул. Я проглотил ответ: формат предложил сам.

За городом стало легче. Первый контроль устроили на автобусной остановке возле тёмного посёлка. Мы прибыли за сорок секунд до окна, остановились заранее и пересекли линию по поднятой ладони Кравцова точно в назначенную минуту.

— Так можно, — сказал он, когда судья поставил штамп.

— Что именно?

— Исполнять команду. Не привыкайте к похвале.

На втором отрезке дорога ушла в лес, передние колёса потянуло к рыхлой обочине. Кравцов без напоминаний перестроил чтение под новый порядок. «Левый, двести, лёд» прозвучало буднично, хотя под снегом блестела накатанная полоса. Я подтвердил «лёд», сбросил скорость и прошёл дугу без заноса. В тетради не появилось отметки — видимо, это и было похвалой.

Двигатель дёрнулся через два часа после старта. Один пропуск, потом второй. Стрелка тахометра падала резко, одновременно с рывком, тогда как свет фар оставался ровным. Я уже знал причину, когда Гена только поднялся с заднего сиденья.

— Низкое напряжение на катушку. Провод или клемма.

— Капот открывали? — спросил он.

— По тахометру видно.

— По тахометру видно, что искры нет. Про катушку ты уже придумал.

Мотор снова подхватил. До расчётного контроля оставалось одиннадцать минут и семь километров. Я хотел дотянуть на работающих цилиндрах, но Кравцов закрыл ладонью строку легенды.

— Время на ремонт есть. Через семьсот площадка справа.

— Площадка, — подтвердил я.

Гена шумно выдохнул. Видимо, ожидал, что я полезу диагностировать его работу и одновременно проигнорирую штурмана. Машина дотянула до расчищенного кармана, я выключил зажигание. Под капотом всё выглядело целым. Гена включил фонарь, пошевелил провода и попросил запустить. Двигатель заработал, затем заглох, когда он коснулся тонкого провода у катушки. Изоляция держалась, медные жилы внутри были надрезаны; на вибрации конец отходил от клеммы.

— Угадал, — сказал я.

— Не мешай радоваться. Красный ключ дай.

Я протянул помеченную десятку. Гена посмотрел на неё и потребовал восьмёрку без ленты. Гайка оказалась мелкой; в полутьме я выбрал бы не тот ключ и потерял ещё полминуты. Он обрезал повреждённый конец, зачистил жилу, снова зажал клемму и обмотал изоляцией. Левая рука придерживала провод, работала правая. Я стоял с фонарём и слишком часто смотрел на часы.

— Четыре минуты.

— Знаю.

— Если через минуту не готово, берём запасной провод.

— Тоже знаю.

— Контрольное окно…

Гена выпрямился так резко, что ударился затылком о край капота.

— Водитель, сядь за руль. Штурман, считай своё окно. Мотором здесь занимаюсь я. Если хочешь чинить — сначала спроси, что держать.

Кравцов смотрел на него поверх крыши. Я уже открыл рот, чтобы напомнить, кто собрал эту поездку, но увидел в свете фонаря обрезок провода на снегу. Причину я назвал первым и с тех пор не сделал ничего полезного, только отсчитывал Гене секунды, которые он и без меня чувствовал.

— Что держать?

Он помолчал, не ожидая вопроса.

— Свет. Ниже. И не дёргай.

Я опустил фонарь. Через сорок секунд мотор запустился с первого оборота. Мы прибыли на контроль позже идеального времени на минуту двадцать, уложились в допустимое окно и получили одну минуту штрафа. Туманов шёл чисто. Вторая машина уже набрала четыре.

— Поехали, — сказал я, забирая карту у судьи.

— Сначала запишите неисправность, — потребовал Гена.

— На следующем прямом.

— Сейчас. Потом забудешь, какой конец отрезали, и в отчёте получится «починили провод».

Кравцов подал ему тетрадь, но Гена покачал головой.

— У него своя. В моей только то, что он не слышит.

Я записал: место обрыва, состояние изоляции, время ремонта и потерю. Гена продиктовал, что медные жилы были надрезаны заранее, а не перетёрлись. Последнее слово он выделил дважды.

— Думаешь, Сазонов заложил?

— Думаю, он спросит, почему мы решили. А «я умный и угадал» к акту не подошьёшь.

Мы продолжили путь. После ремонта в салоне стало теснее, хотя все сидели на прежних местах. Кравцов давал команды, я подтверждал, Гена молчал сзади. Я чувствовал его взгляд всякий раз, когда стрелка тахометра шевелилась на кочке. Пригласить человека за слух и скорость ремонта было легко. Гораздо труднее оказалось не демонстрировать рядом собственную компетентность, особенно когда она сработала раньше его.

Третий контроль мы прошли без штрафа. На обязательном отдыхе Кравцов выпил чай из термоса и вычел из оставшегося норматива нашу минуту. Гена проверил клемму, ремень и уровень масла. Я размял спину, заставил себя съесть бутерброд и не полез под капот. Мир от этого не кончился, зато Гена впервые после ремонта сам сказал, что машина готова.

Через полчаса под днищем появился стук. Он возникал на мелкой гребёнке и пропадал на ровном покрытии: негромкий, пустой, будто в багажнике перекатывался забытый ключ. Я попросил Гену проверить инструмент. Тот придержал рулон ногой, затем наклонился к центральному тоннелю и прислушался.

— Не сзади. Тяга бьёт.

— Какая?

— Остановись — узнаем.

Кравцов посмотрел на часы. До четвёртого контроля оставалось шестнадцать километров и двадцать одна минута; запас после отдыха мы почти выбрали.

— На следующем километре площадок по легенде нет, — сказал он. — Дальше перекрёсток и пост.

— До поста дотянем, — решил я. — Передачи включаются нормально, руль без люфта.

Гена снял перчатку и положил ладонь на тоннель. Стук повторился на серии ям. Он сразу сел прямо.

— Стой сейчас.

— Обочина рыхлая.

— Серов, стой, мать твою. Это не просьба посмотреть когда-нибудь.

Кравцов перевёл взгляд с него на меня. В тетради лежал карандаш, готовый к новой отметке. Я видел время, ровную дорогу впереди и огни поста вдалеке. Машина не виляла, рычаг передач держался, двигатель тянул. Слишком много признаков говорило, что несколько километров мы пройдём. Я продолжал смотреть на секундную стрелку ещё дольше, чем было нужно для решения.

— Справа мягкая обочина, сто пятьдесят, въезд к лесовозной дороге, — сказал Кравцов.