Раллист из будущего. «Москвич» против мира

— Въезд, — подтвердил я и начал тормозить.

Едва машина замерла, Гена распахнул дверь. Он лёг поперёк порога, подсветил тоннель снизу и нашёл ослабший шарнир тяги переключения. Гайка держалась на последних витках; ещё несколько километров по гребёнке, и мы остались бы без нормального включения второй и четвёртой. Не смертельно. Достаточно, чтобы опоздать на контроль гораздо сильнее.

— Синий тринадцать, — сказал он.

Я достал ключ по цвету и подал рукоятью вперёд. Гена принял, не глядя.

— Светофор для слепого слесаря пригодился?

— Не разговаривай, свет уводишь.

Он затянул крепление, проверил соседний шарнир и вылез. Я ждал насмешки или лекции, но Гена только отряхнул снег с локтей.

— В отчёт запишешь сам. Причина остановки: механик услышал, водитель торговался.

— Запишу.

— И что две минуты потеряли из-за торга.

— Полторы.

— Вот опять.

Кравцов стоял у переднего крыла, держа часы перед фонарём.

— Три десять с момента первой просьбы остановиться. Из них минута тридцать восемь до полной остановки.

Гена кивнул ему.

— Штурман пригодился второй раз.

Я записал цифры без округления в свою пользу. На четвёртый контроль мы пришли с тремя минутами штрафа, хуже обеих машин. Туманов сохранял ноль, резервисты имели две. Сазонова на пункте не было, только судья и термос на табурете. Он поставил отметку, не спросив, почему мы опоздали; объясняться предстояло после финиша.

За руль сел Гена. Час сменного водителя мы всё равно были обязаны пройти, а после ремонта тяги мне требовалось либо дать ему управлять машиной, либо честно признаться, что третьим я ищу только механика на заднем сиденье. Он устроился быстро: отодвинул кресло до упора, проверил свободный ход педалей и спросил у Кравцова первый норматив. Левую кисть положил на руль сверху, расслабленно, без обычного ключа для проверки пальцев. Я пересел назад и сразу понял, почему ему не нравились наши разговоры. Из-за спинок голоса звучали глуше, карта была не видна, водительские движения угадывались по плечам. Там легко почувствовать себя грузом, которого спрашивают только при поломке.

Гена вёл не быстро, зато мягко. Мотор у него ни разу не провалился ниже нужных оборотов, сцепление работало коротко, колёса не рыскали по рыхлой кромке. Кравцов сначала давал те же команды, что мне, потом убрал подтверждение: Гена повторял последнее слово сам, без напоминаний. Через двадцать минут они разговаривали так, будто уже ездили вместе.

— Правый, триста, сужение.

— Сужение.

— За ним сразу левый к знаку. Не распускай.

— Левый.

Я поймал себя на желании поправить траекторию из-за спины. На входе Гена оставил больше места, чем оставил бы я, и потерял пару секунд. Зато не задел рыхлый вал у обочины, который из салона казался мягким, а под снегом мог скрывать камень. Комментировать было нечего. Пришлось сидеть, слушать двигатель и наблюдать, как двое людей обходятся без моих указаний.

На пятом контроле мы попали в своё окно. Судья проверил карту, потребовал вскрыть опечатанный ящик и вынуть верхний конверт. Под ним лежали два мешка с песком — балласт, изображавший часть будущего запаса. В конверте оказалась поправка к последнему отрезку: из-за снегопада основной проезд через деревню закрывался, всем машинам предписывалось выбрать объезд по обычной дорожной карте и пройти скрытую отметку у железнодорожного переезда. Норматив увеличили на девять минут. Туманов ушёл до нас, резервисты получили конверт двумя минутами раньше.

Снег пока падал мелкий, почти сухой. Я вернулся за руль. Кравцов разложил карту на планшете и сразу предложил северный обход по шоссе: восемнадцать лишних километров, зато дорога шла лесом и проходила через два крупных посёлка. На карте была и другая линия — короче, почти прямая. Просёлок пересекал открытое поле, огибал торфяные выработки и соединялся с нужной дорогой в четырёх километрах от переезда.

— Почему не здесь? — спросил я, ткнув пальцем.

— Зимняя дорога без твёрдого покрытия. После ветра её переметает первой.

— Следы грузовиков есть.

За перекрёстком действительно уходили две тёмные колеи. По ним недавно прошла тяжёлая машина, снег ещё не успел затянуть протектор.

— До первых торфоразработок ездят, — сказал Кравцов. — Дальше на карте низина и открытое место. Берём север.

— Север добавит двадцать минут. Нам дали девять.

— Норматив дали всем. Кто полезет прямо, добавит больше.

Гена сзади наклонился между креслами, посмотрел на карту и на следы.

— Я бы поехал лесом.

— Почему?

— Там люди живут. Значит, чистят.

— Люди и здесь ездят.

— До торфа, Кравцов же сказал.

Двигатель работал, часы шли. На прямой дороге я мог сократить почти четырнадцать километров и вернуть штраф, накопленный из-за моих же ошибок. Колея выглядела проходимой; снег под грузовиком спрессовался, ветер пока слабый. Я видел такие места сотни раз и знал, что скорость решает: держишь тягу — машина идёт поверх, струсил и сбросил — садишься на днище. Карта Кравцова не знала, когда здесь прошёл грузовик. Мои глаза видели свежий след.

— Прямо, — сказал я.

Кравцов снял очки и убрал в футляр. Не для лучшего зрения — он просто собирался перестать быть штурманом, раз его решение не требовалось.

— Тогда легенду дальше составляете сами.

— Я не сказал, что решение принято. Объясните по рельефу.

— Уже объяснил. Низина. Открытое поле. Дорогу задувает поперёк, колея грузовика заканчивается у разработок. Северный объезд длиннее, но имеет покрытие и населённые пункты. Если вам нужны другие слова, от перестановки дорога не станет твёрже.

Ветер бросил на стекло пригоршню снега. Дворники размазали её по краям. В наушнике другого шлема много лет назад Кирилл говорил почти тем же усталым голосом, только вместо торфа была промоина и вместо карты — легенда, в которой не сходились двести метров. Я тогда тоже видел след впереди. Видел пыль соперника и решил, что глаза честнее человека справа. «Не держи газ, Андрей». Две секунды, после которых спорить уже было не с кем.

Здесь никто ещё не погибал. Перед нами стоял серийный «Москвич», до ближайшей деревни было несколько километров, в багажнике лежал трос. Можно было проверить свою правоту почти безопасно, заплатив только временем. Именно поэтому желание свернуть прямо оказалось таким липким: опасность недостаточно велика, чтобы уступить, а награда видна на часах.

Кравцов держал закрытый футляр в руке. Он не повторял предупреждение. Всё происходило так, как описал Сазонов: один раз сказал, затем оставил пилоту право ошибиться.

— Северный объезд, — произнёс я. — Левый на шоссе?

Он не сразу надел очки.

— Левый, сто двадцать, перекрёсток. После него прямо одиннадцать и четыре, опасность — боковой ветер на выходе из леса.

— Ветер.

Я включил передачу и повернул налево. Никакого облегчения не почувствовал. Наоборот, первые километры следил за каждой минутой и мысленно считал, насколько прямой путь был бы быстрее. Кравцов давал команды сухо, без прежних пояснений. В тетради он поставил длинную черту и что-то написал, прикрыв строку ладонью.

Снег усилился через десять минут. Деревья закрывали дорогу не полностью, но на просветах машину толкало боком, а встречные фары возникали из белой стены поздно. Гена протирал заднее и боковые стёкла рукавицей; печка не успевала за тремя людьми и мокрой одеждой. Среднюю скорость пришлось снизить. Мы потеряли ещё пять минут, затем семь. На выезде к большому посёлку впереди показались габариты грузовика. Он тянул на тросе второй серый «Москвич» — машину резервистов. Правый борт был облеплен снегом до ручек, из-под заднего моста свисала оборванная петля буксировочного троса.

Я остановился рядом. Их водитель открыл дверь и, перекрикивая ветер, объяснил: короткая дорога закончилась у торфоразработок. Дальше метров двести они шли по колее, потом сели. Вытащил грузовик из посёлка. Машина цела, но двадцать восемь минут потеряны, а сцепление пахнет так, что механик запретил трогаться своим ходом до проверки.

— Трос нужен? — спросил Гена.

— Есть. Езжайте, мы доберёмся.

Кравцов не посмотрел на меня. Он уточнил, не перекрыт ли переезд, записал ответ и дал следующую команду. Я подтвердил. Желание сказать «вы были правы» пришло сразу и потому показалось дешёвым: произнести очевидное после встречного грузовика ничего не стоило. Нужно было запомнить момент раньше — перекрёсток, свежую колею и закрытый футляр в его руке.

До скрытого контроля мы добрались с опозданием на две минуты. Судья стоял под навесом у переезда и едва успевал удерживать листы. У Туманова обнаружилось превышение средней скорости на предыдущем участке: он прошёл отметку раньше допуска и получил четыре минуты. Мы сохранили свои три, потому что потеря на метели укладывалась в расширенное окно. Резервисты ещё не появились.

— Теперь можно вернуть часть времени, — сказал я, когда шлагбаум поднялся.

Кравцов сверился с расчётом.

— Нельзя. Следующая скрытая отметка может стоять через пять километров. Держим заданную среднюю.

— До финиша сорок семь.

— И один час двенадцать минут. Запас есть.

— Если снег не станет сильнее.

— Если станет, запас понадобится. Ровно восемьдесят, прямо, подъём скользкий.

— Скользкий.

Я удержал восемьдесят. Через три километра на обочине стояла судейская «Волга», спрятанная за автобусной остановкой. Человек в тулупе записал время и номер нашей карты. Если бы я начал возвращать минуты, получили бы двойной штраф. Гена свистнул с заднего сиденья.

— Кравцов, вас теперь можно Леонидом Аркадьевичем называть или рано?

— Так меня и до поездки называли.

— Тогда всё ещё проверяем.

Последний час прошёл без поломок. Усталость пришла не сонливостью, а мелкой злостью: ремень давил на ушибленное ребро, дворники скрипели, каждая встречная машина выбирала дальний свет именно перед нами. Кравцов дважды заставил снизить скорость там, где дорога казалась пустой. Один раз за поворотом стоял автобус, второй — ничего. Я подтвердил обе команды. Гена задремал на десять минут, проснулся от собственного кивка и сразу спросил температуру. Ни один из нас не был приятным попутчиком, зато машина продолжала ехать.

К заводской проходной мы вернулись в пять ноль две. Туманов уже поставил машину у финишного стола; ходовое время у него оказалось на девять минут лучше, часть запаса он переждал перед финишной линией. Он снял перчатки и спросил, где мы задержались. Я показал в акте провод, тягу и северный объезд. Туманов прочёл цифры, отдельно посмотрел на минуту тридцать восемь до остановки.

— Долго думал.

— Быстро ехал, — ответил я, кивнув на его штраф.

— Поэтому и спрашиваю. Я свои четыре уже записал.

Он сказал без насмешки и ушёл сдавать карту. Препираться не получилось. На финише вообще стало трудно изображать, что чужие ошибки делают мои меньше.

Сазонов разбирал результаты в столовой испытательного корпуса. Утреннюю кашу ещё не привезли, на раздаче стоял вчерашний чай и тарелка подсохшего хлеба. Мы сидели за сдвинутыми столами в куртках. Гена держал кружку правой рукой, левую грел о бок. Кравцов положил перед собой две тетради: маршрутную и ту, где отмечал мои нарушения. Я отдал Сазонову собственный лист раньше, чем он потребовал.

— Обе неисправности заложены? — спросил я.

— Обе, — ответил Пётр Михайлович. — Провод надрезал электрик комиссии. Крепление тяги ослабили на стенде и пометили краской. До полного выпадения оно не дошло бы: шарнир страховался. Потеряли бы передачи и время. Кто нашёл?

— Провод назвал я, подтвердил и устранил Шустов. Тягу услышал Шустов. Я хотел ехать до поста и потерял минуту тридцать восемь до остановки.

Сазонов сверился с листом Гены.

— Три десять.

— Остальное ушло на поиск места и торможение. До решения — минута тридцать восемь.

Гена опустил кружку. Он ожидал, что я снова начну торговаться за полторы минуты, и теперь не знал, куда деть приготовленную реплику.

— Кравцов? — спросил Сазонов.

Леонид открыл вторую тетрадь. На четырёх страницах стояли время, команда и мой ответ. Первые записи касались перепутанного поста, лишних вопросов и попытки изменить формат на ходу. Потом шла задержка с остановкой. Последняя занимала почти половину страницы.

— На развилке после пятого контроля Серов предложил короткий путь через торфоразработки, — сказал он. — Я дал северный объезд и объяснил причину. Он спорил две минуты десять секунд, затем выполнил команду. Короткий путь оказался непроходимым.

— Если бы оказался проходимым? — спросил Сазонов.

— Команда всё равно была бы исполнена, — ответил я.

Кравцов закрыл тетрадь.

— Этого я не знаю. Знаю, что в этот раз исполнил.

Результаты Пётр Михайлович написал на обороте контрольной ведомости. Ходовое время лучше у Туманова. У него четыре минуты штрафа за скорость. У нас три — одна после ремонта провода и две за опоздание к четвёртому контролю после тяги; часть потери удалось вернуть в пределах норматива, не превысив среднюю. Резервисты привезли двадцать девять минут и перегретое сцепление. Победителем Сазонов никого не назвал.

— Туманов подтвердил готовность основного экипажа. По вашей тройке решение промежуточное. Серов умеет угадывать причину раньше механика и останавливаться позже, чем механик требует. Шустов слышит машину, но ждёт до приказа, хотя уже уверен. Кравцов даёт правильную команду и заранее готовится замолчать, если её не приняли. Для двенадцати часов терпимо. Для Лондона — нет.

Гена отломил край хлеба.

— Значит, кузов на запчасти?

— Значит, получите его на сорок восемь часов, когда техническая группа поставит мосты и двигатель. Собираете рабочую машину, проходите непрерывную проверку. После неё решу, подавать ли позднюю заявку и кого указывать экипажем.

— Запчасти от основных пяти? — спросил я.

— То, что останется после основных пяти. Условие не изменилось. Нельзя доказать необходимость шестой машины, разобрав ради неё первую.

Он забрал ведомости и ушёл звонить в сборочный корпус. Туманов допил чай, пожелал нам научиться опаздывать без поломок и последовал за ним. Резервисты задержались у раздачи: их механик продолжал спорить с водителем о прямой дороге, и этот разговор, судя по всему, продлится дольше ремонта сцепления.

Гена дождался, когда мы останемся втроём, и положил на стол синий ключ на тринадцать. Лента за ночь покрылась грязью и начала отходить у рожка.

— В экипаж пойду, — сказал он. — Но инструмент раскладываю я. Цвета оставим для вас двоих, а размеры будете учить руками. И если говорю «стой», остановка начинается до вопроса «почему».

— Принимается.

— Не торопись. Второе условие: учиться будете оба. Кравцов тоже.

Леонид снял очки, протёр их краем рубашки и посмотрел на Гену без стекла.

— Я менял колесо.

— Поздравляю. На марафоне дадут грамоту.

Кравцов надел очки обратно. Вместо ответа вынул из папки новую тетрадь — тонкую, в клетку, без единой записи. Положил передо мной, прижал ладонью, чтобы обложка не закрылась.

— Это для легенды? — спросил я.

— Я соглашусь. Но если второй раз решишь, что мой голос — фон, уйду даже посреди Англии.