Утилизатор Империи. Полигон 13

Глава 1. Яма принимает всё

Сирена на линии молчит, хотя за герметичной дверью второй раз вспыхивает белый свет. В нормальную смену после такого вентиляция должна встать на аварийный режим, люди — выйти через северный шлюз и пересчитаться у курилки, а начальник — забыть все слова, кроме фамилии ответственного. Сегодня табло над воротами показывает бодрое зелёное «РАБОТА», и только охранник Миша держит рукав у лица, будто от запаха палёного пластика можно спрятаться в синтепоне.

— Начальник смены сказал, у них технологический пар, — сообщает он, пока я прикладываю заблокированный пропуск к считывателю. Красная лампа мигает вполне честно. — И ещё сказал вас не пускать.

— Технологический пар не царапает горло через две двери. Открывай механическим.

Миша мнётся, глядя то на меня, то на ворота. В половине одиннадцатого вечера я должен сидеть дома и писать объяснительную, почему утром остановил новую линию через сорок минут после приёмки. Вместо этого стою перед бывшим цехом и слушаю роторный шредер, который я опечатал после отказа газоанализатора. За стеной что-то тяжело падает; зелёная надпись наконец гаснет, сменяясь жёлтым «НЕИСПРАВНОСТЬ СВЯЗИ».

— Вадим Сергеевич, у меня инструкция.

— А у них там фтороводород. Выбирай, чего больше боишься: инструкции или уголовного дела, где твою фамилию напечатают без ошибок.

Ключ он достаёт не из уважения ко мне — уважение в нашей отрасли вообще плохо заменяет письменное распоряжение. В шлюзе пахнет сладким растворителем, горячей изоляцией и минеральной горечью, которую не спутаешь после первого учебного ожога. Я натягиваю полумаску, проверяю прилегание и забираю из шкафа самоспасатель. От высокой концентрации кислого газа полумаска поможет примерно так же, как каска при падении цеха, но другого нет. Миша приоткрывает внутреннюю дверь; из щели дует тёплым, по полу катится серый туман.

— Закрой и звони пожарным. Повреждение литиевых батарей, возможен фтороводород, внутри люди. Не «задымление» и не «хлопок». Северный подъезд свободен?

— Там фура под разгрузкой, — отвечает он и, увидев мой взгляд, уже на ходу орёт второму охраннику, чтобы тот выгонял её хоть через забор. Наконец-то инструкция, с которой можно работать.

В цехе видимость метров пять. Аварийные фонари горят через один, плотный дым тянется и под потолком, и у самого пола. Вытяжку пустили в обратную сторону; теперь общеобменная система аккуратно разносит выброс по рабочим местам. Я иду вдоль жёлтой линии, касаясь стены плечом. За занавесом участка разрядки кто-то кашляет коротко и часто; между приступами слышен женский мат.

— Галя, это Орлов. Сколько вас?

Оператор Галина Петровна вываливается ко мне почти на четвереньках. За ней двое сортировщиков тащат наладчика, у которого глаза открыты, но ноги уже не слушаются. Галя срывает маску на шею, и я сразу возвращаю её на место, прижимая фильтр ладонью.

— В упаковке шестеро. Олег побежал к щиту. Заслонка не закрывается, Вадим: команда проходит, мотор крутит, а она стоит.

— Почему линия работала?

В глазах у неё слёзы — не от раскаяния, от газа, но ответ получается одинаково злой: «Потому что премия за квартал заканчивается сегодня». Я отдаю самоспасатель парню с наладчиком, показываю на северный шлюз и заставляю Галю повторить маршрут. Она хочет остаться и объяснить, что не знала про смешанную партию. Объяснения хорошо хранятся на бумаге; лёгкие для этого не предназначены.

До аварийного щита двадцать семь шагов по проходу и двенадцать через транспортёр, который ползёт рывками, неся разорванные модули и чёрную крошку. Над горловиной шредера дрожит синеватое пламя. У щита Олег без перчаток дёргает красный маховик; рядом валяется сорванная пломба с моей подписью. Я кричу, чтобы он не крутил, и он, конечно, делает ещё один оборот. В воздуховоде грохочет, короб выгибается наружу, из фланца вылетает белая пыль. Олег падает, закрывая лицо. Я вытаскиваю его за бетонную колонну.

— Хотел вручную закрыть, — сипит он.

— Ты открывал байпас.

— На схеме вправо — закрыть.

— На старой. Привод меняли в мае.

Олег смотрит на пломбу. Ему пятьдесят два, двадцать восемь из них он чинит всё, что другие успевают сломать, и сейчас мне хочется ударить его сильнее, чем директора. Поэтому сперва проверяю, может ли он идти. Злость — плохой газоанализатор: показывает много, измеряет неизвестно что.

— В упаковке люди, дверь магнитная, — говорит он, щурясь от дыма. — Главный автомат не берёт, дуга на секции.

На линии происходит ровно то, чего не должно случаться ни на одном приличном производстве и что непременно случается, если назвать временное решение постоянным, а экономию — оптимизацией. В шредер подали неразряженный тяговый модуль; повреждённые ячейки нагрели электролит, азотное подавление оказалось перекрыто, мокрый скруббер принял горячий выброс. Реакция кормит сама себя, а вентилятор гонит ядовитый аэрозоль к запертой упаковке. Можно вывести нас двоих и дождаться пожарных. Они разрежут дверь через двадцать минут и достанут тех, кого ещё можно будет достать. Разумная мысль — пока я не вспоминаю Люду, прячущую в шкафчике яблоко для сына: дома он не ест фрукты, если мама не принесла их «с работы». Я не знаю, дежурит ли она сегодня. Для решения это неважно.

— У заслонки осталась цепь?

— Осталась, но до неё по площадке идти.

— Сниму ограждение под транспортёром. Ты выползешь к северному шлюзу, отключишь привод местным рубильником и уведёшь тех троих. Пересчитаетесь снаружи.

Олег поднимается, держась за колонну, и качает головой. Я удерживаю его секунду дольше необходимого. Хотелось бы сказать, что всё будет хорошо, но такими словами легко распоряжаться, когда автор уже знает финал. Я не знаю даже концентрации в воздухе.

— Уйдёшь один — получишь по морде, — добавляю я. — Потом вернёшься с пожарными и напишешь на меня докладную.

— Ты уже уволен, — криво улыбается он под маской.

— Значит, взысканием не напугаешь.

Я снимаю секцию сетчатого ограждения гаечным ключом, забытым на раме. Болты горячие; один проворачивается вместе с гайкой, приходится рвать тонкий металл каблуком. Над головой проползает раскрытый аккумуляторный модуль, роняя жидкость, которая оставляет на бетоне белёсые следы. Цепь ручного закрытия висит за вращающимся валом. Я ловлю паузу между рывками ленты, цепляю её крюком для просыпи, перебрасываю через балку и наваливаюсь всем весом. Заслонку держат перепад давления, привод и спёкшаяся на направляющих грязь.

Олег отключает привод. Лента замирает; последний модуль катится к горловине и застревает над синим пламенем. Одновременно заслонка сдвигается на ширину ладони. Я тяну ещё, пока указатель не оказывается в грязной середине между красным и зелёным. Не герметично, зато поток разорван. На резервной рампе открываю азот: труба отвечает ударом, пламя ложится набок и гаснет. До упаковки теперь можно дойти, не пересекая основной выброс. Аварийная рукоять замка не двигается; со второй попытки я вырываю пластиковый кожух и замыкаю контакты отвёрткой.

За дверью не зовут — стучат, экономя воздух. Шесть ударов, пауза, ещё шесть. Замок щёлкает, и из щели наваливаются люди. Первой выходит Люда в синей косынке, с яблоком в закопчённой руке, потом ещё пятеро. Один обжёг ладонь, двое едва держатся. Люда задерживается, смотрит на мою маску и вместо благодарности затягивает ремень у меня на затылке; воздух перестаёт подсасывать у скулы.

— Теперь держит. А ты чего встал?

— Всех к северному шлюзу, пересчитать дважды. Я догоню.

Последний модуль уже вздулся над горловиной, но азот идёт, люди вышли, заслонка держится. Можно уходить. Нужно. В этот момент цепь ручного привода лопается, указатель ползёт к открытому сектору. Я успеваю толкнуть Люду в проход и захлопнуть дверь упаковки. Дальше мир становится белым, как мел на школьной доске. Удара не слышу — только чувствую, как воздух входит под рёбра и не выходит. Бетон принимает меня коленями, потом ладонями; маска слетает, а запаха уже нет. Это хуже всего: нос либо перестал различать, либо концентрация выжгла возможность жаловаться.

Через дверь шлюза люди кричат. Кто-то зовёт меня по имени, но вместо ответа получается влажный скрежет. Перед глазами лежит сорванная пломба — маленький прямоугольник пластика с моей подписью. Я думаю не о смерти. Думаю, что на расследовании директор скажет: Орлов самовольно проник на объект и нарушил порядок ликвидации аварии. Формально даже не соврёт. Хорошая формулировка переживает любого работника.

Меня будит удар о железо — проходит через позвоночник, выбивает воздух и возвращает миру сразу все запахи: мокрую золу, старую кровь, горячую медь, человеческий пот и сладковатую гниль давно нечищеного стока. Я лежу щекой на ребристом листе, не понимаю, куда делись перчатки, и вижу возле лица чужие пальцы с чёрной каймой под ногтями. Пальцы шевелятся, собираются в кулак. Мои, значит. В следующую секунду железный пол раскрывается двумя створками, и семь тел проваливаются вниз. Я ударяюсь о наклонную решётку, цепляю коленом чью-то спину и вместе со всеми скатываюсь в кучу холодного шлака, которая смягчает падение примерно так же, как щебёнка смягчает наезд грузовика.

Несколько секунд я умею только дышать. Это уже достижение: в предыдущем месте с дыханием возникли разногласия. Боль постепенно раскладывается по участкам — ушибленное плечо, рассечённая губа, шатающийся коренной зуб. Рёбра целы, ноги слушаются. Тело молодое, жилистое, исчерченное старыми шрамами, и ни одна подробность мне не принадлежит.

— Вставай, падаль, — говорит пожилой мужчина, уже поднявшийся на колено. Седые волосы острижены почти до кожи, короткая борода в золе, руки огромные и спокойные. Он смотрит не наверх, откуда нас сбросили, а на стены, канавы и груду вещей за решётчатыми воротами. Так осматриваются рабочие перед чужой плохо подготовленной сменой. — Оглох, Ратников? Или снова решил переждать за чужой спиной?

Приёмная яма похожа на вытянутую кирпичную чашу метров двадцать в длину. Стены местами оплавлены до стеклянного блеска; над ними идут мостки, где стоят люди в серых плащах и полумасках с латунными фильтрами. За их спинами громоздятся сломанные вещи — каретный фонарь с человеческими зубами вместо стекла, связка погнутых клинков, чайник с неподвижным облаком пара, половина двери, всё ещё пытающаяся захлопнуться без стены и петель.

Кто-то рядом начинает молиться. Я понимаю слова, хотя никогда их не слышал, а потом в череп бьёт чужая память: грязная комната, костяной жетон на ладони, мужской голос обещает списать долг за три имени. Остаются тошнота и имя — Вадим Ратников. Не моё. Моё — Вадим Орлов, сорок четыре года, промышленная безопасность, разведён, детей нет, кофе покупаю дорогой и всё равно завариваю неправильно. Последнее, что помню без чужих картинок, — лопнувшая цепь и сорванная пломба.

Пожилой тыкает меня ботинком в бедро, проверяя, не притворяюсь ли. Я встаю, и мир плывёт. Рядом ещё пятеро: худой парень лет девятнадцати с разбитым носом, широкоплечий мужчина с военной выправкой, женщина с прижатой к животу левой рукой и двое измождённых каторжников. На каждом серая куртка, грубые штаны и железное кольцо на шее. Моё тоже холодно касается кожи.

— Внизу разрешено говорить только по работе, — сообщает узколицый человек на мостке, поправляя серебряный перстень. Маска висит у него на груди, будто опасность обязана соблюдать должностную иерархию. — Работа простая: целое — к белой стене, металл без свечения — в левую канаву, прочее не трогать до сортировщика.

— А он придёт? — Худой вытирает кровь с губы плечом. — Или сегодня тоже занят тем, что живёт?

Серые плащи смеются. Узколицый берёт короткий жезл, проводит ногтем по медному ободу — и кольцо на шее парня вспыхивает. Тот падает, дёргаясь; широкоплечий успевает подхватить затылок. Когда разряд прекращается, в воздухе остаётся запах палёных волос.

— Ещё один рабочий вопрос? — интересуется узколицый.

— Крюки дадите, господин Краст? — Пожилой не поднимает головы, однако смеяться наверху перестают.

— После первой корзины, Ломов. Докажете, что помните назначение рук.

Имена приходят вместе с ощущением, что тело их уже знало: Демьян Краст, начальник охраны полигона; Савва Ломов, крановщик. При имени Саввы память Ратникова дёргается и прячется. Решётчатые ворота начинают подниматься. Ломов ставит худого на ноги, широкоплечий отходит к стене так, чтобы видеть и ворота, и мостки. Под его кольцом старый рубец от ремня или удавки.

— Что за партия? — спрашиваю я Савву.

— Тебе ли не знать, Вадим Ратников. — Он поворачивает ко мне серые, усталые глаза; ненависть в них гораздо свежее. — Твоими стараниями берём всё, что дадут.

На наклонный лоток вываливается первая корзина: подсвечники, пряжки, два расколотых зеркала, детские игрушки и связка чёрных пластин. Никто не подходит, пока вещи не перестают катиться; потом люди разбирают края кучи быстро, не касаясь того, что светится, шевелится или шепчет. Новым здесь являюсь только я, причём тело успело испортить знакомство заранее.

Ближайшая серебристая пряжка тёплая, на внутренней стороне знак из трёх зубцов. При моём движении она пытается застегнуться на воздухе. Савва бросает, что целое надо нести к белой стене, но я нахожу обрывок кожи и подсовываю под язычок. Пряжка впивается в ремень, затягивая его до хруста.

— Если бы там были пальцы, двух не хватало бы, — говорю я.

Ломов хмурится, разглядывая перерезанную кожу. «У белой стены не суй руки внутрь», — советует он и уходит. Не доверие, всего лишь уточнённая инструкция, но с нуля и она считается прибылью.

Мы успеваем растащить половину корзины, когда над ямой появляется вторая подвесная клеть. Из щелей сыплются красные искры. Женщина кричит про смешанный груз и красную метку, а Краст, заглянув вниз, только пожимает плечом: «Метка старая. Раз дымится — будете работать быстрее».

Савва подходит под мосток и поднимает лицо. Голоса он не повышает, оттого наверху внезапно становится тише.

— В одной клети нагревники и ратное железо. Открой обходной лоток.

— Он опечатан Палатой, — Краст проводит большим пальцем по перстню. — А отправитель — Дом Вересовых. Выберешься — лично объяснишь их приказчику, почему казённый полигон отказался принимать груз.

— Тогда хотя бы дай крюки.

— Докажете руками.

Краст делает знак машинисту. Днище клети раскрывается.

Первыми падают оплавленные кирасы, ящик без крышки и россыпь каменных цилиндров. Один раскалывается о лоток, разгораясь багровым светом; жар не накатывает, а сразу оказывается на коже, как открытая дверца печи. Следом вылетает серебряный браслет и катится к левой канаве, оставляя дрожащие отражения. Последним падает овальный сосуд в бронзовой сетке с половиной герба — крыло над башней. Он не светится. Он гудит.

— К стене! От нагревника подальше! — Савва тащит женщину за ворот, не обращая внимания на её крик.

Камень прожигает деревянный ящик и замирает в центре ямы, браслет — слева, бронзовый сосуд — у правого стока. Между ними метров по восемь, и поначалу это кажется удачей. Потом камень выбрасывает язык пламени. Браслет возвращает багровый свет в сторону сосуда, тот отвечает толчком, от которого дрожит кирпич.

— Что они делают?

— Нагревник исполняет последнее заданное тепло, отражатель возвращает воздействие, армейский накопитель жрёт выброс, — Савва прижимает женщину к стене. — Когда нажрётся, рванёт. Или выплюнет. Ратное железо редко предупреждает, что выбрало.

По бронзовой сетке пробегают светлые линии; одна тянется к браслету, тот отражает её к камню, и треугольник замыкается. Серые плащи отступают от перил. Краст остаётся, но надевает маску — первое разумное его движение.

По крику худого из стены выдвигаются скобы, ведущие к люку под мостком. Семь человек одновременно смотрят на узкую лестницу, где двоим не разойтись. Краст велит подниматься по одному и обещает разряд за толчею. Всем ясно, кого спасает такой порядок: первых. Савва ближе всех к лестнице, однако ставит на нижнюю скобу женщину, а широкоплечий поддерживает её здоровую руку. Худой мечется; двое каторжников у стены уже выясняют, кто следующий. Пока словами.

Я смотрю на предметы и вижу старую линию: источник тепла, возвратный контур, неразгруженный накопитель. Материалы незнакомы, но авария говорит на языке, которому перевод не нужен. По одному успеют уйти трое, может быть четверо. Остальные получат всё, что система удержит до последнего.

— Ломов, сколько времени?

— Спроси у своей совести. — Савва бросает на меня злой взгляд. — Ты ей раньше хорошо торговал.

Камень вспыхивает ярче; серебряная нить раздваивается, одна ветвь проходит сквозь меня. Буквы возникают где-то на внутренней стороне век — бесцветные, слишком ровные для галлюцинации.

ФУНКЦИЯ: НАГРЕВ.

ФУНКЦИЯ: ВОЗВРАТ ВОЗДЕЙСТВИЯ.

ФУНКЦИЯ: НАКОПЛЕНИЕ.

СОВМЕСТНОЕ СОСТОЯНИЕ: СЦЕПКА.

ДО НЕОБРАТИМОГО ЗАМЫКАНИЯ: 87 СЕКУНД.

Глаза я закрываю — буквы остаются; открываю, и число меняется на восемьдесят четыре. Возможно, мозг умирает второй раз и развлекает меня производственным интерфейсом. Возможно, это место пишет предупреждения прямо в голову. Для решения разница невелика: предметы всё подтвердили.

— Восемьдесят секунд до замыкания.

— Откуда знаешь? — Худой наконец перестаёт суетиться.

— Если объясню, станет семьдесят.

Савва смотрит на толстеющие нити. «Разнести надо, только тронешь один — два других потянут сильнее». Значит, трогать придётся одновременно и голыми руками. Впрочем, у лотка торчит железный крюк, в правой канаве лежит мокрый шлак, на нас куртки из грубой шерсти. Всё необходимое существует, просто предназначено не для нас.

Савва объясняет быстро: браслет можно тянуть железом, но второй возвращённый рывок сломает локоть; накопитель нельзя бить и катить к воде, зато мокрый шлак съест слабую наводку; целый нагревник гаснет в протоке, расколотый превратит её в котёл. Значит, камень не топим — только отводим тепло.

Краст шевелит жезлом, нагревая кольцо у меня на шее. «Ратников, к лестнице. Или решил второй раз продать очередь?» Савва стискивает челюсть. Женщина уже поднялась на четыре скобы, широкоплечий держит её снизу, остальные ждут, когда станет ясно, кто умрёт последним. Я снимаю куртку; на предплечье открывается чёрное клеймо — перечёркнутая ладонь с тремя насечками.

— Вор решил пожертвовать одеждой, — усмехается Савва.

— Вор решил не вариться вместе с вами. — Я киваю худому. — Как зовут?

— Лев.

— Лев, открывай центральный сток обломком кирасы. Шлак пустишь по команде. Ты, широкоплечий, держи женщину и лестницу: сверху могут втянуть скобы.

— Ратмир, — поправляет он, не представляясь.

— Ратмир держит лестницу. Савва, крюком уводишь браслет в левую канаву, за железный порог.

Лицо Ломова становится жёстче: «Не командуй мной, Ратников». Я предлагаю другой способ, если он есть; ненависть можно отложить на минуту — я никуда не денусь.

Лев неожиданно хмыкает у стока. Смех получается жалкий, на грани истерики, но руки у него начинают двигаться. Он подсовывает край кирасы под решётку и давит всем весом. Ратмир снимает пояс, продевает его через нижнюю скобу лестницы и обматывает вокруг предплечья. Женщина над ним ползёт вверх. Двое каторжников у стены перестают спорить.

Савва вырывает железный крюк из направляющей.

— Браслет мой. Камень кто?

— Я.

— Чем?

Я связываю рукава куртки, получая короткую петлю.

— Плохим решением. Найдёшь лучше — поменяемся.

Один из каторжников, бородатый и сутулый, молча снимает свою куртку и бросает мне. Я связываю две вместе. Получается подобие стропа, которым можно обхватить камень, не подходя вплотную. Второй мужчина уже лопатит мокрый шлак обломком металла, расширяя правую канаву вокруг накопителя. Никого из них я не знаю. Они меня, судя по всему, знают достаточно. И всё же делают. Не ради меня — ради того, чтобы через минуту оставаться людьми, у которых ещё есть причины для ненависти.

Число перед глазами падает до пятидесяти девяти.

— На сорока пяти начинаем, — говорю я. — Савва тянет браслет за порог. Я увожу камень в центральную протоку, не топлю — кладу на решётку. Остальные одновременно заваливают накопитель мокрым шлаком. Ратмир держит лестницу. Женщина поднимется — следующего не пускай, пока не закончим.

— Почему не сейчас? — спрашивает Лев. Решётка поддаётся на палец; из щели пахнет сыростью.

— Потому что вы ещё не готовы, а ошибку лучше совершать по плану. Подними левый край. Да, так. Теперь не отпускай.

— Обнадёжил.

Савва проверяет крюк, зацепляет браслет и обматывает свободный конец вокруг ладони. Я сразу бью его по запястью.

Он поворачивается медленно.

— Ещё раз тронешь — останешься без зубов.

— Обмотаешь — браслет вернёт рывок и снимет кисть вместе с крюком. Держи открытым хватом. Потеряешь железку, не руку.

Савва смотрит на свою ладонь. Разматывает конец.

— Этому ты где научился?

— На вещах, которые убивают скучнее.

Тридцать восемь.

— Начали!

Савва тянет. Браслет скребёт по кирпичу, световая нить натягивается и бьёт в крюк. Железо выстреливает назад; Савва выпускает его, как я просил, но древко всё равно задевает плечо и разворачивает старика. Он не падает, подхватывает крюк второй рукой и снова цепляет браслет.

Я бросаю петлю из курток перед нагревальным камнем, подсекаю её обломком кирасы и затягиваю. Ткань мгновенно дымится. Жар обжигает лицо, ресницы слипаются. Камень весит килограммов двадцать, но цепляется острыми краями за кирпич. Я тяну строп на себя, упираясь пятками. Он сдвигается на ладонь.

Справа двое каторжников и Лев заваливают накопитель шлаком. Серебряная линия дрожит. Бронзовый сосуд отвечает ударом, мокрая масса вокруг него пузырится, пахнет железом и грозой.

— Много! — кричит Савва. — Отгребите сверху, оставьте низ!

Лев пытается вытащить обломок кирасы, но тот прилип к шлаку. Он дёргает сильнее. Накопитель всасывает свет с металла, и кираса начинает складываться вокруг его руки, возвращаясь к форме, которой у неё никогда не было. Я бросаю строп, прыгаю к парню и бью ногой по краю пластины. Без толку. Лев орёт, металл сжимает рукав.

— Не тяни руку! Разверни ладонь ребром!

Он не слышит. Я хватаю его за запястье и силой поворачиваю. Пластина скользит по ткани, сдирает кожу, но рука выходит. Мы валимся на спину. В тот же момент камень остаётся без натяжения, петля ослабевает, и одна из курток вспыхивает.

Двадцать одна секунда.

— Орлов, ты опять выбрал человека вместо операции, — говорит директор в моей голове. Его здесь нет. Это не память Ратникова — моя собственная, свежая и совершенно бесполезная. Я отталкиваю Льва к стене, срываю с шеи обрывок ремня и набрасываю его на тлеющий строп.

— Савва, ещё два метра! Остальные — шлак только под низ, сверху отгребайте! Лев, живой?

Парень прижимает окровавленную кисть к груди.

— Был до знакомства с тобой.

— Тогда не порть статистику.

Он скалится — страх никуда не делся, но теперь у него есть конкретная работа. Лев хватает второй обломок и начинает снимать шлак с бронзовой сетки. Бородатый помогает ему. Накопитель проседает в мокрую постель, свет по контуру уходит вниз, в кирпич.

Савва рывком затаскивает браслет за железный порог. Отражение ещё секунду держится над канавой, затем рвётся. Треугольник превращается в прямую линию между камнем и накопителем. Она вспухает, становясь толщиной с руку.

Двенадцать.

Рукава первой куртки расходятся по шву. Камень выкатывается из петли и ударяется о край центральной решётки. Трещина на нём раскрывается. Изнутри выходит не пламя — прозрачный жар, от которого кирпичи становятся мягкими и блестящими. Я вижу, что центральный сток закрыт наполовину: Лев поднял левый край, как я велел, но под решётку забился старый мусор. Протока не примет тепло. Она превратится в котёл.

Вот и ошибка по плану.

Я хватаю горящую куртку за целый край, накрываю камень сверху и прыгаю на решётку обеими ногами. Железо не поддаётся. Тогда Ратмир отпускает пояс лестницы одной рукой и бьёт по решётке каблуком рядом со мной. Нижние скобы тут же начинают втягиваться в стену. Женщина вскрикивает наверху; Ратмир удерживает пояс локтем, мышцы на шее вздуваются.

— Ещё! — говорит он.

Мы бьём одновременно. Решётка ломает спёкшийся край, проваливается на несколько сантиметров, и из-под неё вырывается чёрная вода. Она обтекает камень, мгновенно вскипает. Пар бьёт вверх, срывает с меня остатки куртки. Жар уходит не сразу — сначала наполняет протоку, гонит воду к правой канаве, туда, где лежит накопитель.