Тени Берлина.Некоторые тайны следуют за тобой.Роман о любви, тайнах и свободе. Том 2
- -
- 100%
- +
— Правда?
— Не переставляйте, — сказала она, и голос её был тёплым, как краюшка хлеба у пекаря. — Где стоит — там и цветёт. Это закон.
Я обещала ей не переставлять герань, и мы расстались, довольные друг другом, и я поймала себя на том, что улыбаюсь, когда сворачиваю к лавке, где взяла два берлинера с абрикосовым повидлом — для Адриана, который называл их пончиками и смеялся над этим словом, и для себя, потому что в этом городе пончик был родным, а не чужим. Домой я шла с двумя тяжёлыми пакетами, и руки оттягивало, и это была лучшая тяжесть на свете: тяжесть того, что я выбрала и понесла сама, и ни один шофёр не открыл передо мной дверцу, и ни один охранник не шёл следом, и я почти бежала, чтобы скорее подняться, разложить всё на кухне и позвонить Адриану, чтобы сказать ему, что помидоры пахнут так, будто их вырастили там, где есть солнце.
Вечером, когда Адриан вернулся из клиники и принял душ, а мы поужинали и вымыли посуду, и город за окном убавил громкость до ровного шума, я достала конверт. Он лежал на дне ящика с постельным бельём, под простынёй, которую мы купили в первый месяц, и я вытащила его, и он был почти невесомым, но в руке весил целый год. Внутри лежали фотографии, которые я напечатала в автомате на Hermannplatz: наш балкон с геранью, Шпрее в тумане, рынок у Майбаха, снятый из толпы, и пончик на тарелке, и тень Адриана на мостовой, и я перебрала их, как чётки, прежде чем писать. Я писала маме по-арабски, длинными предложениями, которые умещали в себя больше, чем я могла бы сказать вслух: что здесь пахнет хлебом и дождём, что по субботам я хожу на рынок и выбираю персики сама, что на нашем балконе цветёт герань и что одна соседка сказала мне, будто герань, как и человек, цветёт только там, где стоит. Я написала ей, что учусь счастливой и что это занятие труднее хирургии, потому что в хирургии хотя бы известно, где разрез, а здесь приходится резать по живому и без анестезии, — и вдруг остановилась, потому что поняла, что пишу ей о том, чего она никогда не поймёт, или поймёт слишком хорошо. Я написала ей: выбрала бы ты эти помидоры, которые я держу в руках, — и зачеркнула, и написала снова, и оставила, потому что вопрос был правильный, даже если ответа на него не было.
Потом я заклеила конверт. Написала адрес, который знала наизусть, и подержала конверт над столом, и в комнате было тихо, только часы тикали на кухне да город шумел за окном, как море в раковине, и я не отправила его. Я не знаю, чего я боялась больше: что письмо найдёт её или что найдёт что-то другое, что идёт по следу за любым, кто оставил хоть одну нить, — мне казалось, что если конверт уйдёт, то по дороге к ней он понесёт мой запах, мой адрес, мой смех на рынке, и кто-то, кому я не хочу попадаться, сможет прочитать всё это, как открытую карту. Я засунула конверт обратно в ящик, под простыню, и легла, и Адриан, уже задремавший, повернулся и спросил, что я делаю, и я ответила, что искала носки, и он не стал переспрашивать, потому что он вообще умел не переспрашивать, и я любила его за это, хотя иногда мне казалось, что именно из-за этого я и боюсь писем, которые не могу отправить.
Эту ночь я помню особенно, потому что впервые за год мне приснилась Доха. Не та Доха, которую я показывала гостям, — с мрамором и светом, с пентхаусом на пятьдесят четвёртом этаже, откуда город казался игрушечным и безвредным, — а та, внутренняя, которую не снимают на камеру: тишина кондиционера, который гудит и гудит, и охранники внизу, двое, в чёрном, которые смотрят в мониторы, и коробки с фруктами на кухонном столе, манго и драконий фрукт, идеальные, одинаковые, как будто их напечатали, и я подписывала список, не глядя, и не знала, что выбираю. Во сне я открывала одну коробку за другой, и в каждой лежали персики, тёплые, бархатные, и я не могла до них дотянуться, потому что руки были заняты списками, и я проснулась с колотящимся сердцем и долго лежала, слушая дождь, и думала о том, что в Берлине я научилась выбирать персики, а отвыкнуть от страха ещё не успела.
В среду я снова пошла на рынок, уже без всякого повода, просто чтобы пройтись, и женщина в цветном платке узнала меня и закричала издалека, что персики для меня она приберегла, и я купила их, и мы поговорили о погоде, и она сказала, что у меня лицо человека, который наконец-то начал есть, и я засмеялась, и это был мой первый смех на рынке, который я не репетировала. Старик с сыром кивнул мне, как старой знакомой, и фрау Беккер, которая как раз выходила из подъезда, помахала мне рукой, и я помахала ей в ответ, и мне показалось, что я держу в руках целый маленький город, тёплый и настоящий, как тот персик, и что этот город не требует от меня ничего, кроме того чтобы я приходила по субботам и выбирала сама.
В четверг вечером Адриан спросил меня о конверте. Мы сидели на кухне, он чистил яблоко, и длинная кожура не обрывалась, и он спросил, не глядя на меня:
— Ты что-то прячешь?
— Прячу письмо матери, — сказала я. — Не отправляю.
— Почему?
— Боюсь, что письмо найдёт меня, — я засмеялась, потому что сказала глупость. — Боюсь, что оно приведёт кого-нибудь сюда.
— Письма не находят людей, — сказал он, — они находят адреса. Если боишься адреса — отправь без обратного. Почта всё равно донесёт, почта умная.
Я кивнула, и мы доели яблоко, разделив его пополам, и я не отправила письмо в тот вечер, но мне стало легче, потому что между «не доверяет» и «любит» лежит целая жизнь, и я училась ходить по ней, как по рынку: выбирая, пробуя, платя за всё, что беру.
В пятницу я дошла до почтового ящика. Конверт лежал в сумке, я стояла у синего ящика на углу, и держала его в руках, и он был тяжёлым, хотя внутри было всего несколько фотографий и лист бумаги, и я вспомнила, как в Дохе почта приходила в закрытых пакетах, которые просматривала служба безопасности, и как я подписывала квитанции, не читая, — и я не опустила конверт. Я стояла с ним, пропустила трамвай и ещё один, и в конце концов убрала его обратно в сумку и пошла домой, и весь путь до подъезда уговаривала себя, что сделаю это завтра, хотя мы обе, я и конверт, знали, что завтра будет то же самое. Дома я положила его под простыню, на то же место, и подумала о герани фрау Беккер: не переставляй, где стоит — там и цветёт, и что у страха, наверное, тоже есть свой адрес, и он не зависит от того, опустила ли ты письмо в ящик.
А в субботу, ровно через неделю после первого похода, я снова вышла за продуктами, и снова был рынок у Майбаха, и снова кричали продавцы, и пахло жареным луком, и я шла между лотками, выбирала, платила, смеялась с женщиной в цветном платке, — и когда я вышла к каналу с двумя тяжёлыми пакетами, я увидела его. Он стоял у лотка с орехами, спиной ко мне, и у него была фигура Амира: высокая, подтянутая, с безупречной осанкой, и тёмный костюм сидел на нём так, как костюмы умеют сидеть только на людях, которые учились носить их с детства, и на висках его серебрилась ранняя седина, и у меня остановилось сердце. Мир схлопнулся до этого человека: стихли крики продавцов, и запах жареного лука, и плеск воды в канале, и я стояла с пакетами, и помидоры оттягивали руки, и в ушах шумело, и я думала только одно: он здесь, он нашёл нас.
Я смотрела на его спину, и во мне боролись два желания — побежать прочь и подойти, и оба были невозможны, и я стояла, как столб, посреди рынка, и люди обходили меня, и кто-то толкнул меня локтём, и я не почувствовала. Я смотрела на эту спину и считала секунды, и мне казалось, что я знаю каждое движение, которое он сейчас сделает: как повернёт голову, как поправит манжету, как посмотрит на меня через плечо с тем самым выражением, с которым смотрел семь лет, — и он повернулся, и я увидела его лицо, и это был не Амир. Это был чужой человек, моложе, с лицом мягче и полнее, с глазами, которые скользнули по мне равнодушно и вернулись к орехам; у него не было ни кольца-печатки на пальце, ни той выученной грации, ни того терпения, которое умеет душить, — он был просто высокий арабский мужчина в хорошем костюме, который выбирал миндаль, как выбирают его тысячи людей каждую субботу.
Он, должно быть, заметил мой взгляд, потому что поднял голову и посмотрел на меня, и я сказала:
— Простите. Мне показалось, что мы знакомы.
— Возможно, — сказал он по-арабски, и голос его был чужой, не тот, низкий и обволакивающий, который я помнила. — Город маленький.
— Нет. Я ошиблась. Простите.
Он кивнул и отвернулся к орехам, и удар облегчения был таким сильным, что у меня подкосились колени, и я стояла, держась за пакеты, и дышала, как после долгого бега, и ушла с рынка, не купив орехов. Я шла вдоль канала, и утки крякали, и ветер пах речной водой, и я говорила себе, что это просто похожий человек, что в Берлине полно людей из тех мест, откуда я, что рынок у Майбаха — место, где сталкиваются наши миры, и что это не он и мне нечего бояться, — но я знала, что весь остаток дня буду оглядываться и что где-то в глубине меня, под радостью от персиков и под геранью фрау Беккер, живёт та, которая всё ещё считает ступеньки, и ей не объяснишь, что тринадцать — это просто число.
Дома я выложила продукты, и руки у меня дрожали, и я села на табуретку на кухне и долго сидела, глядя в стену, а потом достала конверт из ящика, вытащила письмо и дописала внизу, на полях, где оставалось место: P.S. Сегодня я видела человека, похожего на него. Это был не он. Но я поняла, что носить его имя я перестала, а тень его — ещё нет. Я заклеила конверт, и на этот раз не спрятала его, а положила на стол, и Адриан, вернувшись, увидел его и не стал спрашивать, и я была благодарна ему за это так, как благодарна человеку, который не включает свет, когда ты плачешь в темноте.
Ночью я долго не спала и слушала город, и мне казалось, что где-то внизу, во дворе, тихо работает двигатель — приглушённый, ровный, как дыхание, и я подошла к окну и посмотрела сквозь штору, и там, у подъезда, стояла машина. Тёмный седан, прижавшийся к тротуару, с погашенными фарами, и двигатель его работал вполголоса, как человек, который старается не дышать, и стёкла были тёмные, и я не разглядела никого, но мне показалось, что из-за них на меня смотрят, что кто-то перевёл взгляд с наших окон на балкон, на тёмный силуэт герани, на окно кухни, где горел свет. Я стояла за шторой и говорила себе, что это соседская машина, что в Берлине полно таких машин, что я научена бояться теней, но я не раздвинула штору, и мы смотрели друг на друга, машина и я, и я вдруг подумала, что конверт остался на столе, что письмо, которое я не отправила, лежит в двух шагах от окна, и что неважно, кто сидит там, внизу, — у страха свой адрес, и он давно знает, как нас найти, даже без подписи на конверте. Адриан позвал меня из кухни, спросил, иду ли я спать, и я ответила, что иду, и отодвинулась от окна, и когда поворачивалась, мне показалось, что двигатель внизу вздохнул, и я не стала проверять, потому что некоторые вещи проверять нельзя, иначе они станут правдой.
Глава 4. Операционная
Адриан:
Утро в клинике начиналось одинаково, и в этой одинаковости была своя жестокость, потому что каждое утро могло стать последним для кого-то, кто лежал этажами выше: запах спирта и хлорки, приглушённые голоса сестёр, тележка с бельём, громыхающая по кафелю, чей-то кашель из ординаторской за стеной. Адриан стоял у раковины в предоперационной и смотрел, как вода смывает пену с пальцев, хотя руки были чисты уже полчаса, и он знал, что задерживается здесь не из-за гигиены, а потому что через десять минут ему предстоит взять скальпель и решить, сколько чужой жизни он сегодня удержит. Он выполнял такие операции сотни раз, но каждое утро перед очередным разрезом в животе поднимался знакомый до мелочей холодный ком, и раньше он гнал этот ком от себя, вколачивал его в работу, а теперь научился слушать, потому что страх, как он понял за эти годы, не враг хирурга, а союзник, если не давать ему решать за тебя.
В операционной его уже ждали. Анестезиолог Ханна сидела перед монитором, ассистент Марк, молодой, но собранный не по годам, натягивал перчатки, а старшая сестра Клаудиа раскладывала инструменты на стерильном поле, и Адриан пересчитал их взглядом, как пересчитывают патроны перед боем: зажимы, ножницы, иглодержатели, отсос — всё было на месте, как вчера, как год назад. Он подошёл к столу, положил ладони на край и дал себе ещё несколько секунд тишины: свет над столом был белым и резким, словно сам воздух сделался тоньше, и в этой тишине было слышно, как гудит ламинарный поток, как дышит наркозный аппарат и как сердце пациентки тикает на мониторе ровно и неторопливо, словно секундная стрелка.
Пациентку звали Фрау Линднер: пятьдесят три года, опухоль в головке поджелудочной железы, врастающая, судя по снимкам, в верхнюю брыжеечную вену; три месяца химиотерапии дали небольшой ответ, но граница между опухолью и сосудом по-прежнему выглядела нечётко, как край тумана. Адриан ещё вчера просматривал томограммы, держал в памяти каждую ветвь сосуда, и он знал этот случай наизусть, но знать наизусть и держать в руках живую, тёплую, пульсирующую ткань — совсем разные вещи, и он не позволял себе путать одно с другим, потому что эта путаница когда-то, в молодости, стоила ему бессонной ночи.
— Ну, начнём, — сказал он тихо, и голос прозвучал спокойнее, чем он себя чувствовал, и все в операционной восприняли это спокойствие как должное, потому что от хирурга ждут спокойствия, даже когда он сам слышит, как стучит его собственное сердце. Ханна кивнула и перевела монитор в рабочий режим, Марк встал напротив, Клаудиа подала скальпель, и Адриан взял его, ощутив знакомый холод металла сквозь перчатку, сделал короткий выдох и провёл первый разрез — тонкую линию, решительную и бережную одновременно, потому что кожа помнит грубость, а он не хотел, чтобы его руки помнили что-то, кроме правильных движений.
Дальше время потеряло привычные очертания, растеклось, как вода по стеклу. Рассечение кожи, подкожной клетчатки, фасций; электрокоагулятор тонко пел, прижигая мелкие сосуды, и дымок поднимался к вытяжке, а запах прижжённого белка заполнял операционную. Он работал без лишних слов, короткими командами — зажим, отсос, Марк, подними крючок, — и с каждым слоем опухоль открывалась им, как раковина, медленно приоткрывающая створки, скрывающие жемчуг. Адриан любил этот момент, когда тело становится ландшафтом: холмы органов, русла сосудов, овраги тканей, — ландшафтом, в котором он ориентировался лучше, чем на улицах Берлина.
Но сегодня любовь отступила. Сегодня на столе лежала не абстрактная анатомия, а Фрау Линднер — та самая женщина, которая вчера улыбнулась ему из-под кислородной маски и сказала, что верит ему, и эта фраза жгла затылок, заставляя руку двигаться с особенной, почти болезненной осторожностью. Ему хотелось оправдать доверие, и одновременно он боялся этого желания, потому что слишком сильное желание иногда делает руку дрожащей, а дрожащая рука не прощает ничего. Он знал цену этой грани: на одной стороне — холодная точность мастера, на другой — лихорадка того, кто слишком хотел.
Опухоль показалась из-за края печени: плотный, серый узел, прочно обнявший верхнюю брыжеечную вену, как хищник обнимает жертву. Адриан на секунду замер, и сердце стукнуло один раз — глухо, тяжело, как удар в дверь. Именно в такие моменты приходит настоящий страх хирурга: не бытовой, не панический, а ледяной и точный, он говорит спокойным голосом: здесь ты можешь ошибиться, здесь ты можешь убить, — и это не угроза, а факт, который нужно принять, чтобы двигаться дальше. Раньше Адриан пытался этот страх заглушить, спрятать, перекричать работой, и в первую большую операцию так стискивал инструмент, что потом болела кисть, — но со временем понял: страх не исчезает, он становится другим, становится инструментом. Тот, кто не чувствует страха, опасен, потому что слеп; страх — не слабость, слабость — позволить ему выбить у тебя из рук скальпель.
Он медленно выделил край опухоли. Острые ножницы двигались почти сами, бережные, ювелирные, миллиметр за миллиметром, и вена рядом не прощала грубости: любое неверное движение — и можно задеть стенку, вызвать кровотечение, которое будет трудно остановить, и тогда счёт пойдёт на минуты. Адриан слышал собственный пульс в висках, Ханна размеренно называла цифры давления, и только сухой щелчок металла о ладонь, когда сестра подавала инструмент, звучал в глубокой воде. Он работал, как сапёр на минном поле, — медленно, ровно, без героизма, потому что героизм в хирургии начинается там, где кончается мастерство, а мастерство начинается со скучного, упрямого терпения.
— Держи крючок ровнее, Марк, — негромко сказал Адриан, не поднимая глаз. — Ты его тянёшь вниз, и я вижу этот сантиметр. Не нужно. Просто держи.
— Простите, доктор.
— Ничего. Дыши.
Он говорил это Марку, но на самом деле себе: операция не любит суеты, а страх не любит, когда ему смотрят в глаза. Адриан знал это по себе, по молодым коллегам, которых учил, и по старшим, у которых учился сам, и потому никогда не стыдил Марка за дрожь в голосе: дрожь проходит, а стыд остаётся.
Прошло, наверное, ещё два часа, а может, три — Адриан не смотрел на часы, и его мир сузился до операционного поля, до серо-розовых тканей, до тонкой стенки вены, вдоль которой он вёл расслоение. Пот стекал по спине, но он не замечал, и только один раз, когда Клаудиа вытерла ему лоб салфеткой, он благодарно моргнул, не прерывая движения. Внезапно опухоль подалась: он почувствовал это кончиками инструмента, она освобождалась от последней спайки, и в этот момент Адриан задержал дыхание на секунду, на другую, и в этой тишине было слышно, как где-то далеко, за стенами, хлопнула дверь.
— Отлично, — прошептал он скорее себе, чем остальным. — Отсос. Марк, немного расслабь. Так. Хорошо.
Теперь предстояло решить самое сложное: врастает ли опухоль в стенку вены или только прилегает к ней, и от ответа зависело всё — отделить её, сохранив сосуд, или резать, пережимать, сшивать, идти другим путём. Он провёл пальцем по краю узла, осторожно, почти ласково, как по щеке спящего ребёнка, и в этом прикосновении сошлись интуиция и опыт, годы операций, сотни вскрытых животов, тысячи прочитанных снимков. Адриан замер, прислушиваясь к собственным ощущениям, и они ответили ему ясно, как отвечает старый друг: нет, не врастает, можно отделить.
Он начал выделять вену — медленно, бесконечно медленно, ножницы шли вдоль сосуда, как сапёр идёт по минному полю, и в какой-то момент Ханна объявила, что давление немного упало, но Адриан даже не поднял головы, потому что знал: это бывает при тракции органов, и когда последняя соединительная ткань была пересечена, он аккуратно отвёл вену в сторону, и в просвете между опухолью и сосудом появился тонкий, чистый зазор. Адриан выдохнул — маленькая победа, но он знал цену таких побед, знал, что из маленьких побед складываются большие, а из больших — чужие жизни, возвращённые домой.
Дальше была рутина, но рутина, которая не прощает: пережать сосуды, пересечь проток, убрать опухоль единым блоком с частью двенадцатиперстной кишки, восстановить непрерывность пищеварительного тракта, и ещё несколько часов работы, в течение которых он был богом и рабом одновременно, — богом, потому что решал, рабом, потому что не мог остановиться. Операция заняла шесть часов с небольшим, и когда Клаудиа приняла последний инструмент, а Адриан начал ушивать рану, в теле его было то странное опустошение, которое он знал и любил: усталость, смешанная с ясностью, как после долгого плавания в холодной воде.
Срочная гистология вернулась чистой: края без опухолевых клеток, лимфоузлы без признаков метастазов, и Адриан услышал эти слова из трубки патолога, и они прозвучали для него как музыка. Фрау Линднер ещё спала под наркозом, когда её переводили в реанимацию, и Адриан стоял в дверях палаты и смотрел, как медсёстры подсоединяют капельницы, как монитор рисует ровную зелёную линию пульса, и думал о том, что где-то там, в пригороде, её дочь, наверное, ещё не знает ничего и варит кофе, и жизнь совершается тихо, помимо всяких операционных.
В раздевалке он долго сидел на скамье, не включая свет. Руки слегка дрожали — не от слабости, а от той высокой концентрации, которую он держал внутри себя шесть часов, и он посмотрел на свои пальцы, в которых только что была чужая жизнь, и подумал, что в них всегда чья-то жизнь: сегодня — Фрау Линднер, вчера — мужчина с разорванной аортой, позавчера — девочка с аппендицитом, и все они спят сейчас под одеялами, потому что он научился не бояться. Он набрал номер Жасмин, и гудок, и второй, и она ответила почти сразу, и её голос был тёплым, как чашка, которую держишь в ладонях.
— Операцию закончил, — сказал он в трубку. — Всё хорошо.
— Я знала, что ты справишься, — ответила она. — Я приготовила ужин. Ты придёшь?
— Иду. Через час.
Он отключился и прижал телефон к груди, как что-то живое, потом встал, снял хирургический костюм, принял душ и переоделся, и в зеркале на него смотрел человек, которого он не всегда узнавал: тёмные круги под глазами, ранняя седина на висках, но взгляд всё тот же — цепкий, внимательный, не потерявший способность видеть.
На улице его встретил холодный берлинский вечер: апрель, фонари, мокрый асфальт, отражающий свет, как разлитая ртуть; Адриан застегнул куртку и пошёл в сторону дома, и город жил своей обычной жизнью — звенели трамваи, пахло выхлопом и жареными колбасками у угловых киосков, кто-то смеялся у дверей бара, — и он шёл быстро, отдаваясь простой механике ходьбы, которая после шести часов в операционной приобретала особый, почти праздничный вкус. У парадной он остановился и поднял голову: их окно светилось тёплым, жёлтым светом, и свет этот был адресован ему.
Жасмин встретила его в прихожей, в длинном свитере, с распущенными волосами, пахнущая домом и чем-то сладким, и обняла, уткнувшись носом в плечо, как кошка, а он прижал её к себе и вдыхал этот запах, пока не перестал чувствовать операционную. Он не говорил ей, что происходит у него внутри после таких дней, но она и не спрашивала — просто стояла рядом, тёплая, живая, и этого было достаточно.
— Ну как операция? — спросила она, когда они сели за стол.
— Успешно. Опухоль удалили, края чистые. Если не случится осложнений, Фрау Линднер вернётся домой через пару недель.
— Ты молодец. Я горжусь тобой.
— Это не я, — Адриан усмехнулся. — Это команда. И удача.
— Ты опять прибедняешься.
— Я не прибедняюсь. Я просто знаю, как близко эта операция была к краю. И я хочу, чтобы ты знала: я каждый раз это знаю.
Жасмин посмотрела на него долгим взглядом, тем самым, которым она умела видеть больше, чем он говорил, но не стала давить, а вместо этого взяла его руку и легко сжала пальцы, и этот жест был лучше любых слов. Они ели молча, под тихий джаз из старого приёмника, и Адриан почти не чувствовал вкуса еды, но тепло разливалось по телу, и он поймал себя на том, что улыбается, глядя, как Жасмин намазывает хлеб маслом и вообще делает обычные вещи, — и в такие моменты он верил, что прошлое отпустило их, почти верил.
После ужина они перебрались в гостиную. Жасмин села на диван, поджав ноги, и взяла чашку с кофе, а Адриан опустился рядом, положил руку на спинку дивана и притянул её к себе, и она положила голову ему на плечо, и так они сидели молча, наблюдая, как за окном тает вечер и последние машины уходят со двора.
— Адриан? — тихо сказала она.
— М?
— Ты когда-нибудь думал о детях?
Он не ожидал этого вопроса, не сейчас, и ему показалось, что он снова глотает горячую еду, потому что вопрос о детях был не просто вопросом о детях — это был вопрос о будущем, о том, верят ли они в него, о том, достаточно ли залечены старые раны, и он знал: отвечать нужно честно, потому что Жасмин всегда отличала честность от утешения. Он повернулся к ней, взял её руку, и в голове вертелись сотни ответов — конечно хочу, давай попробуем, боюсь, что не стану хорошим отцом, — но вслух сказал то, что почувствовал сердцем.
— Пока не готовы, — произнёс он тихо. — Мы пока не готовы. Я не могу объяснить это рационально. Просто внутри есть ощущение, что мы ещё строим дом, и если сейчас посадить в нём дерево, оно может не прижиться.
— Знаешь, я тоже, — выдохнула она. — Я так же чувствую. Я смотрю на подруг, у которых дети, и мне кажется, что у нас всё по-другому. У нас ещё есть время. И это, наверное, нормально.
Он притянул её к себе и поцеловал в макушку, и в этот момент за стеной заплакал ребёнок — сначала тоненько, потом громче; Адриан невольно замер и прислушался, Жасмин тоже замолчала, но между ними не было неловкости, было что-то тёплое, грустное и спокойное: у них нет сына, и, может быть, не будет ещё долго, но им хорошо, и это их выбор, а не навязанный кем-то срок. Он обнял её крепче и сказал, чувствуя, как тепло разливается в груди: