Притворная дама

Глава 14. В дорогу

Домой я ехала ошеломленной. Голова пухла от мыслей, которые путались и скакали от одного предмета размышления к другому. Меня одолел рой вопросов, ответить на которые я была не в силах. Что задумал Гастон? Для чего ему вкладываться в мое обучение и вводить во Двор? Мало ли действительно молодых девушек, желающих стать камеристками придворных дам? Явно все это было неспроста. Этель как-то говорила, что принц очень тщеславен и себялюбив. Он склонен к интригам. И ясное дело, что обедневшая, пусть и по легенде приличного происхождения девушка - неровня самому младшему брату правящего монарха. Орлеанский неоднократно повторил, что хочет верности и службы на пользу Франции. Но это могло значить все что угодно. Совершенно ясно было только одно - я стану невидимыми глазами и ушами герцога во дворце, в покоях своей хозяйки, а может, и самой королевы Анны. Этого ли ты хотела, Катерина, мечтая попасть во дворец? Нет. Но отступать было поздно. Отказать такому человеку - подписать себе приговор.

Выхода не было.

А потом я подумала о том, что судьбе виднее. И что мое положение при Дворе, будь там я всего лишь служанка знатной дамы, - уже достижение. Я же хотела доказать себе и Франсуа, что могу большее? Вот, получай и распишись.

Только выдюжи сама, это тебе не с Жанной Деборо кое-чем мериться. Стало до одури страшно от понимания того, куда я вляпалась. Да, пока я буду лишь прислугой, камеристкой у знатной дамы, риски минимальны, но вдруг она, например, попадет в немилость?

У меня даже ладошки вспотели от волнения, пока я думала обо всем этом. Карета тряслась по булыжной мостовой, возница вез меня на восточную окраину, в маленький домик мадам Жермен. А я сидела внутри ни жива, не мертва и тряслась от страха и неизвестности.

Надо ли говорить, что спать в тот вечер мы легли под утро. Этель в волнении ходила по комнатке и качала головой. Такой растерянной я ее никогда не видела. Она не могла поехать со мной. Во-первых, её никто не приглашал. А во-вторых, она и сама не хотела и не могла бросать наше дело, которое только-только начало приносить прибыль. Хорошо ещё, что клиенты теперь приходили к нам домой, в лавку мадам Жермен. Этель не придется таскать на рынок тяжёлую корзину, ведь одному слишком трудно и варить мыло, и продавать его. Кроме всего прочего, я надеялась, что обучение в монастыре в Шель не затянется надолго. Герцогу я нужна ко Двору как можно скорее, а значит, это больше для видимости, чем действительно необходимо.

- Потерпи, дорогая, это всего на месяц. - успокаивала я подругу. - А потом...

- Хочешь сказать, что потом ты вновь вернешься сюда, наденешь на плечи корзину и пойдешь, как прежде, торговать на рынке, Катрин? Нет, моя милая, эта страница твоей жизни перевернута. Отныне ты будешь находиться при Дворе и ещё хороший вопрос, к какой даме ты попадешь в услужение. Благо, если она будет тиха, добра и не конфликтная, а если наоборот?

- Её пугай меня, Этель, мне итак жутко страшно. - скривилась я. - Можно, я как Скарлетт, подумаю об этом завтра.

- Скарлетт? Не понимаю, о чем ты.

Конечно, не понимает. Эта книга и фильм обошли юность Этель стороной. Но я-то помнила.

Я махнула рукой, мол, неважно и продолжила собирать свои немногочисленные вещи.

На рассвете за мной прибыла карета. Она не была отмечена королевским гербом и не представляла особенного интереса для любопытных. На такой карете мог бы ехать кто угодно.

Я собрала свою кожаную сумку-мешочек, где хранились женские безделушки и немного монет, что отсыпала мне Этель, обняла хозяйку дома и свою подругу и вышла на крыльцо.

Где-то справа, за домами, на горизонте занимался рассвет, окрашивая край неба в розоватый цвет. Утренняя прохлада заставила меня поежиться. Старик Бертье вынес мой сундучок с бельем и передал его возничему. Тот пристроил багаж на козлах позади кареты и отворил мне дверцу. Махнув близким людям рукой, я по ступеньке взобралась внутрь кареты, чтобы устроиться на мягком сидении. Каково же было мое удивление, когда внутри я увидела незнакомую мне женщину, одетую в дорогое парчовое платье и с массивными перстнями на длинных изящных пальцах.

На секунду я замешкалась, с удивлением воззрившись на попутчицу, но потом собралась и произнесла любезно.

- Доброе утро, мадам.

- Здравствуйте, мадемуазель дю Валь. Монсеньор велел мне сопроводить вас в вашем путешествии. У меня как раз есть кое-какие дела к аббатисе Марии.

- Для меня большая честь путешествовать с вами, - соврала я, хотя даже имени незнакомки не знала.

Женщина бросила на меня испытующий взгляд и усмехнулась.

- А вы, и в правду, держитесь неплохо. Меня зовут Мадлен де Ля Рош. Будем знакомы.

- Очень приятно. - открыто улыбнулась я, пытаясь создать о себе лучшее впечатление. В конце концов, от меня не убудет, а от слов мадам зависит слишком многое в моей жизни при монастыре.

Возничий, зевая, взмахнул хлыстом, лошади заржали, и карета тронулась.

Глава 15. Обитель

Шель, конец марта 1626 года

Мы выехали из предместья Сен-Антуан ранним утром, когда воздух ещё пах ночной прохладой, а улицы были затянуты дымкой. За ставнями домов слышались первые звуки пробуждающегося города. Где-то лаяли собаки, продавцы окликали первых прохожих со скрипом открывая свои лавки.

Наша карета медленно катилась по узкой улице, где дома стояли так близко, что казалось, что солнцу будет непросто втиснуться между ними. Я выглянула из-за потертой бархатной занавески. Сыровато-землистый запах кожевенных мастерских, отблески воды в бочках, женщины с корзинами, спешащие к рынку. Ко всему этому я привыкла за последние месяцы, но именно сегодня явственно чувствовалось, будто мой мир изменился, и мое окружение больше никогда не будет прежним.

Как только мы покинули предместье, городская теснота потихоньку растворилась. Дорога вывела нас к тяжёлым каменным воротам, у которых дежурили стражники с копьями в руках. Перья на их шляпах покачивались, когда они отвешивали поклоны королевской карете. Она подпрыгнула на очередной выбоине, и я, сжав затянутые в тонкие перчатки дрожащие пальцы, старалась не показывать, как сильно взволнована.

За городскими воротами Париж постепенно исчезал. Жилой гул сменился тишиной, темнота улиц просторной дорогой, петляющей среди пока еще пустых полей, виноградников и небольших рощиц.

За городом моя сопровождающая, госпожа де Ля Рош, до того будто дремавшая, оживилась. Она внимательно посмотрела на меня и заметила, хотя я и не спрашивала:

- Путь до монастыря Шель обычно занимает около часа или чуть больше, в зависимости от того, какая сегодня дорога. Если она влажная, получится чуть дольше. Но сегодня довольно сухо, значит, наше путешествие будет быстрым.

Я понимающе улыбнулась и решила, что молчать неприлично. Поэтому решила польстить самолюбию Мадлен, женщины лет сорока пяти в добротный, украшенном кружевом платье.

- Благодарю вас за то, что составляете компанию в этом путешествии. Я не знаю, что ждет меня в монастыре, а неопределенность, как известно, выматывает гораздо больше.

Мадлен понравились мои слова. Она поправила подол своего золотого платья с коричневой отделкой и милостиво склонила голову. Широкий кружевной воротник, почти вышедший теперь из моды, на ее платье качнулся в такт.

Колёса катились мягче, чем по городской мостовой, убаюкивая, а мне казалось, вопреки словам знатной дамы, что дорога растянулась до безобразия. Я смотрела на сероватые облака пыли, поднимающиеся из-под копыт лошадей, на ряды пока еще голых тополей вдоль дороги, на крестьян, что поднимали головы, провожая взглядом карету, и мечтала только об одном – поскорее добраться до места.

Я думала о том, что ждёт меня впереди за стенами старинного монастыря? В голове всплывали образы из старых, когда-то увиденных мною фильмов, где смешивались холод каменных коридоров, часы учёбы и молитв и строгие бесстрастные монахини. Все это было столь чуждо моему сердцу, что страх и призрачная надежда на все-таки короткое пребывание в монастыре смешивались, как вода с вином.

Примерно через час карета свернула к Шелю. За голыми, без зелени деревьями показались стены высокие монастыря. Солнце поднялось уже довольно высоко, и на крыши монастырских построек ложились мягкие лучи, будто хотели сгладить суровость этого нового мира. В воздухе витал запах влажной земли и леса, смешанный с едва уловимым ароматом ладана, доносившимся из часовни. Карета, дребезжа, покатилась по вымощенной камнем мостовой, и я почувствовала, как вибрация от стука по булыжникам проходит по ладоням.

Когда лошади остановились, я еще мгновение сидела неподвижно, слушала своё дыхание и собираясь с духом. Госпожа де Ля Рош дождалась пока возничий отворит дверцу и подаст ей руку и, тяжело вздохнув, выбралась наружу. За ней последовала и я.

Первое, что привлекло мой взгляд, это монастырские ворота: массивные деревянные створки с коваными железными полосами, покрытые следами ржавчины от частых дождей и утренних туманов. Они словно держали монастырь в строгом оцеплении, предупреждая о порядке, царящем за ними.

Вместе с мадам де Ля Рош мы вошли за массивные ворота, которые открыли нам сторожа, и осмотрелись. Двор был огромен. Колокола где-то высоко над крышей отзывались тихим эхом, созывая монахинь на службу. Прямоугольные каменные здания с серыми черепичными крышами окружали ухоженные клумбы и аккуратные дорожки. Сад еще не цвел, но пах свежей землёй, и я ощущала холод от росы на обуви.

К нам поспешила подойти монахиня, которая, поздоровавшись с моей наставницей, обещала сопроводить нас к аббатисе.

- Дорогая сестра Элиза, - с почтением сказала Мадлен де Ля Рош, - разрешите представить вам Катрин дю Валь. Герцог Орлеанский просил вас смилостивиться над бедняжкой и обучить её элементарным правилам этикета. Это воля принца, сами понимаете, а кто мы такие, чтобы ей противиться?

Пока женщины разговаривали, я успела разглядеть монахиню. На вид ей можно было дать около сорока. Лицо её, светлое и спокойное, с умными чёрными глазами, отметилось неглубокими морщинами у глаз, которые стали следами долгих лет молчаливого размышления. Взгляд — прямой и ровный, без суеты, как у человека, привыкшего к тишине.

Белая накрахмаленная гимпа плотно охватывала шею, поднимаясь к подбородку строгой линией. Чёрная вуаль обрамляла лицо простым, тяжёлым овалом, скрывая волосы и всё мирское. Тёмное платье падало прямыми складками, скапулярий тянулся ровной полосой, а на потёртом поясе висели чётки, которые её суховатые пальцы перебирали без спешки. В её облике не было показной строгости, лишь сдержанность и тихая устойчивость человека, давно нашедшего своё место.

Пока мы шли, Мадлен и сестра о чем-то тихо переговаривались, но я не разобрала их беседы. Монахини, что проходили мимо, кланялись нам, низко опускаясь в реверансе, но делали все это беззвучно. От того какое-то тревожное чувство накатило на меня. Здесь все отличалось от знакомого мне шумного и многоголосого рынка. Все было чужое и незнакомое, а потому навевало уныние.

Пройдя через мощный двор, мы вошли в одно из зданий - каменное, с узкими окошками-бойницами и черепичной крышей.

- Матушка совсем ослабла за эту зиму. - услышала я тихий голос монахини, что сопровождала нас к настоятельнице. - Она почти не выходит из своей кельи, дабы не простудиться, но все еще крепко управляет обителью.

Мадлен де Ля Рош горести покачала головой, выказывая сочувствие.

Мы вошли в корпус, где судя, по всему, жили насельницы, миновали длинный коридор, свернули направо и поднялись по каменной лестнице на уровень второго этажа. Там, по-видимому, находился кабинет настоятельницы матушки Марии.

Наша троица остановилась у простой деревянной двери, и сестра Элиза осторожно постучала, прося разрешения войти.

- Матушка, можно?

Я услышала сначала кашель, удушающий, долгий, а потом и слабый возглас «Войдите». Эх, жаль, что Этель не могла поехать со мной. Возможно, болезнь матушки победила бы моя знахарка. Задумавшись, я замешкалась. Мадам де Ля Рош слегка толкнула меня в бок, вынуждая войти в келью настоятельницы и мне ничего не оставалось, как сделатьнесколько шагов вперёд, переступая порог.

Глава 16. Монастырские порядки

В небольшом полутемном помещении, что располагалось над трапезной нас ожидала настоятельница – сестра Мария. Это была довольно пожилая женщина лет восьмидесяти с изможденным усталым лицом. На лице ее, исчерченном морщинами выделялись лишь глаза – все еще живые, яркие, смотрящие с интересом. Матушка внимательно вглядывалась в наши лица, пытаясь узнать вошедших. Наконец, тень узнавания промелькнула на ее лице, и она встала из-за стола и тяжелой, чуть шатающейся походкой пошла нам навстречу.

- Кто это к нам пожаловал, Элиза? – спросила старушка.

- Здравствуйте, матушка Мария! – проговорила моя сопроводительница, склонив голову.

- Ах, Мадлен, дорогая! Думала, уже и не увижу вас более. Но Господь милостив, и вы посетили нашу обитель с визитом. Что же привело вас сюда?

Женщины обнялись и наконец обратили внимание на меня, переминающуюся с ноги на ногу у входа рядом с монахиней.

- Я привезла к вам новую воспитанницу для обучения по распоряжению Его Высочайшего Высочества. Эту девушку Катрин дю Валь необходимо подготовить для службы при Королевском Дворе. – указала на меня Мадлен. – А ваши сестры, матушка, могут справиться с этим поручением в кратчайшие сроки.

Я присела в глубоком поклоне, скромно опустив глаза, и пролепетала:

- Здравствуйте, Ma Révérende Mère*.

Аббатиса коснулась своей рукой моей головы, как бы благословляя и велела подняться.

- Отведите Катрин в дормиторий*, сестра приоресса. – приказала настоятельница монахине, что сопровождала нас. – А мы пока обсудим с госпожой де Ля Рош кое-какие дела.

- Будет сделано, матушка. – бесстрастно ответила Элиза, и мы вышли из владений аббатисы Марии.

Вместе с Элизой, которая вызывала во мне лишь приятные эмоции, мы прошли по коридору и спустились на первый этаж, в спальню воспитанниц.

Так началось мое пребывание в монастыре. Ни Мадлен, ни настоятельница не сообщили, сколько мне предстоит оставаться в обители. Да, герцог Орлеанский говорил, что обучение в монастыре будет кратким, но сроки никто не указывал. Именно это и пугало.

Мне выдали простое серое платье с белым воротником. Материал был грубый и шершавый, он царапал кожу, а запах ткани напоминал о новом, непривычном мире, в который я попала. Спальня воспитанниц была небольшой, с узкими окнами почти под потолком через решётку которых почти не проникало солнце. Кровати были низкие, а соломенные матрасы на них тонкие, словно жидкие, видимо, для того, чтобы держать в строгости не только дух, но и тело. Запах древесины и воска витал в воздухе. На крохотном столике у моей койки стояла деревянная чашка и ложка, а на стене над изголовьем висело лишь деревянное распятие.

День начинался до рассвета. Звон колоколов рвал тишину, и мы, шесть девиц разного возраста, вставали с кроватей, чувствуя холодный камень под ногами. Утренние молитвы, слова которых я едва успевала выучить, звучали как музыка в почти пустом дормитории, отзываясь эхом в моих ушах. Скудный завтрак проходил в молчании. Воспитанницы вместе с монахинями жевали темный хлеб, запивая тот слегка подогретым отваром трав. Напиток не согревал и холод от каменного пола и остывших за ночь скамеек впивался в ступни через тонкие кожаные туфли.

Правила в обители были строгими и ощущались в каждом движении. Нельзя было говорить без разрешения, нельзя касаться вещей других девиц, нельзя вставать без звонка. От этого каждый звук, будь то шорох платья, скрип пола или тихий вздох, казался чужеродным и слишком громким.

Обеды и ужины проходили так же молчаливо. Свечи мерцали, бросая тени на стены трапезной. Запах простого супа из овощей смешивался с древесным ароматом старых стен. Я наблюдала за другими девицами: как аккуратно они режут хлеб, как держат ложку, как ведут разговор с наставницей, и пыталась впитать каждое движение, чтобы не выделяться.

Ночи были особенно тихими. Лёжа на своей кровати, я слышала, как за окном ветер шумит в саду, как где-то в других спальнях скрипят половицы, как запах ладана и воска окутывал меня словно плотное облако. Прохлада каменных стен постоянно ощущалась на коже, я все время мерзла. В такие моменты я думала лишь о будущем и мечтала, как вернусь в Париж. Осталось лишь выдержать этот строгий распорядок, а если я смогу усвоить всё, что здесь требуют, то монастырь станет пропуском в тот мир, о котором пока приходилось лишь мечтать.

Постепенно я поняла, что Шель - это мир, где каждый звук, запах, прикосновение учат терпению и дисциплине. И, несмотря на усталость и одиночество, я чувствовала, что становлюсь частью этого мира.

__________________

Ma Révérende Mère* - Моя досточтимая матушка (фр.)

Дормиторий* - Помещение для проживания воспитанниц

Глава 17. Тяготы обучения

Монастырь Шель, апрель 1626 года

Жизнь наша в монастыре была строго регламентирована и напоминала день сурка. Каждый день одно и то же - молитвы, занятия, вышивка, ужин и снова молитвы. На монастырских скудных харчах я похудела. Платье, что выдали мне по приезду прилично так болталось. Ключицы выпирали, и я чувствовала, как осунулось лицо. Зеркал здесь не было, дабы воспитанницы не занимались излишним самолюбованием. Выручал корсет: достаточно было просто подтянуть завязки и лиф снова сидел по фигуре.

Дни не отличались разнообразием.

Мы просыпались ещё до рассвета.

«Колокол не зовет, он приказывает» - говорила наша наставница, сестра Элиза. И это было так. Его глухой медный звон проходил сквозь стены, сквозь сон, сквозь тело, будто напоминая, что здесь никто не принадлежит себе.

Мне и еще одной молчаливой послушнице, имени которой я не помнила точно, кажется, ее звали Мария, выделили отдельную каморку для воспитанниц. И хоть это была и не келья монахинь, но в ней было жутко холодно. Стылый камень не делал различий между теми, кто принял обет, и теми, кто лишь учился терпеть все трудности монашеской жизни.

Проснувшись, я садилась на узкой кровати, опуская ноги на каменный пол, и на мгновение закрывала глаза, готовясь к новому и иногда, будто бесконечно долгому, дню. Собравшись с духом, я наполняла глиняный кувшин ледяной водой и, вздрагивая, обливала ею лицо. В доме мадам Жермен мы всегда готовили воду с вечера, чтобы не было надобности утром бегать вниз и терять время. Здесь же были свои ритуалы, нарушить которые невозможно. Иногда мне казалось, что в их исполнении таилась сама суть монашеской жизни.

Умывшись, я поскорее натягивала платье – скромное, из тёмной шерсти, с узкими рукавами и высоким воротом. Сестра Элиза сказала в первый же день моего пребывания здесь: «Тот, кто не умеет быть скромным, не сможет быть изящным». Я повторяла эту фразу каждое утро, как мантру, и все равно в нее не верила.

После сборов мы, воспитанницы, выходили в коридор в полном молчании. Это было неспроста. В аббатстве тишина имела почти физическое ощущение веса. Она словно лежала на плечах тяжелой ношей.

На молитве я обычно стояла прямо, сложив руки, как меня учили. Однако в это время я часто думала обо всем, что угодно, только не о службе. Увы, но я не чувствовала того жара веры, о котором говорили некоторые монахини, в том числе и моя наставница. Думаю, это связано с моим светским воспитанием в мире будущего, о котором никто не знал здесь. Поэтому я училась неподвижности, спокойствию лица, ровному дыханию. Эти качества хорошо помогали скрыть истинные эмоции, а при Дворе должны были цениться не меньше, чем благочестие. Поэтому я тренировала волю и умение держать «лицо».

После молитвы следовал простой завтрак. Почти всегда он состоял из черствого хлеба с горячим напитком, заваренным на травах. Скудность трапезы объяснялась еще Великим постом, в период которого мне довелось приехать в Шель. Я медленно ела свой хлеб, стараясь сдержаться. Лучше, чтобы ни одна из монахинь не увидела кислого выражения, присутствующего на лицах почти всех воспитанниц, иначе не оберешься нравоучений.

Сестра Элиза обычно сидела за длинным столом напротив нас, наблюдая. На вид ей было около сорока лет, лицо выражало строгость, но не выглядело жестоким. Глаза - внимательные, серые, словно умеют видеть мысли. Наставницы шептались, что она правая рука аббатисы, и я в это охотно верила, вспоминая о первой встрече с нею и отношении аббатисы к этой монахине. С послушницами и хозяйственными делами она управлялась так же ловко, как хорошо сказанные ключ поворачивается в замке.

После трапезы начиналось обучение.

Сначала мы осваивали походку. Ходили по галерее туда и обратно, держа книги на голове. Спину должно было держать прямо, подбородок высоко, а шагать коротко.

- Ваше тело - не мешок с брюквой, - говорила сестра Элиза, мягко поправляя плечи девушкам. - Вы несёте на себе честь собственного имени и Двора, который будете представлять.

От бесконечного хождения по галереям мои плечи горели от напряжения. Я чувствовала, как пот выступал под воротом, но не смела даже коснуться лба, чтобы утереть влагу.

Далее следовало учиться поклонам. Оказывается, тни были разными. Так, следовало отличать поклоны для дам выше рангом, для равных самой себе, для мужчины, для духовного лица. Я запоминала углы наклона, глубину приседания, положение рук. Это было труднее, чем казалось на первый взгляд. Всего одна ошибка — и ты выставишь себя провинциалкой. А этого фрейлина не могла допустить даже в мыслях.