Посредник для богов, или Как я случайно разнял ссору между Велесом и Домовым

Все Главы.

Глава 1. «Курьер, который не бралзаказы от духов»

Ваня не верил в богов.

Ну, то есть он знал, что они есть — на всякий случай, как огнетушитель в коридоре: стоит, никому не нужен, но выбросить жалко. Его бабушка ставила свечки за здравие, мама — за упокой, а папа — за то, чтобы «эти черти в правительстве хоть раз подумали о народе». Ваня относился к религии так же, как к растительной диете: в теории — уважаю, на практике — не трогайте мой бургер.

Ваня верил в три вещи: кофе, дедлайны и в то, что, если не помыть посуду сразу, она прирастёт к раковине намертво. Бетоном. Навсегда. Он проверял.

Он жил на четвёртом этаже обычной пятиэтажки в обычном спальном районе Волгограда. Дом был из тех, что строили в девяностых: панельный, серый, с трещиной в стене, которую каждый год штукатурили и каждый год она возвращалась — будто стена дышала. Во дворе росла берёза, которая каждую осень роняла листья прямо на Ванин балкон, а снизу, из-под земли, иногда пахло сыростью — не канализацией, а именно сыростью, как из погреба, в котором давно никто не был.

Квартира была однокомнатная, тесная и пахла старым линолеумом. Ваня снял её два года назад, когда переехал из общежития. Прежняя хозяйка — бабушка Зоя — умерла, и её родственники сдали квартиру так быстро, что даже не выбили пыль из штор. Ваня не жаловался:便宜, как говорили бы китайцы, но Ваня не знал китайского, поэтому просто — дёшево. Дёшево в Волгограде важнее, чем чисто.

Был сентябрь. Понедельник. Ваня лежал в кровати и смотрел в потолок, на котором жёлтое пятно от протечки соседей сверху было похоже на карту Африки. Будильник на телефоне показывал 6:47. Он должен был зазвенеть в 6:50. Ваня ждал, ненавидя его заранее.

И в этот момент из-под дивана раздался звук.

Не скрип. Не стук. Не обычный «дом ещё постоит, ещё немного, ещё чуть-чуть» — звук, который издают старые дома, когда settles, оседает, дышит. Нет. Это был ГРОХОТ. Такой, будто кто-то уронил чугунную сковородку с десятого этажа. На кафельный пол. В три часа ночи. С криком.

Ваня сел в кровати.

— Какого…

Он посмотрел на кухню. Дверь была приоткрыта — он всегда оставлял её так, потому что закрыть до конца означало признать, что он взрослый человек, который закрывает двери в собственной кухне, а это первый шаг к превращению в пенсионера, и Ваня был не готов.

Из кухни шёл свет. Мягкий, желтоватый, не электрический — скорее, как от свечи. Но Ваня не зажигал свечей. Он не романтик. Он даже ужин не романтично ест — стоя над раковиной, прямо из сковородки, потому что тарелка — это лишняя работа.

Он выглянул в коридор. Тишина. Только часы на стене тикали с подозрительной настойчивостью, будто отсчитывали что-то — не время, а что-то другое.

— Эй, — пробормотал Ваня в пустоту, потому что разговаривать с пустотой было нормальнее, чем молча в неё всматриваться, — если это ты, Домовой, то я сегодня купил тот самый сахар, который ты любишь. Мелкий, почти как пудра.

Слова прозвучали абсурдно. Ваня сам не знал, зачем их сказал. Он никогда не верил в домовых. Но бабушка Зоя, прежде бывшая хозяйка квартиры, оставила на холодильнике записку: «Не ругай Домового. Он вредный, но справедливый». Ваня думал, что это шутка. Или деменция. Или и то и другое.

Из-под дивана донеслось недовольное фырканье.

Ваня замер.

Не потому, что испугался. Потому что фырканье было осмысленным. Не «кто-то там шуршит, наверное, мышь», а «кто-то там фыркает, и фыркает с осуждением».

— Ты… слышишь меня?

Фырканье повторилось, но теперь к нему добавился тихий стук. Словно кто-то постучал ложкой по батарее. Ритмично. Как код. Как «да, слышу, и ты мне надоел».

Ваня сделал шаг к дивану. Потом ещё один. Потом остановился, потому что понял: он, взрослый мужчина двадцати шести лет, бариста, живущий в съёмной квартире с жёлтым пятном на потолке в виде Африки, идёт к дивану, чтобы поговорить с тем, кто под ним фыркает.

«Нормально, — подумал он. — Это нормально. Я просто не выспался. Это сон. Галлюцинация. Может, это грибы. Я вчера ел жульен. Может, в жульене были грибы, и они…»

Он не ел жульен. Он ел пельмени. Из пачки. С майонезом. Это была самая не-галлюциногенная еда на планете.

— Ладно, ладно, — Ваня поднял руки, будто сдавался, — я знаю, что ты тут. И я не выбрасывал твои старые ключи. Они в коробочке, где батарейки.

Тишина. Короткая, плотная, как пауза перед ударом. Потом из-под дивана медленно, с достоинством, будто вылезал не дух, а посол иностранного государства, выполз клубок пыли.

Клубок был размером с кулак. Серый, мохнатый, с двумя тёмными точками, которые моргнули — и стали глазами.

Ваня сглотнул.

Клубок развернулся, растёкся, и на полу, рядом с диваном, оказался невысокий, лохматый мужичок в вязаном жилете. Рост — примерно с табуретку. Волосы — седые, торчащие во все стороны, как будто их причёсывала молния. Борода — до пояса, но аккуратная, причёсанная. Ноги — босые, мозолистые, с жёлтыми когтями на пальцах. И взгляд — такой, будто он прожил триста лет и последний раз видел человека, который ему нравится, сто лет назад.

Домовой посмотрел на Ваню с выражением, будто Ваня только что признался, что ест бутерброды без масла. Без масла! На сухом хлебе! Как животное!

— Ты их… в коробочку с батарейками положил? — спросил Домовой голосом, в котором было столько обиды, что можно было бы залить фундамент. Голос был скрипучий, как старая дверь, но живой, тёплый, с хрипотцой.

— Ну, они же не ржавые, — оправдывался Ваня, чувствуя, что оправдывается перед существом, которого не должно существовать, и всё-таки… оправдывается. — И я их не выбрасывал!

— Не выбрасывал, — повторил Домовой, и это прозвучало как «не убивал, просто не кормил». — Ты их в коробочку с батарейками положил. К батарейкам! К АААшкам! Знаешь, что ключи чувствуют? Они чувствуют, где лежат. И они не хотят лежать рядом с батарейками. Они хотят лежать на крючке. На специальном, маленьком, деревянном крючочке, который я тридцать лет назад вбил в стену!

Ваня посмотрел на крючок. Маленький, деревянный, кривоватый — он действительно был вбит в стену у двери, но Ваня думал, что это предыдущая хозяйка вешала на него прихватки.

— Это… ты вбил?

— Тридцать лет назад! — Домовой вздохнул так, что с люстры осыпалась пыль, и Ваня чихнул. — Люди, — пробормотал дух. — Всё у вас не как у духов. Вы приезжаете, вы мусорите, вы выбрасываете то, что мы храним, и вешаете на наш крючок… прихватки!

— Я не вешал прихватки! Их бабушка Зоя…

— Зоя! — Домовой произнёс имя с нежностью, от которой Ване стало неловко. — Зоя знала, где крючок. Зоя ставила молоко на стол, а не в холодильник. Зоя разговаривала со мной каждый вечер. «Кузьма, — говорила она, — Кузьма, я пирожки испекла, возьми». И я брал. Потому что она уважала. А ты?

— Я… покупаю пельмени.

— ВОТ! — Домовой топнул ногой, и пол под ним вздрогнул. — Пельмени! Из магазина! Замороженные! В пакете! Ты знаешь, что в этих пельменях? Я тебе скажу: тесто, которое не тесто, мясо, которое не мясо, и никакой — НИКАКОЙ! — любви. Ты ешь пельмени без любви, Ваня. Это не еда. Это наказание.

Ваня сел на корточки, чтобы быть на одном уровне с духом. Это было странно — сесть на корточки перед лохматым мужичком в жилете, который живёт под диваном, и серьёзно его слушать. Но в этом была своя логика: дух знал бабушку Зою, дух жил в квартире тридцать лет, а Ваня — два. По меркам дома, Ваня был новичком. Засланцем. Тем, кто поставил батарейки туда, где должны были лежать ключи.

— Слушай, — Ваня попробовал другой подход, — давай так: ты не прячешь мои носки, а я не покупаю сахар с ванилью. Идёт?

Домовой прищурился. Глаза у него были тёмные, почти чёрные, но в глубине горели — не огнём, а чем-то другим. Теплом? Памятью? Чем-то, чему Ваня не знал названия.

— Сахар с ванилью, — процедил он, — это преступление. Сахар должен быть простой. Белый. Мелкий. Без запаха. Без ванили. Без корицы. Без этих ваших… — он поморщился, — эрзацев.

— Ладно. Простой. Белый. Мелкий. Договорились?

— И ещё, — Домовой поднял палец, и Ваня заметил, что палец у него не совсем обычный — чуть длиннее человеческого, с дополнительным суставом, — если вдруг увидишь, где твои ключи от квартиры — скажу. Я их третий день ищу.

Ваня моргнул.

— Ты… ты знаешь, где мои ключи?

— Конечно, знаю. Я их под диван сунул. Чтобы ты понял, каково это — когда твоё на твоём месте, а ты не можешь найти.

Ваня открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл. Потом сказал:

— Ты спрятал мои ключи, чтобы… преподать мне урок?

— Я их перераспределил, — поправил Домовой с достоинством.

— Перераспределил.

— Да. Я — хранитель очага. Я решаю, где что лежит. Это моя прерогатива. Моя! Тридцать лет! А ты приходишь и всё… — он обвёл рукой квартиру, — переставляешь. Тарелки — не туда. Кружки — вверх дном. Полотенце — на дверь, а не на крючок! Полотенце должно на крючке висеть, Ваня! На крючке!

Ваня посмотрел на полотенце, висящее на ручке духовки. Потом на крючок — тот самый, маленький, деревянный, кривоватый. Потом на Домового. Потом снова на полотенце.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Полотенце — на крючок. Ключи — на крючок. Сахар — простой. Чего ещё?

Домовой задумался. Это было зрелище: маленький лохматый мужичок, сидящий на полу в вязаном жилете, с бородой до пояса, морщит лоб, как профессор, решающий уравнение.

— Не свисти в доме, — сказал он наконец. — Я от этого слабну.

— Я не свищу.

— Ты свистишь. Когда варишь пельмени. Свистишь «Миллион алых роз». Плохо. И не звучит, и мне плохо.

— Ты… не любишь Пугачёву?

Домовой посмотрел на него с таким ужасом, будто Ваня спросил: «Ты не любишь дышать?»

— Я, — сказал Домовой, — люблю тишину. Тишина — это здоровье. А свист — это… — он замялся, подбирая слово, — расточительство. Ты свистишь — ты теряешь. Силы. Тепло. Удачу. Всё, что накопил, выходит через свист. Как через дырку в мешке.

Ваня не знал, что на это ответить. Он не верил в то, что свист вымывает удачу, но и не мог доказать обратное — потому что удачи у него, честно говоря, было немного. Работа — так себе. Зарплата — так себе. Девушка — не было год. Кот — сбежал (хотя Ваня подозревал, что это Домовой его выжил, но доказательств не было).

— Хорошо, — Ваня кивнул. — Не буду свистеть. Ещё?

Домовой снова задумался.

— Молоко на стол, не в холодильник.

— Оно скиснет!

— Скиснет — я сыр сделаю. Я умею. Зоя любила мой сыр. Говорила: «Кузьма, твой сыр лучше, чем в магазине». А я ей: «Конечно, лучше, Зоя, потому что я делаю его с руками, а не с машиной».

Ваня представил, как Домовой делает сыр на его кухне, и почувствовал, что реальность медленно, но верно съезжает с рельсов. Он, двадцатишестилетний бариста, стоит на кухне в семь утра и обсуждает с домашним духом молочную продукцию.

— Кузьма, — сказал Ваня, попробовав имя. Оно звучало естественно, как будто он всегда его знал. — Кузьма, а почему ты… показался? Тебе же, типа, не положено?

Домовой замолчал. И в этом молчании было что-то другое — не обида, не ворчливость. Что-то серьёзное. Тяжёлое. Как будто он ждал этого вопроса и не знал, как на него ответить.

— Потому что ты увидел ключи, — сказал он наконец.

— Какие ключи?

— Те, что я спрятал. Ты… нашёл их. Под диваном. Не сразу — через два дня, но нашёл. И когда ты достал их, ты… — Домовой замялся, — ты посмотрел под диван. Не просто посмотрел — увидел. Темноту. Мою темноту. Мой угол. И в этот момент что-то щёлкнуло — между нами. Ты стал видеть.

Ваня вспомнил. Позавчера. Он искал ключи, заглянул под диван, и ему показалось… что там кто-то есть. Не испуг — ощущение. Присутствие. Будто в тёмном углу под диваном кто-то сидел и смотрел на него. Не враждебно. Просто смотрел. И Ваня, вместо того чтобы отдёрнуть голову и пойти дальше, задержал взгляд. На секунду. Может, на две.

И сейчас он стоял на кухне с духом, который представился Кузьмой, и реальность дала трещину — не большую, но заметную. Как та трещина в стене дома, которую штукатурили каждый год, и она возвращалась.

— Кузьма, — Ваня сел на табуретку, потому что стоять больше не хотелось. — Ты хочешь сказать, что теперь я… вижу духов?

— Не только видишь. Слышишь. Чувствуешь. И они, — Кузьма понизил голос, и от этого понижения по кухне пошёл холодок, не сквозняк, а именно холодок, изнутри, — они почувствуют тебя. И придут.

— Кто — они?

— Все.

Кузьма посмотрел на Ваню, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то — не страх, но его тень. Предчувствие. Как будто он знал, что идёт, и не мог это остановить.

— Ваня, — сказал он тихо, — я живу в этом доме тридцать семь лет. Я знаю каждый угол, каждую щель, каждый скрип. И я тебе скажу: последние полгода дом скрипит не так. Не от старости. От… — он запнулся, будто слово было тяжёлым, — от давления. Будто кто-то, с другой стороны, давит.

— С какой стороны?

— С той, откуда я пришёл. Откуда все мы пришли.

Тишина на кухне стала такой густой, что Ваня слышал, как остывает чайник. Капля воды, упавшая с носика, прозвучала как выстрел.

— Я боюсь, Ваня, — сказал Кузьма, и от этих слов стало не по себе, потому что дух, который живёт под диваном тридцать семь лет, не должен бояться. Он должен фыркать, прятать носки, критиковать сахар. Не бояться. — Я не боялся тридцать семь лет. Но сейчас боюсь. И я не знаю, кто это. Но он не бог. Боги — это шум, гром, молнии. А это — тишина. Тишина, которая наступает, когда всё живое замирает.

Ваня посмотрел в окно. Город жил: свет в окнах напротив, фары машин внизу, далёкий смех подростков во дворе. Утро было обычным, серым, сентябрьским. Но где-то за этим, глубоко, в самом низу, под землёй, под фундаментом, под корнями — что-то молчало. И это молчание было громче всех богов.

— Значит, — сказал Ваня, допивая чай, — мне надо на работу. А ты…

— Я побуду дома, — сказал Кузьма. — Пригляжу.

— Приглядишь? За чем?

— За домом. За стенами. За… — он помолчал, — трещиной. Она в ванной, за плиткой. Ты не замечал?

Ваня не замечал. Но теперь, когда Кузьма сказал, он вспомнил: в ванной, за плиткой, у угла, была трещина. Тонкая, как волос. Он думал — от старости. Дом старый, плитка трескается. Но теперь, слыша Кузьму, он подумал: а что, если не от старости? Что, если дом не стареет, а его ломают?

— Я посмотрю, — сказал Ваня неуверенно.

— Посмотри, — кивнул Кузьма. — Но не трогай. Просто посмотри.

Ваня кивнул, допил чай, встал, повесил полотенце на крючок — на тот самый, маленький, деревянный, кривоватый — и пошёл в ванную.

Трещина была. Тонкая, как волос, тёмная, как будто плитка раскололась не от удара, а от того, что что-то за ней раздвинуло стены. Ваня присел, провёл пальцем по краю — и отдёрнул. Плитка была холодной. Не просто холодной — ледяной. Как будто за ней был не бетон, а зима. Настоящая, сибирская, минус тридцать.

— Кузьма! — крикнул он.

— Знаю, — отозвался дух из кухни. — Она такая с марта. Каждый месяц — на полградуса холоднее.

Ваня посмотрел на палец. Кончик побелел — не от страха, от холода. Будто трещина его облизала.

Он встал, вымыл руки — горячей водой, чтобы согреть — и посмотрел на себя в зеркало. Обычное лицо: русые волосы до плеч, не уложенные, тёмные круги под глазами от недосыпа, щетина, которая не решила, быть ей бородой или нет. Ничего особенного. Ничего героического. Ничего такого, что говорило бы: «этот человек — посредник между мирами».

Но в зеркале, на секунду, ему показалось, что за его отражением — кто-то стоит. Не Кузьма. Кто-то другой. Тёмный. Молчаливый. Без лица, без формы, просто присутствие. Ваня обернулся — никого. Посмотрел в зеркало — никого. Только он, с побелевшим пальцем и испуганными глазами.

— Это нормально? — спросил он, вернувшись на кухню.

— Нет, — ответил Кузьма.

— Спасибо, очень обнадёживает.

— Я не для надежды. Я для правды. А правда — что ты теперь видишь. И то, что за трещиной, тоже видит тебя. И пока ты видел только меня — это было ладно. Но ты заглянул в трещину. А трещина — она как дверь. Если ты в неё смотришь — значит, и с той стороны кто-то смотрит. И тот, кто смотрит, — он не добрый и не злой. Он просто… очень, очень голодный.

Ваня не спросил, на что голодный. Он не хотел знать.

Он вышел из дома в 7:16. Опоздал на четыре минуты. Волгоград встретил его серым небом, ветром с Волги и запахом шаурмы из ларька на углу — даже в семь утра шаурма уже была, потому что в Волгограде шаурма не спит, она всегда.

Он шёл на остановку, сунул руки в карманы куртки и почувствовал что-то: в правом кармане, на дне, лежала монетка. Он достал её. Медная, тёплая, с неразборчивой чеканкой. Старая. Очень старая. Ваня не помнил, откуда она. Может, сдача. Может, с пола. Может…

Он покрутил её в пальцах. Тёплая. Как будто живая.

И в этот момент мимо прошла женщина — обычная, в куртке, с пакетом. И за её спиной, едва заметно, мелькнула тень. Не от неё — от чего-то рядом. Тень без источника. Тень, которая шла следом.

Ваня моргнул. Тень исчезла. Женщина свернула за угол и пропала.

«Видимо, это нормально, — подумал Ваня. — Видимо, теперь это моя нормальность.»

Он сел в автобус, уткнулся лбом в стекло и подумал о том, что сегодня у него смена до четырёх, а потом надо зайти в магазин, купить простой сахар — белый, мелкий, без ванили, — и, возможно, спасти мир. Или не спасти. Или спасти и опоздать на работу.

За окном ехал Волгоград: серый, длинный, раскалённый летом и остывший осенью. Город, на котором, как на старом доме, трещины штукатурили каждый год — и каждый год они возвращались.

А где-то в ванной, за плиткой, в трещине толщиной с волос, кто-то молчал.

И ждал.

Так Ваня узнал четыре вещи.

Во-первых, Домовой — его зовут Кузьма, и он патриот простой еды, правильных крючков и молока на столе.

Во-вторых, мир тоньше, чем кажется. Тоньше плитки, тоньше обоев, тоньше терпения. И из трещин дует.

В-третьих, если ты увидел духа — духи увидели тебя. И не только духи.

И в-четвёртых — чай помогает. Не решает, не лечит, не спасает. Но помогает. А пока помогает — можно жить дальше.

Кузьма не улыбнулся. Но его усы чуть дрогнули — а у Домового это равносильно «я в тебе не уверен, но даю шанс».

Это был понедельник. Худший день недели. И, как выяснится позже — лучший день, чтобы началось всё, что началось.

Потому что во вторник пришёл Перун.

А Перун — это молнии.

А молнии — это пожар.

А пожар — это ремонт.

А ремонт — это деньги, которых у Вани не было.

Но это — завтра.

А сегодня — чай, полотенце на крючке и трещина, которая ждёт.

Глава 2.«Велес, экоактивисты и капучино с несчастьем»

Понедельник начался как обычно: будильник не сработал, кран в ванной капал с ритмом, от которого хотелось вскрыться, а Домовой сидел на кухонном столе и критиковал Ванин завтрак.

— Это что? — спросил он, ткнув пальцем в тарелку с хлопьями.

— Овсянка, — ответил Ваня, не открывая глаз.

— Овсянка, — повторил Домовой с интонацией, с которой произносят слово «предательство». — Ты знаешь, что в этом нет ни молока, ни мёду, ни души? Ты ешь картон, Ваня. Картон с изюмом.

— Это не изюм, это чернослив.

— Ещё хуже.

Ваня вздохнул, посмотрел на часы — 7:14 — и понял, что, если не выйдет через шесть минут, опоздает на смену в кофейню. Он работал баристой в «Зёрнышке» — маленькой, но пафосной кофейне на углу, где подавали матча-латте с облаком из овсяного молока и писали имена на стаканчиках с ошибками, чтобы «выглядеть крафтово». Ваня ненавидел эту работу, но платили вовремя, а вовремя — это уже роскошь в его ситуации.

— Слушай, — Ваня натянул куртку, — мне надо бежать. Ты тут… не устраивай погромов, ладно?

Домовой оскорблённо выпрямился.

— Я? Погромов? Я — хранитель очага! Я порядок навожу!

Ваня оглядел кухню. Полы были вымыты. Посуда — сложена. На столе стояла вазочка с печеньем, которого вчера не было.

— Ты… убрался?

— А ты думал, я только фыркаю и прячешь носки? — Домовой гордо задрал подбородок. — Я, между прочим, тридцать семь лет в этом доме живу. Дольше тебя. Это МОЙ дом. Ты тут постоялец.

— Я собственник.

— Бумажка. — Домовой махнул рукой. — Собственность — это когда ты знаешь, где что лежит, и заботишься о каждом углу. А ты даже не знаешь, где у тебя ключи.

В дверном проёме Ваня обернулся. Домовой стоял на столе, маленький, лохматый, в вязаном жилете, и смотрел на него с выражением, которое одновременно говорило «я тебя оцениваю» и «я тебя жалею». Ваня вдруг почувствовал укол совести — ощущение, что его оценивает дух, который живёт в его квартире дольше, чем он сам.

— Ключи, — сказал Ваня. — На крючке у двери. Где я их и повесил. Вчера.

Домовой моргнул.

— Я их туда положил, — признался он. — Думал, не найдёшь.

— Ты… спрятал, а потом вернул?

— Я не прятал. Я… перераспределял.

Ваня закрыл дверь и пошёл на работу, чувствуя, как за спиной что-то тихо шевельнулось — будто дом выдохнул.

Кофейня «Зёрнышко» встретила его запахом пережаренных зёрен и голосом Марины — сменной напарницы, которая говорила так, будто каждый стаканчик — это вопрос жизни и смерти.

— Вань, ты опоздал на четыре минуты. Четыре! Знаешь, что бывает за четыре минуты? За четыре минуты остывает эспрессо. А остывший эспрессо — это преступление против человечества. Ты хочешь, чтобы я отвечала за преступление против человечества?

Марина была из тех людей, которые относятся к кофе как к религии. У неё была татуировка с изображением воронки для фильтр-кофе на предплечье, и она могла часами рассказывать про разницу между Эфиопией Иргачеффе и Кению АА. Ваня кивал и делал вид, что ему не всё равно, хотя ему было не всё равно.

— Прости, — сказал он, повязывая фартук. — Домашние дела.

— Кот сбежал?

— Домовой возмущался из-за сахара.

Марина посмотрела на него поверх кофемашины.

— Что?

— Ничего. Дай мне капучино, я оживу.

Первый час прошёл спокойно: пара студентов с ноутбуками, бизнесмен, который заказал раф и ушёл, не забрав сдачу, и пожилая женщина, которая попросила «просто кофе, но чтоб вкусный, а не эту вашу пену». Ваня справлялся. Он даже почти забыл про Домового, про ключи и про ощущение, что мир вокруг стал чуть тоньше, будто обои отслоились от стены, и за ними — что-то ещё.

А потом пришёл Велес.

Велес вошёл не через дверь. Он вообще не входил — он возник. Один момент — стул у окна пустой, следующий — на нём сидит высокий, бородатый мужик в длинном кожаном плаще, с медными перстнями на пальцах и взглядом, от которого хотелось либо поклониться, либо предложить ему чашку чая. Ваня выбрал второе, потому что первое в кофейне не приветствовалось.

— Доброе утро, — сказал Ваня, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что вам предложить?

Велес посмотрел на меню, написанное мелом на доске, и его бровь медленно поползла вверх.

— Матча-латте, — прочитал он. — Раф на миндальном. Кефирный смузи. Это что, еда?

— Это напитки.

— Это позор, — Велес откинулся на стуле, и тот жалобно скрипнул. — Я помню времена, когда мёд пили из рогов, а квас бродил так, что от одного запаха мужики в бой шли. А у вас… кефирный смузи.

— Он на растительном кефире, — добавила Марина, появившись из-за спины Вани. — Очень крафтовый.