Про Марью-Искусницу или жених, которого не заказывали

Все Главы

Глава 1. Перо иодна очень неудобная примета

Утро началось с того, что Марья уронила прялку на ногу.

— Ай! — вскрикнула она, подпрыгнув и тут же прикусив язык: бабушка строго-настрого запрещала ругаться до первого петуха. А петуха всё не было слышно. И это уже само по себе было дурной приметой.

Марья вздохнула, потёрла ушибленный палец и, чтобы соблюсти приличия, пробормотала:

— Прости, батюшка домовой, не со зла. Просто я сегодня с левой ноги встала, а это, как известно, хуже любой порчи.

Тишина в избе была такой густой, что слышно было, как в углу шуршит мышь, будто старательно делает вид, что её тут нет. А потом прялка, лежавшая на полу, вдруг сама собой чуть-чуть подползла ближе к лавке — ровно настолько, чтобы Марье оставалось только наклониться и подхватить её.

— Спасибо, — буркнула Марья, усаживаясь. — Хоть кто-то тут меня понимает.

Она взялась за веретено, но крутилось оно как-то лениво, будто не хотело работать. Марья покосилась на окно: за мутным стеклом висел густой туман, стелился по огороду, цеплялся за плетень и будто нарочно не хотел рассеиваться. Он был такой плотный, что даже петушиный крик сквозь него не пробился бы, даже если бы петух вдруг решил прокричать не один раз, а все двенадцать, как на ярмарке.

— Ну, хоть бы один день без примет, — снова пробормотала Марья. — Хоть бы просто день. Без знамений, без пророчеств, без «а я же говорила».

Не успела она это сказать, как в щель между брёвнами влетело перо. Не гусиное, не лебединое — золотое, с прожилками, будто внутри у него текла живая искра. Оно кружилось в воздухе, как упрямый мотылёк, который не хочет садиться, и наконец опустилось прямо на клубок шерсти, будто решило: «Вот тут я и буду жить».

Марья замерла.

— Это что ещё за шутки? — строго спросила она, будто перо могло ответить.

Перо не ответило. Но зато в избе вдруг стало слышно, как трещит половица, как шуршит за печкой мышь и как где-то далеко, в лесу, кто-то тихо смеётся — не по-доброму, а так, будто знает что-то, чего не знает Марья. И от этого смеха у неё по спине пробежал неприятный холодок, который она тут же попыталась прогнать привычным ворчанием:

— Да ладно, это просто ветер. Или леший чихнул. Или вообще ничего.

Но перо на клубке слегка дрогнуло, будто в ответ на её слова, и прожилки в нём на миг вспыхнули тусклым светом, как угли в остывающей печи.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась бабка Лукерья, местная знахарка и главный источник всех новостей в селе. Она влетела, как вихрь, с таким видом, будто знала всё на свете — и даже то, что Марья только что подумала про лешего.

— А я знала! — заявила она с порога, не здороваясь. — Я ещё вчера говорила: если туман до полудня не спадёт, жди беды. А теперь вот и перо.

— Да какое перо? — устало спросила Марья, будто это был самый обычный день, а не начало катастрофы. — Может, птица мимо летела.

— Не мимо, — отрезала Лукерья. — Это перо жар-птицы. А жар-птица просто так перья не роняет. Это знак.

— Какой ещё знак?

— Сватовство, — торжественно произнесла бабка, подняв палец. — Или проклятие. Или и то, и другое.

Марья закатила глаза.

— Опять? Да я в прошлом месяце от трёх сватов отбилась! Один предлагал мне жить в тереме, но кормить его пирогами каждый день. Второй хотел, чтобы я вышивала ему рубахи на все случаи жизни — включая поминки. А третий вообще думал, что если я умею ставить ловушки на лешего, то и медведя приручу.

Лукерья только хмыкнула, будто всё это была сущая ерунда по сравнению с тем, что ждало впереди.

— Теперь не отбиться, — сказала она. — Перо — это не сват с мешком пряников. Это судьба. И она у тебя теперь простая: за семь дней выбрать жениха, иначе земля под селом разверзнется и утянет нас всех в Навь.

— Что-о?! — Марья вскочила, уронив клубок. — Да кто такое сказал?!

— Древняя примета, — невозмутимо ответила Лукерья. — Записана в книге, которую никто не читал, но все боятся.

— И что, если я никого не выберу, село провалится?

— Именно. Или если выберешь не того — тоже провалится. Тут нюанс.

Марья схватилась за голову.

— Да это же бред!

— Бред, но рабочий, — спокойно сказала Лукерья. — Так что готовься. Сваты уже идут.

И будто в подтверждение её слов за окном послышался скрип колёс и чей-то громкий голос:

— Эй, хозяйка, принимай гостя!

Марья посмотрела на золотое перо, которое теперь лежало на её ладони и слегка пульсировало, как живое. Оно было тёплым, почти горячим, и от него по коже бежали мурашки, будто кто-то водил по ней перышком из чистого света.

— Ладно, — сказала она себе, пряча перо в карман передника. — Если уж судьба решила устроить смотрины, пусть хотя бы пироги будут свежими.

Лукерья хмыкнула и, не дожидаясь приглашения, прошла к печи, где на загнетке стоял чугунок с кашей.

— Ты ещё скажи, что сама печь растопила, — проворчала она, приподнимая крышку и нюхая. — А то я знаю эти твои пироги: один раз испечёшь, а потом три дня вспоминаешь, как тесто не поднялось.

— Сама растопила, — буркнула Марья. — И тесто поднялось. Просто оно поднялось и тут же решило, что ему тут не нравится, и опустилось обратно.

— Вот это и есть твоя беда, — наставительно сказала Лукерья. — Ты со всем так: сначала делаешь, потом думаешь, а потом удивляешься, почему леший тебе ловушки портит, а домовой прялку двигает.

— Домовой двигает, потому что я ему нравлюсь, — возразила Марья.

— Домовой двигает, потому что ему скучно, — парировала Лукерья. — А вот леший… тот вообще с характером.

За окном снова скрипнули колёса, и голос стал ближе:

— Хозяюшка, выходи, не прячься! Я тебе гостинец вёз, да по дороге чуть не уронил!

Марья поморщилась.

— Кто это? — прошептала она.

— Да кто ж его знает, — пожала плечами Лукерья. — Может, купец. Может, богатырь. А может, тот самый, про которого в примете сказано: «выберешь не того — и село провалится».

— Очень смешно, — мрачно сказала Марья.

— Я и не смеюсь, — серьёзно ответила Лукерья. — Я предупреждаю.

Марья подошла к окну и осторожно выглянула в щель. На дороге стоял воз, запряжённый крепким гнедым конём. На козлах сидел парень в расшитой рубахе, с румяным лицом и таким видом, будто он сам верил, что приехал спасать мир — или хотя бы одно село. Рядом с ним лежал мешок, из которого торчал край расписного подноса.

— Поднос, — тихо сказала Марья. — Значит, точно свататься.

— Или торговать, — попыталась утешить её Лукерья.

— С подносом? В наше село? Да у нас тут даже ярмарки не бывает, только раз в год, когда медведь на опушке пляшет.

— Медведь не пляшет, — строго сказала Лукерья. — Медведь просто бегает кругами, потому что у него блохи. А ты опять всё преувеличиваешь.

— Я не преувеличиваю, — возразила Марья. — Я запоминаю. Потому что если медведь вдруг начнёт плясать, я хочу быть готовой.

Парень на козлах заметил, что в избе кто-то шевелится, и радостно замахал рукой.

— Хозяюшка! Я тут! Привёз тебе кое-что особенное!

Марья закрыла ставню и повернулась к Лукерье.

— Скажи ему, что меня нет, — попросила она шёпотом.

— Скажу, — кивнула Лукерья. — Но он не поверит. У него вид такой… настойчивый.

— Тогда скажи, что я уехала.

— Куда?

— В лес. К лешему. За советом.

— К лешему? — Лукерья подняла бровь. — Да он тебе такого совета даст, что потом неделю будешь жалеть.

— Зато сватов отпугнёт, — мрачно сказала Марья.

Лукерья вздохнула и покачала головой.

— Эх, Марья… Ты бы лучше подумала, как проклятие снимать. Потому что перо не просто так прилетело. Оно ведь не только знак, оно ещё и ключ.

— Ключ к чему? — спросила Марья.

— К тому, что ты сама не знаешь, — загадочно ответила Лукерья. — Но скоро узнаешь.

И тут перо в кармане Марьи вдруг дёрнулось, будто хотело выскочить, и обожгло ей бок лёгким теплом. Марья невольно охнула и схватилась за карман.

— Чувствуешь? — тихо спросила Лукерья. — Оно тебя зовёт. Или предупреждает. Или просто нервничает. С этими перьями никогда не поймёшь.

— Я вообще ничего не понимаю, — призналась Марья. — Почему именно я? Почему семь дней? Почему нельзя просто жить, прясть, ставить ловушки и не думать о женихах?

— Потому что так устроена жизнь, — сказала Лукерья. — Она всегда подкидывает что-то неожиданное. То перо, то свата, то лешего на пороге. Главное — не терять голову.

— Легко тебе говорить, — буркнула Марья. — У тебя ни сватов, ни проклятий.

— У меня свои, — спокойно ответила Лукерья. — Просто они тихие. И приходят по ночам.

За окном снова раздался голос:

— Хозяюшка, ну хоть словечко скажи! Я тут стою, как дурак, а конь уже нервничает!

Марья посмотрела на Лукерью, потом на печь, потом на прялку, которая снова чуть-чуть подвинулась, будто подбадривала: «Ну, иди. Ты же Марья-Искусница. Ты со всем справишься».

— Ладно, — вздохнула она. — Выйду. Но только чтобы сказать, что меня не интересуют женихи.

— Хорошо, — кивнула Лукерья. — Только сначала надень платок. И фартук свежий. И улыбнись хоть чуть-чуть. А то он решит, что ты его проклинаешь.

— Я его и проклинаю, — пробормотала Марья, повязывая платок. — Мысленно.

Она вышла на крыльцо, щурясь от утреннего света, который наконец-то пробился сквозь туман. Парень на козлах расплылся в улыбке, будто увидел не просто женщину, а саму весну.

— Вот и славно! — радостно сказал он. — Я ведь сразу понял: тут живёт особенная женщина. У вас тут даже воздух другой.

— Воздух тут такой, потому что леший курит, — сухо сказала Марья.

Парень моргнул.

— Курит?

— Метафорически, — пояснила Марья. — В смысле, он тут всё время что-то поджигает. То мох, то старые пни. Говорит, что это ритуал. Я говорю, что это пожароопасно.

Парень неловко улыбнулся.

— Ясно… Ну, я тут… привёз вот… — Он снял с воза расписной поднос и протянул его Марье. — Ручная работа. Для такой хозяйки, как ты.

Марья посмотрела на поднос, потом на парня, потом снова на поднос.

— Спасибо, — сказала она, стараясь говорить вежливо. — Очень красивый. Но я не беру подарков от незнакомых людей. Особенно если они приехали свататься.

Парень покраснел.

— Так заметно?

— Заметно, — подтвердила Марья. — У тебя на лбу написано: «Ищу невесту».

— На лбу? — он потрогал лоб, будто хотел стереть надпись.

— Фигурально, — вздохнула Марья. — Слушай, я тебе честно скажу: я не хочу замуж. Ни сейчас, ни через семь дней, ни вообще. У меня дел полно: прясть, вышивать, ловушки ставить, с лешим договариваться…

— А если я помогу? — вдруг предложил парень. — Я, может, и не мастер, но руки прямые. И с лешими, говорят, у меня лада нет, но зато я хорошо умею уговаривать коней.

Марья чуть не рассмеялась, но вовремя сдержалась.

— Коней уговаривать — это хорошо, — сказала она. — Но леший не конь. Он хитрее. И обидчивее.

— Значит, я буду учиться, — твёрдо сказал парень. — Потому что… ну, мне кажется, что тут, в вашем селе, происходит что-то важное. И я хочу быть частью этого. Даже если ты меня не выберешь.

Марья нахмурилась.

— Почему это «даже если»? Ты что, знаешь про проклятие?

Парень пожал плечами.

— Про проклятие не знаю. Но про перо знаю. В городе говорили, что жар-птица начала терять перья, и где они падают, там начинаются перемены. Большие.

Марья похолодела.

— Кто говорил?

— Странник один, — ответил парень. — Сказал, что это знак: мир готовится к чему-то новому. И что те, кто окажутся в центре этих перемен, либо станут героями, либо… ну, сами понимаете.

— Понимаю, — тихо сказала Марья. — Спасибо, что предупредил.

Парень снова протянул поднос.

— Возьми. Хоть как память. Или как знак, что я тут был. И что я не сдаюсь.

Марья посмотрела на поднос, на парня, на туман, который наконец начал рассеиваться, обнажая крыши домов и верхушки деревьев. И вдруг поняла, что отступать некуда: ни от пера, ни от проклятия, ни от этого настойчивого парня, который, кажется, действительно верил, что может быть полезен.

— Ладно, — сказала она, беря поднос. — Спасибо. Но это не значит, что я согласна.

— Знаю, — улыбнулся парень. — Но это значит, что ты меня выслушаешь. Когда будет время.

Он сел обратно на козлы, щёлкнул вожжами, и конь тронулся с места, увозя возок прочь по дороге, которая вилась между полями и исчезала где-то за лесом.

Марья стояла на крыльце, держа в руках расписной поднос, и смотрела вслед, пока воз не скрылся из виду. А потом вернулась в избу, где Лукерья уже разливала по чашкам травяной чай.

— Ну что, — сказала бабка, протягивая чашку. — Теперь ты знаешь: это не просто сватовство. Это начало чего-то большего.

— Чего? — спросила Марья, садясь на лавку.

— Того, что ты сама должна понять, — ответила Лукерья. — Но перо тебе поможет. Если ты не будешь его бояться.

Марья достала перо из кармана и положила его на стол. Оно больше не пульсировало, но всё ещё было тёплым. И в прожилках его мерцал слабый свет, будто внутри тлел крошечный огонёк.

— Я его не боюсь, — тихо сказала Марья. — Я просто не хочу, чтобы из-за него село провалилось.

— Тогда придётся действовать, — сказала Лукерья. — Завтра пойдём к старой берёзе на опушке. Там живёт одна вестница, которая знает про жар-птицу больше всех. Она подскажет, как снять проклятие.

— Или скажет, что его нельзя снять, — мрачно добавила Марья.

— Или скажет, — спокойно согласилась Лукерья. — Но тогда ты хотя бы будешь знать правду. А это уже половина дела.

Марья кивнула, глядя на перо. И впервые за утро ей показалось, что она не одна в этой истории. Что кто-то или что-то ведёт её по дороге, которую она ещё не видит. И что впереди её ждёт не только сватовство и проклятие, но и что-то настоящее — такое, ради чего стоит рискнуть.

Глава 2. Дорогак старой берёзе и шёпот корней

Утро выдалось на редкость ясным — будто сама природа решила подбодрить Марью: мол, если уж идти разгадывать проклятия, пусть хоть солнце светит. Но Марья не обольщалась. Она знала: в их краях хорошая погода частенько бывает просто маскировкой для какой-нибудь большой неприятности.

— Не хмурься, — сказала Лукерья, завязывая на поясе холщовую сумку, в которой позвякивали склянки, сушёные травы и что-то подозрительно похожее на мышиный хвост (хотя Лукерья уверяла, что это корень девясила). — Солнце — это хорошо. В темноте вестница не разговаривает. Говорит, что тени ей мешают видеть правду.

— А мне мешает видеть правду то, что я вообще в это ввязалась, — буркнула Марья, поправляя платок. Перо жар-птицы она спрятала в ладанку на шее — так оно меньше обжигало кожу, но всё равно чувствовалось: тёплое, будто живое, и временами чуть-чуть подрагивало, как будто прислушивалось к дороге.

Они вышли за околицу, где тропинка, петляя между кочек, уходила в лес. Тропинка была старая, местами почти заросшая, но кое-где на земле виднелись странные отметины: не звериные следы, а будто кто-то проводил по земле широкой ладонью, оставляя неглубокие борозды.

— Это тролли, — коротко бросила Лукерья, заметив, что Марья разглядывает борозды. — Или не тролли. Или вообще никто. Но лучше не трогать.

— Замечательно, — пробормотала Марья. — Значит, у нас тут ещё и тролли.

— Тролли не тролли, а осторожность лишней не бывает, — строго сказала Лукерья. — Особенно когда на шее у тебя ключ к проклятию.

Марья невольно коснулась ладанки.

— Он правда ключ?

— Или приманка, — пожала плечами Лукерья. — Тут как повезёт.

Лес встретил их тишиной, которая была не просто отсутствием звуков, а чем-то плотным, будто сотканным из паутины и старых секретов. Даже птицы не пели — только изредка где-то вдалеке стучал дятел, да шуршали в траве невидимые существа.

— Странно тихо, — прошептала Марья.

— Лес слушает, — так же тихо ответила Лукерья. — Не говори громко. И не обещай ничего, даже случайно. Здесь слова имеют вес.

Тропа становилась всё уже, а деревья смыкались над головой, будто хотели скрыть путниц от неба. И тут Марья заметила, что мох на стволах растёт не так, как положено: не снизу вверх, а кругами, словно кто-то обматывал деревья зелёными лентами.

— Это что, леший развлекался? — спросила она, стараясь говорить как можно будничнее, чтобы не выдать, что ей немного страшно.

— Леший не такой дурак, — хмыкнула Лукерья. — Это метки. Старые. Ещё с тех времён, когда лес был границей между мирами.

— Между какими мирами?

— Между теми, где живут люди, и теми, где живут… другие, — уклончиво ответила Лукерья. — Говорят, раньше здесь стояли врата. А когда их закрыли, лес взял их себе. И теперь он помнит.

Марья покосилась на бабку.

— И ты мне раньше этого не говорила?

— Раньше ты просила помочь ловушки на лешего ставить, а не историю мира слушать, — спокойно парировала Лукерья. — Да и не люблю я старые сказки без повода рассказывать. Они, как грибы: если много нарвать, потом всю ночь сниться будут.

Тропа вывела их на небольшую поляну, посреди которой стояла старая берёза. Она была не просто старой — она была древней: ствол в три обхвата, кора местами облупилась, обнажая тёмную, почти чёрную древесину, а ветви тянулись к небу, будто пытались дотянуться до чего-то недостижимого. Вокруг дерева земля была утоптана, но не ногами — скорее, будто здесь часто сидели звери или… кто-то ещё.

— Вот она, — тихо сказала Лукерья. — Старая берёза. Здесь живёт вестница.

— Где? — Марья огляделась, но никого не увидела. — Я никого не вижу.

— Она не там, где ты смотришь, — сказала Лукерья и, подойдя к берёзе, провела ладонью по коре. — Здравствуй, хозяйка. Мы пришли за советом. Не ради любопытства, а по нужде.

Берёза не шелохнулась. Но вдруг воздух вокруг неё стал гуще, будто налился тяжестью, и из-под корней, из самой земли, поднялся лёгкий туман. Из тумана проступила фигура — не человеческая, не звериная, а словно сотканная из света и древесной коры. У неё были глаза, похожие на два тёмных омута, и длинные руки, которые казались продолжением ветвей.

— Знаю, зачем пришли, — голос вестницы звучал не из её уст, а будто из самого леса: одновременно отовсюду и ниоткуда. — У тебя перо жар-птицы. А перо — это слово, которое вырвалось из песни. И теперь оно ищет, к чему прирасти.

Марья сглотнула, но постаралась не показывать страха.

— Нам сказали, что если я за семь дней не выберу жениха, село провалится в Навь. Это правда?

Вестница склонила голову, будто прислушиваясь к чему-то далёкому.

— Правда… и неправда, — наконец ответила она. — Проклятие — это не условие, а зеркало. Оно показывает то, что уже есть. Село держится на равновесии: на труде, на памяти, на связях между людьми. А перо жар-птицы — это искра, которая может либо разжечь тепло, либо поджечь дом. Выбор жениха — лишь способ проверить, сможешь ли ты удержать равновесие, когда мир начнёт меняться.

— То есть… мне не обязательно выбирать кого-то, чтобы спасти село? — уточнила Марья.

— Тебе нужно выбрать не человека, а путь, — сказала вестница. — И человек, который окажется рядом, станет либо опорой, либо помехой. Но решать будешь ты. И сила будет в твоём решении, а не в том, кто стоит рядом.

Марья нахмурилась.

— Звучит как загадка.

— Так и есть, — спокойно ответила вестница. — Мир любит загадки. Особенно когда дело касается судьбы.

— А жар-птица? — вмешалась Лукерья. — Почему она теряет перья?

— Потому что мир меняется, — сказала вестница. — Жар-птица — хранительница границ. Когда границы дрожат, она теряет перья, как птица теряет оперение во время линьки. Каждое перо — это рубеж, который вот-вот изменится. И там, где перо падает, начинается новая история.

Она протянула руку — не к Марье, а просто в воздух — и туман вокруг неё заколебался, будто отражая невидимые волны.

— Береги перо, — сказала вестница, глядя прямо на Марью. — Оно не только ключ, но и маяк. Кто-то уже идёт по его свету. И не все, кто придёт, будут желать добра.

Марья почувствовала, как перо в ладанке снова дёрнулось, будто в ответ на слова вестницы.

— Кто идёт? — тихо спросила она.

— Тот, кто хочет собрать все перья, — ответила вестница. — Чтобы замкнуть границы навсегда. И тогда ни одно слово не сможет вырваться из песни. Ни одно чудо не сможет родиться.

Лукерья побледнела.

— Охотник за перьями?

— Да, — кивнула вестница. — Он уже близко.

Туман начал рассеиваться, и фигура вестницы стала таять, растворяясь в коре дерева.

— Время идёт, — прошептала она напоследок. — Семь дней — это не срок, а ритм. Как биение сердца. Не считай дни — чувствуй, когда придёт пора решать.

И с этими словами она исчезла, оставив после себя лишь лёгкий запах смолы и ощущение, будто лес глубоко вздохнул.

— Ну, — сказала Лукерья, вытирая лоб, хотя было не жарко. — Теперь ты знаешь чуть больше. И, боюсь, этого «чуть» хватит, чтобы всю ночь не спать.

— Я и так не буду спать, — мрачно сказала Марья. — Теперь мне ещё и охотника за перьями бояться.

— Бояться — дело хорошее, — заметила Лукерья. — Боишься — значит, осторожна. А осторожная мастерица — это живая мастерица.

Они повернулись, чтобы идти обратно, но Марья вдруг остановилась. На земле, у самых корней берёзы, лежал маленький предмет — тонкий серебряный обруч, покрытый резьбой, похожей на птичьи следы.

— Что это? — спросила она.

— Не трогай, — быстро сказала Лукерья, но было поздно. Марья уже подняла обруч.

В тот же миг в ушах у неё зазвучал тихий, едва уловимый шёпот — не слова, а скорее обрывки звуков, будто кто-то напевал песню на незнакомом языке. И в этом шёпоте слышалось имя… её имя.

— Это… — начала Марья.

— Подарок, — донеслось из ниоткуда, словно вестница ещё не совсем ушла. — Для того, кто готов слышать.

Марья посмотрела на обруч, потом на Лукерью.

— Думаешь, стоит надеть?

Лукерья вздохнула.

— Если ты хочешь слышать то, что обычно не слышат, — да. Но помни: иногда лучше не знать.

Марья помедлила, а потом решительно надела обруч на палец. Он оказался впору, будто был сделан специально для неё. И шёпот в ушах стал чуть громче, но не пугающим — скорее, похожим на далёкий голос, который звал её не к беде, а к чему-то важному.

Обратный путь казался короче, но лес уже не был таким тихим. Теперь Марья слышала то, чего раньше не замечала: как шепчутся листья, как под землёй шевелятся корни, как где-то далеко, на опушке, кто-то тихо напевает ту самую песню из шёпота.

Когда они вышли к околице, солнце уже клонилось к закату, окрашивая крыши домов в медовый цвет. И на краю поля, там, где дорога уходила к соседним деревням, Марья заметила одинокую фигуру. Человек стоял неподвижно, глядя в сторону села. И хотя расстояние было большим, Марье вдруг показалось, что он смотрит прямо на неё.

— Кто это? — тихо спросила она.

Лукерья прищурилась.

— Не знаю. Но мне это не нравится.

Фигура постояла ещё немного, а потом медленно повернулась и пошла прочь, растворяясь в сумерках.

— Может, просто путник, — неуверенно сказала Марья.

— Может, — согласилась Лукерья. — Но я бы на твоём месте сегодня дверь на засов закрыла. И перо поближе держала.

Дома Марья сняла ладанку и положила перо на стол. Оно больше не пульсировало, но оставалось тёплым, будто хранило в себе частичку того разговора у берёзы. А обруч она надела на запястье — он сидел свободно, но не сползал, будто не хотел терять связь с ней.