- -
- 100%
- +
ГЛАВА 1
Учебный класс кардиохирургического центра пах резиной, спиртом и свежей краской от недавнего косметического ремонта.
На столах стояли двенадцать шовных тренажеров — тяжелые металлические подставки с зажатыми в фиксаторах силиконовыми трубками пятимиллиметрового диаметра. Обычный симуляционный стенд для отработки анастомозов.
– Время пошло, коллеги, – сухо объявил куратор, кликнув секундомером.
Двенадцать человек одновременно наклонились над столами. Зашуршали хирургические перчатки, в воздухе сухо защелкали кремальеры иглодержателей.
Задание звучало просто: завязать непрерывный сосудистый шов мононитью пролен 6-0 на силиконовом фантоме за минимальное время. Учебный норматив второго года ординатуры.
Я не торопилась. В кардиохирургии спешка выглядит жалко, да и пальцы сами знали, что делать. Взять иглу на трети от ушка, войти строго под прямым углом, выдержать шаг в миллиметр, не перетянуть, не подрезать силикон тонкой нитью. Вход, выход, затянуть. Вход, выход, затянуть.
Монотонная работа, почти медитативная. Руки у меня были всегда. С самого детства, когда я часами собирала мелкие пазлы или вышивала гладью — просто потому, что пальцы не дрожали и слушались беспрекословно.
Справа кто-то тяжело, сопел и ругался сквозь зубы.
– Твою мать, пролен опять в узел завязался... – донеслось тихим шепотом.
Парень за соседним столом — высокий, взъерошенный, с крупными кистями — отчаянно пытался распутать прозрачную нить, которая въелась в силиконовый край.
– Инструмент наклони, – пробормотала я, не поднимая головы и продолжая ритмично класть стежки. – Под сорок пять градусов. И не тяни за длинный конец.
– О, спасибо, спасительница, – шепнул он и тут же не удержался от комментария, разглядывая работу своего соседа слева: – Блин, ты глянь на стежки у парня в третьем ряду. Это не сосудистый шов, это шнуровка на кирзовом сапоге. У него там пациент от одного вида истечет.
Я мельком глянула влево: там действительно кто-то лепил узлы с шагом в три миллиметра, искренне надеясь на скорость.
– Мочишь, – ответила я, завязывая последний узел. – Инструктор сейчас оценит этот сапог.
Мой щелчок фиксатора прозвучал в классе вторым. Первой закончила девушка в безупречно выглаженном костюме — Алиса Северина, насколько я помнила по спискам. Она победно закинула подбородок и положит иглодержатель на стол.
Куратор подошел с гидравлическим опрессовочным шприцем, чтобы проверить швы под давлением. Подключил фантом Севериной к трубке со сжатым воздухом и подкрашенной водой, качнул поршень.
На четвертом стежке у Алисы выскочила тонкая струйка красной жидкости. Капля шмякнулась на столешницу. Северина поджала губы, в глазах брызнуло досадой.
Куратор молча шагнул к моему тренажеру. Подсоединил адаптер, давил на поршень. Давление поднялось до ста сорока, ста шестидесяти, двухсот миллиметров ртутного столба. Силикон раздулся прозрачной сосиской, но шов стоял намертво. Ни единой росинки. Ни течи.
– Рощина — сухо, – коротко записал куратор в планшет.
Мне было все равно. Ни гордости, ни азарта. Мой шов стоял не потому, что я талантливая, а потому что я отработала этот анастомоз на свиных сердцах из бойни раз триста за прошлую зиму. Секретов нет, есть только часы у стола.
Когда занятие закончилось и куратор ушел составлять сводный график прикрепления по отделениям, класс загудел. Все кинулись обсуждать тренажеры, вредного инструктора и шансы попасть в хорошую операционную.
Парень с неслушающимся проленом догнал меня у выходы на лестницу.
– Я Кирилл, кстати. Кирилл Ефремов, – он протянул широкую ладонь. – Ты круто шьешь. Где набила руку?
– Вера, – я пожала его сухую, горячую руку. – В морге и на кухне.
Он рассмеялся — громко, искренне, без капли зависти: – О, наш человек! А то тут половина ординаторов ходит с таким видом, будто они уже как минимум профессора академии. Пошли покурим? А то у меня после этого пролена пальцы до сих пор в калачик сворачиваются.
Мы вышли на задний двор центра. Место для курения представляло собой пару облупленных скамеек возле мусорных контейнеров, закрытых от осеннего ветра серым бетонным забором. Сентябрьский воздух был прохладным и чистым, пахло сухими листьями и остывающим асфальтом.
Кирилл щелкнул дешевой зажигалкой, жадно затянулся и выдохнул сизый дым в потолок.
– Ну и какие планы на этот год? – спросил он, прислонившись спиной к забору. – Ты из какого вуза вообще?
– Из Первого Меда.
– Ого. А чего в наш центр приперлась? У вас там своя кардиохирургия сильная.
– Здесь база лучше, – я достала из кармана сигарету, но зажигать не стала, просто крутила ее между пальцами. – И отделение реконструктивной хирургии единственное в регионе, где делают такие пластики.
– А дальше? – Кирилл прищурился, разглядывая меня с дружеским любопытством. – После ординатуры?
– Остаться здесь, – ответила я прямо, без жеманства и кокетства.
Кирилл поперхнулся дымом и коротко захохотал:
– Ого, запросы! Рощина, ты в курсе вообще, какой тут конкурс? На распределении проректор четко сказал: из всего второго года в штатные хирурги центра берут одного. Ну, максимум двоих, если кто-то из стариков на пенсию свалит. А нас двенадцать человек! И Северина тут, у которой папаша — заведующий сосудистой хирургией во второй городской.
Я посмотрела на кончик незажженной сигареты, ровно состригла ногтем кусочек табака.
– Значит, одного, – сказала я тихо.
Кирилл замолчал. Посмотрел на меня уже без обычной своей смешинки, серьезно и внимательно.
– Ты опасный человек, Вера. С таким лицом только банки грабить или на аорте сидеть.
Телефон в моем кармане коротко вибрировал. Я вытащила его, глянула на экран.
На дисплее горел значок пропущенного вызова и одно непрочитанное сообщение. От контакта, подписанного двумя сухими буквами: «А. М.».
«Вера, я знаю, что ты прошла в центр. Давай поговорим. Я могу созвониться с их главврачом, тебе облегчат...»
Я не стала дочитывать. Палец привычно ткнул в значок корзины. Удалить сообщение. Стереть историю вызова.
Двадцать лет прошло с тех пор, как А. М. собрал вещи и ушел из нашей двушки в спальном районе, оставшись для прессы «великим кардиохирургом Аркадием Мезенцевым», а для нас с мамой — прочерком в свидетельстве о рождении, потому что фамилию я сменила при первой же возможности. Никаких звонков главврачу. Никаких подачек. Все, что я получу в этой жизни, я возьму своими руками. Или не возьму вовсе.
– Пошли обратно, – сказала я Кириллу, убирая телефон в глухой карман халата. – Сейчас распределение объявлять будут.
В учебном классе было душно. Ординаторы сбились в кучку возле стола куратора. Тот держал в руках длинный лист с распределением по отделениям на первый семестр.
– Итак, коллеги, служебное расписание, – зачитал куратор монотонным голосом. – Ефремов — ишемическая болезнь сердца, отделение №2. Северина — сосудистая патология, отделение №4...
Названия отделений и фамилии звучали одно за другим. Кирилл подмигнул мне, довольный своим назначением. Северина поджала губы — явно рассчитывала на другой корпус, но смолчала.
Куратор сделал паузу, перелистнул страницу и поднял глаза.
– И Рощина...
В классе стало совсем тихо.
– Отделение реконструктивной хирургии клапанов и корня аорты. Заведующий — Дмитрий Сергеевич Тихонов.
По рядам ординаторов мгновенно прошло движение. Кто-то из парней в заднем ряду выразительно присвистнул. Алиса Северина резко повернула голову и посмотрела на меня таким взглядом, будто я только что украла у нее из кармана кошелек.
– Что? – шепнула я Кириллу, не понимая реакции класса.
Кирилл наклонился ко мне и выдохнул прямо в ухо с каким-то жутковатым сочувствием:
– Прощай, Вера. Тихонов за последние пять лет выгнал из своего отделения восьмерых ординаторов. Двоих — прямо посередине операции. К нему вообще никто добровольно не ходит.
ГЛАВА 2
Кабинет заведующего реконструктивной хирургией располагался на третьем этаже, прямо за блоком реанимации, и больше походил на допросную комнату в каком-нибудь районном отделе полиции.
Никаких грамот на стенах. Никаких подарочных скальпелей в бархатных футлярах, которые так любили выставлять напоказ заведующие других отделений. Только пустой рабочий стол из серого ламината, протертое кожаное кресло и массивный книжный шкаф, забитый немецкими руководствами по кардиоторакальной хирургии.
На краю стола лежала тонкая папка с новыми списками ординаторов второго года.
Дмитрий Тихонов перелистнул первую страницу без малейшего интереса. Глаза пробежали по строчкам: оценочные листы, характеристики с кафедры, средний балл за вступительные тесты. Серый административный мусор.
– Ну что там, Дим? Кого нам в этом году сбросили из учебного отдела? – Тимур Мелик-Оганян бесцеремонно подвинул к себе тяжелую керамическую кружку, отпил ровно половину тихоновского кофе и поморщился. – Опять твои любимые зерна заварил? Горчит же, как моя жизнь.
– Не пей, – сказал Тихонов, не поднимая глаз от листа. – Тебя сюда никто не звал.
– Меня звала кардиологическая судьба, – Тимур откинулся на спинку жесткого стула напротив и вытянул длинные ноги в хирургических сабо. – И то, что у меня перед третьей операцией есть двадцать минут свободного времени. Сколько в списке?
– Трое.
– Ставлю свою месячную премию: двое отсеются до первого снега, третий сам сбежит в фармкомпанию продавать аспирин к весне.
Тихонов чуть заметно повел плечом, закрывая папку.
– Сводку из учебного отдела я и без тебя видел.
– Да брось. Ты за двенадцать лет, как сюда сел, сколько их через отделение пропустил? Сорок? Сорок два? – Тимур поднял глаза к потолку, делая вид, что считает. – Сорок ординаторов, Дим. За двенадцать лет. И где они все?
– Работают. В других местах.
– Угу. В районных поликлиниках и на консультативных приемах. А в отделении у тебя остались двое. Самойлов, который спит в ординаторской прямо на кушетке, потому что боится домой уйти, и Григорьев, который на сложной пластике до сих пор бледнеет так, будто его сейчас самого на стол положат. Ты их выжигаешь, Дим. Ты из них требуешь уровень, будто они двадцать лет у стола простояли.
– Я требую, чтобы они не убивали людей, – ровно произнес Тихонов. – В нашем отделении тридцать процентов операций — повторные реконструкции. Ткани рвутся как мокрая туалетная бумага. Если ординатор дергается от вида кровотечения, ему нечего делать у моего стола.
Он встал, взяв со стола расписание дежурств. Высокий, сутуловатый, в неизменном темном хирургическом костюме с засученными по локоть рукавами.
– Пойду гляну на пополнение. Гущина просила расписаться за вводный инструктаж.
– Иди-иди, напугай детей до заикания, – Тимур снова приложился к кружке с кофе и ухмыльнулся. – Только сильно не ори. А то у них сейчас психика тонкая, сразу пойдут папочкам жаловаться.
В коридоре перед стендом с расписанием было не протолкнуться. Новая смена ординаторов сгрудилась у доски, обсуждая графики и первые назначения.
Тихонов вышел из прохода тихо, не издавая звуков. Он никогда не смотрел на лица новых ординаторов. Лица лгут. На собеседованиях все они смотрят одинаково — выслуживающе, угодливо, с заглядыванием в глаза и отрепетированной уверенностью.
Он смотрел на руки.
Вот парень в слишком широком халате — судорожно сжимает в кулаке пластиковую папку с документами. Костяшки белые, ногти вгрызаются в пластик. Нервничает так, что плечи подняты к ушам. Этот отвалится первым: напряжение в плечах мгновенно передается на кисть, шов поплывет через пять минут работы.
Рядом девушка — холеная, с идеальной укладкой. Одной рукой держит стаканчик с кофе, пальцами другой непрерывно перебирает цепочку на шее. Ритмичный, навязчивый тикающий жест. Не собрана, рассеяна, прячет страх за демонстративным спокойствием.
А чуть в стороне, прислонившись плечом к стене, стояла ещё одна.
Она не сжимала папок. Не перебирала цепочек. Ее руки просто спокойно лежали вдоль тела, слегка расслабленные в запястьях.
Тихонов зацепился взглядом за ее правую кисть.
Длинные, ровные пальцы с коротко, почти под корень остриженными ногтями. Никакого лака, никаких колец. Узкая, породистая ладонь пианистки или человека, который с детства много работает руками. На тыльной стороне кисти, у основания большого пальца, белел старый, ровный тонкий шрам — слепок старого глубокого пореза, который заживал без ушивания.
Она стояла абсолютно неподвижно, разглядывая расписание на стенде. Ни единого микрожеста. Ни суеты, ни страха.
Тихонов поймал себя на том, что смотрит на эту кисть. Дольше, чем следовало. На две, на три, на четыре секунды дольше обычного административного взгляда.
Внутри мгновенно проснулся сухой, жесткий щелчок. Внутренний запрет, отработанный до автоматизма за двенадцать лет работы заведующим:
Не выделять никого. Никогда. Ни при каких условиях.
Стоило хоть раз посмотреть на ординатора как на человека, а не как на рабочую парную единицу у стола — и все рушилось. Субъективность в операционной убивает. Стоит проявить слабость, простить глупость, дать лишний шанс — и на выходе получаешь калеку на столе или сломанную судьбу у ординатора.
...Ночь. Залитый ярким светом бестеневых ламп зал реанимации. Полный хаос, писк мониторов, суета дежурной бригады. И тонкая, изящная кисть с длинными пальцами, зажавшая салфетку над разорванной тканью. Кисть, которая дрожала так, что плинтусы вибрировали. И короткий звонок телефона на столике в его кабинете, на который он тогда так и не ответил...
Тихонов резко оборвал воспоминание, загнав его глубоко под кору, куда задвигал все последние восемь лет.
Он жестко сжал в кармане распечатку с расписанием, перевел взгляд выше — на бейджик на ее халате.
«В. А. Рощина. Ординатор 2-го года».
Значит, дочь Мезенцева. Гущина по секрету уже успела прожужжать все уши про «талантливую девочку с непростой семейной историей».
Ему было плевать на историю. Ему было плевать на фамилию.
Тихонов развернулся на каблуках, собираясь уйти обратно в кабинет, но за спиной раздался легкий шорох.
Тимур стоял прямо за его плечом, прислонившись к косяку двери. На его широком усатом лице расплывалась медленная, чертовски внимательная ухмылка.
– Ты только что смотрел на ординатора, Дим, – тихо, чтобы слышал только Тихонов, проговаривал Мелик-Оганян. – Я тебя двенадцать лет не видел смотрящим на ординатора.
– Я смотрел на расписание, – отрезал Тихонов, проходя мимо него в тень коридора.
– Ну-ну, – хмыкнул Тимур ему вслед. – Расписание у нас теперь, оказывается, носит короткие ногти и стоит у стенда.
ГЛАВА 3
Операционная № 3 встречала холодом. Кондиционеры пахали на полную мощность, удерживая температуру около восемнадцати градусов, чтобы бригада в плотных хирургических халатах не истекала потом над открытым полем.
Я стояла у стены, вымытая по всем правилам, держа руки согнутыми в локтях перед грудью. На мне были стерильный халат, шапочка, маска и защитные очки. Из открытых участков кожи оставалась только узкая полоска лба.
На столе лежал пациент — шестидесятилетний мужчина с тяжелым пороком митрального клапана. Загрудинный доступ уже выполнили, грудина была разведена зажимом, аппарат искусственного кровообращения тихо, ритмично шуршал у правой стены. Руководил перфузией отдельный специалист, непрерывно следивший за показателями на широком мониторе.
Из колонок над дверью лилась тихая, мягкая гитарная мелодия — что-то из старого инструментального джаза. Никакого тяжелого рока, никакой эстрады.
Операционная сестра Наталья, передавая мне длинные хирургические крючки, чуть наклонилась и шепнула прямо сквозь ткань маски:
– Это хороший знак, Вера. Скрипка или гитара — значит, Дмитрий Сергеевич в нормальном духе. Вот когда тихо или классика тяжелая — тогда хоть святых выноси.
Я молча кивнула.
Тихонов стоял во главе стола. В очках-бинокулярах, в наглухо застегнутой маске, над которой виднелись только тяжелые, внимательные серые глаза и глубокая складка между бровями. Его руки двигались над открытым сердцем пациента с той размеренной, пугающей точностью, которая бывает только у людей, проработавших у стола больше двадцати лет. Ни одного суетливого жеста. Ни одного лишнего движения.
Позади меня, у стеллажа с медикаментами, стояли двое ординаторов-старшекурсников — Григорьев и высокий парень с третьего года, фамилию которого я толком не запомнила. Они присутствовали на операции в качестве наблюдателей.
Минут через сорок после старта основного этапа, когда Тихонов иссекал пораженные створки клапана, позади раздался тихий шепот.
– Слышь, ты вчера формулу зачета у Гущиной сдал? – Да кое-как на тройку натянул. Вчера в баре засиделись, башка с утра трещит...
Шепот был тихим, почти незаметным на фоне гула аппарата искусственного кровообращения и гитарных пассажей из колонок.
Тихонов даже не поднял головы. Его руки с игольником продолжали плавно выводить шов на фиброзном кольце. Голос прозвучал абсолютно ровно, без крика, без раздражения — тем самым спокойным, сухим тоном, которым обычно зачитывают правила пожарной безопасности:
– Григорьев. И вы, тот, что за ним. За дверь.
В операционной на секунду повисла пауза.
Ординатор с третьего года дёрнулся, попытался пробормотать: – Дмитрий Сергеевич, мы просто... – За дверь, – повторил Тихонов. Ни единой интонационной перемены. Ни взгляда в их сторону.
Двое старшекурсников молча повернулись, оттолкнули локтями тяжелую матовую дверь предоперационной и вышли. Операционная сестра даже не повернула головы. Анестезиолог за своим экраном продолжит спокойно заполнять наркозную карту. Никто в бригаде не удивился. Это было обычным правилом этой операционной: если ты здесь, ты думаешь только об операции.
Я замерла, еще сильнее сжав металлическую рукоять крючка.
Следующие пять часов превратились в один непрерывный, выматывающий тест на выносливость. Мне не давали делать ничего. Моей единственной задачей было держать рану: два тяжелых стальных крючка-зеркала, разводящих мягкие ткани, чтобы Тихонову был идеальный обзор.
Через три часа нахождения в одной позе спина начала гореть заживо. Ноги затекли, подмышки стали мокрыми, а кисти рук ломило от постоянного статического напряжения. Переступить с ноги на ногу казалось смертельным грехом. Я стояла как приклеенная, упершись пятками в кафель, и смотрела только в рану.
На шестом часу операции, когда новый механический протез клапана уже встал на место и Тихонов завершал подшивание створок, он впервые за весь день произнес мою фамилию.
– Рощина.
Я мгновенно подобралась: – Да, Дмитрий Сергеевич.
– Правый крючок. На два сантиметра вверх и чуть на себя. Зафиксируйте.
Я плавно, без рывка сместила стальную пластину точно на указанное расстояние.
– Вот так, – выдохнул он сквозь маску.
Больше за всю операцию он не сказал мне ни единого слова.
Когда сердце пациента запустилось после снятия зажима с аорты, монитор выдал ровный, ритмичный синусовый ритм. Музыка из колонок продолжала тихо наигрывать спокойный мотив. Бригада начала готовиться к ушиванию грудины.
Тихонов отступил от стола первым. Снял бинокуляры, расстегнул сзади завязки халата. Операционная сестра приняла у него испачканные перчатки.
Он прошёл мимо меня буквально в десяти сантиметрах, направляясь к выходу в предоперационную. Посмотрел прямо перед собой, сквозь меня, как будто на моем месте стояла подставка для инструментов. Ни «спасибо за работу», ни «хорошо держали», ни банального кивка. Ничего.
Дверь за ним закрылась.
Я отставила крючки на лоток и только тогда позволила себе согнуть затекшую спину. В позвоночнике болезненно хрустнуло. Перчатки от пота прилипли к коже так, что пришлось сдирать их вместе с верхним слоем эпидермиса.
Меня не похвалили.
Я стояла у раковины в предоперационной, смывая теплой водой с мылом следы антисептика с предплечий, и разглядывала свое отражение в зеркале. Лицо было бледным, под глазами залегли темные круги, маска оставила глубокий красный след на переносице.
Меня не похвалили. Но меня и не выгнали.
И это был первый раз за много лет — пожалуй, с самого поступления в институте, — когда я точно знала: меня оставили у стола не потому, что кто-то позвонил из ректората, и не потому, что у меня «правильная» фамилия Мезенцева. Тихонов вообще не знал, чья я дочь, или ему было на это глубоко плевать. Меня оставили просто потому, что я пять часов простояла молча, держа крюк именно так, как было нужно для операции.
В коридоре отделения, возле ординаторской, стояли те двое выгнанных старшекурсников. Григорьев злобно запихивал в спортивную сумку свои вещи, второй парень нервно курил у открытого форточного окна.
Когда я проходила мимо с папкой документов, Григорьев вскинул голову. Лицо у него было серым от обиды.
– Ты пока не радуйся, Рощина, – выплюнул он мне в спину, застегивая молнию на сумке. – Он просто сегодня добрый был. Посмотрим, на какой неделе он тебя на хер из отделения выставит.
ГЛАВА 4
Часы на стене кабинета показывали четверть двенадцатого ночи.
Отделение погрузилось в ту сухую, техническую тишину, которая наступает только после тяжелого операционного дня. За окном шелестел осенний дождь, размазывая по стеклу желтые блики от фонарей на парковке.
Тихонов сидел за столом под одиночным кругом света от настольной лампы и заполнял электронный протокол операции.
«Пациент К., 62 года. Выполнено изолированное протезирование митрального клапана механическим двустворчатым протезом St. Jude Medical № 29...»
Пальцы выбивали по клавиатуре короткий, сухой дробный ритм. В голове крутилась раскадровка прошедшей операции — не картинкой, а чёткими анатомическими блоками. Доступ: разрез ровный, без повреждения внутренней грудной артерии. Кардиоплегия: защита миокарда прошла без нюансов, восстановление синусового ритма на первой минуте после снятия зажима с аорты. Подшивание манжеты: четырнадцать П-образных швов на пролене 2-0.
На двенадцатом шве тканевая структура фиброзного кольца в задне-боковой зоне показалась рыхловатой. Пришлось захватить на миллиметр глубже, чуть рискуя повредить огибающую артерию. Риск оправдался. Течи нет, градиент давления на клапане — в идеальных пределах.
Это была сложная, чистая работа. Из тех, про которые молодые хирурги потом шепчутся в курилках, пытаюсь угадать «секрет техники».
Секрета не было. Была география ткани, которую ты за двадцать два года у стола выучил как собственную ладонь, и полное отсутствие соплей в процессе.
Мысль неожиданно вильнула в сторону.
Шесть часов.
Она простояла у стола шесть часов подряд. Без движения. Не переступила с ноги на ногу, не выгнула затекшую поясницу, не сделала ни единого попытки вытереть пот с со лба, хотя маска явно натерла ей переносицу. И главное — ни одного вопроса. Ни единого этого глупого, восторженно-ученического «Дмитрий Сергеевич, а почему вы берете именно эту нить?», которым обычно грешат ординаторы первого года, пытаясь изобразить глубокую вовлеченность.
Она просто держала крюк. А когда он назвал её фамилию и велел сместить металлическую пластину на два сантиметра — сместила ровно на два. Без переспросов. Без уточнений.
Тихонов замер, занеся палец над клавишей Enter, и раздраженно нахмурился.
«Какого черта?»
Он ловил себя на оценке ординатора второй раз за три дня. Это становилось похожим на системную ошибку. Девчонка просто отстояла ассистенцию, сделала то, что от нее требовалось, и ушла. Понятный функционал. Не о чем думать.
Дверь кабинета толкнулись носком обуви.
В проеме появился Тимур Мелик-Оганян. Он уже переоделся в гражданское — темно-синий джемпер и потертые джинсы, — но выглядел не менее мятым, чем после шести часов наркоза. В руках он держал две картонные кружки с дрянным растворимым кофе из автомата на первом этаже.
– Держи, трудоголик, – Тимур поставил одну кружку на край стола прямо поверх распечатанных анализов и без приглашения валился в кожаное кресло для посетителей. – Твой любимый отвар из жженых опилок.
– Я заполняю протокол, – отрезал Тихонов, не закрывая окно программы.
– Заполняй-заполняй. Я молча посижу. Посплю стоя, как лошадь.
Тимур с наслаждением сделал глоток горячей дряни, вытянул ноги и пару минут действительно сидел молча, разглядывая темное окно. Они знали друг друга шестнадцать лет — со времен первой совместной дежурной смены в областной больнице, когда у них на руках за ночь легли трое поступающих с ножевыми. В этом кабинете Мелик-Оганян был единственным человеком, кому дозволялось заходить без стука, пить чужой кофе и задавать вопросы, за которые остальные мгновенно вылетали в коридор.