Смотритель шлюза

Предисловие

Ушедшие вперед становятся маяком,

оставшиеся позади становятся вехой

Леночке КУРКИНОЙ, моей невыработанной золотоносной жиле первоклассного сказочного материала, посвящаю я этот текст – ее байки и притчи оказали на меня такое влияние во время работы над ним, что ее вполне уже можно назвать соавтором произведения "Смотритель шлюза"

Также я выражаю искреннюю благодарность моему мужу Андрею ИВАНОВУ, явлению в моей жизни настолько основополагающему, что его без преувеличения можно назвать соавтором проекта "Елена Литвин"

Брошюра с описанием местных достопримечательностей, взятая в кафе во время наших с семьей финских каникул, предлагала посетить домик смотрителя шлюза, мы не поехали – ну домик и домик, что там смотреть-то? Для меня, человека, родившегося и выросшего в сухопутной стране, вся эта морская романтика: маяки, корабли, якоря и прочая "акваатрибутика" – была областью незнакомой, малопонятной и в моих глазах какого-либо очарования начисто лишенной. Я не очень хорошо представляла себе, что такое шлюз, как он выглядит и для каких целей служит, знала лишь, что это некое гидротехническое сооружение, скорее всего громадное и страшное, когда огромные объемы воды, техники, железа и бетона, и все это бездонное, черное, лязгающее, скрежещущее, склизкое от ила и тины и пугающее до темноты в глазах.

Домик мы смотреть не стали – сейчас я об этом, конечно, жалею – но само это словосочетание просто заворожило меня. Я снова и снова перекатывала его по своим вкусовым рецепторам: "Смотритель шлюза", как "Смотритель маяка" или "Станционный смотритель" – хранитель укрытия, спасатель от безлюдья и беспогодья, крошечный проблеск человеческого тепла, искорка жизни в эпицентре штормов, грозы и метели – уже одно только такое название составляет добрую половину всего "астрального тела" текста.

У меня не было ни героев, ни диалогов, ни сюжета (впрочем, сюжет это то, чем я всегда готова с легкостью пренебречь, мне гораздо интереснее то, что происходит в человеческой – умной – голове, чем то, что происходит с ней и ее обладателем). У меня было только название – воодушевленная и вдохновленная этим, вернувшись домой, я принялась искать в интернете нужную мне информацию.

И выяснила, что шлюзы это "лестницы" из бассейнов с водой на судоходных каналах, соединяющих водоемы, по которым, как по ступеням, корабли перебираются из одной акватории в другую, преодолевая перепады высот. Современные шлюзы, как я в общем-то и предполагала, исполинские махины, поднимающие многотонные суда на десятки метров, которые обслуживаются многочисленной командой специалистов. Бывают также маленькие, непромышленные шлюзики, в Голландии и Франции много таких, любители речных прогулок отзываются о них с большой нежностью, но они, как правило, все автоматизированы, управляются дистанционно, и члены экипажа без затруднений сами справляются с их прохождением без помощи диспетчера на берегу.

Мне же нужен был шлюз со смотрителем, такой как в повести Джорджа Сименона "Коновод с баржи "Провидение"". К тому же мой смотритель, мудрец-отшельник, явно вырисовывался любителем Русского Севера. По всему выходило, что мне предстояло не просто перенести в современное время шлюз середины девятнадцатого века, но и как-то поместить его в реалии широт, где шлюзы никогда не были особо распространенным явлением. Невероятно, но просидев в сети множество часов, отвечающий всем моим требованиям прототип – старинный, деревянный, но хорошо сохранившийся, ныне недействующий, но охраняемый, в российской глуши – я все-таки нашла. Дело в том, что убедительность образов и реалистичность "книговселенной" достигается только при описании с натуры, а я фанат, а уже даже, пожалуй, и фанатик правдоподобности, психологической достоверности и "основанности" на реальных событиях, пусть даже скомбинированных самым экстравагантным и креативным – пижонским – образом, как угодно кадрированных, отредактированных и с какими угодно "фильтрами", но в основе своей "документальных".

Это стало оптимальным решением всех моих проблем: шлюз в аварийном состоянии, за которым надо присматривать, чтобы не дать обмелеть озеру, убедительно оправдывал необходимость постоянного присутствия на нем "дозорного", нерабочий же статус объекта позволял мне обеспечить моему герою возможность пребывания в необходимом ему – и мне – уединении.

Мир идей и мир вещей, и вечное проклятие несоответствия второго первому – фантазии, как и воспоминания, всегда приукрашены, отредактированы и избавлены от психологически дискомфортных теней и несовершенств, то есть всегда "зрелищнее" реальности, даже если реальность красивее самых красочных представлений о ней, по одной простой причине – реальность реальна. Любуясь самым грандиозным закатом на берегу самого живописного моря, кроме восторга от наблюдаемой красоты будешь чувствовать холод, тревогу от того, что уже темнеет и пора отправляться назад, беспокойство, а не представляет ли опасности вон то подозрительное колебание на воде, голод и сосущую тоску от мысли, что ты устал, а по возвращении домой еще придется умываться и стелить постель, хотя сил осталось лишь на то, чтобы рухнуть, не раздеваясь, на любую горизонтальную поверхность.

Заброшенный шлюз, который когда-то был заурядной повседневностью и будничной рутиной для своего смотрителя и экипажей судов, отслужив свое, утратил все свое практическое назначение и применение, но вместе с этим и всю раздражающе объемную прозаичность, сохранив только мистический ореол и символичность – стал объектом мира идей, идеального мира.

Дальше мне предстояло создать моего главного героя. Великий мудрец, удалившийся от мира, имеющий ответы на все вопросы, гуманист, но мизантроп, знающий, что человек это звучит гордо, но удручающе редко, фигура, безусловно, непреодолимо притягательная. Но во-первых, "вытянуть" такого мудреца, им не являясь, задача трудная настолько, что почти невыполнимая. Во-вторых, "просто мудрец" это все же скучновато даже для самого отъявленного "сапиосексуала", и я сделала своего старца-философа моложе и влюбила в него главную героиню: каждый мой текст в какой-то момент неизменно начинает тяготеть к тому, чтобы стать очередным описанием самого сильного из всех доступных человеку удовольствий – чувства влюбленности в красивую человеческую личность.

Затем я щедро добавила в свой текст всей той пленительной северной чертовщины и сладкой жути, что так околдовывает меня в Карелии, удивительном заповедном уголке земли, где еще обретаются последние потомки древних духов, давно почти полностью вымерших в остальных своих ареалах.

Чтобы понять, возможно ли существование на моем, судя по шлюзам, довольно мелководном водоеме, гидроэлектростанции – она была нужна мне, как "убийца" водопадов – мне пришлось изучить типы и особенности водохранилищ. Чтобы нигде не оплошать, я досконально изучила, какие бывают виды плотин и дамб, насосных станций и судоподъемников. Описание шлюзов занимает в моем тексте от силы несколько абзацев, но чтобы их написать, мне пришлось ознакомиться с историей Беломоро-Балтийского и Объ-Енисейского каналов и тезянской шлюзовой системы. Можно было, конечно, разнести все названные точки по карте и не мучиться с попытками объединить их на маленьком пятачке, но мне не хотелось разрушать бесконечно обаятельный уют создаваемого мною замкнутого камерного мирка.

Это необычное ощущение, но каждый текст сам диктует мне, от чьего лица будет вестись повествование, навязывает мне местоимение. Иногда это полый аватар "она", вселиться в который на время я и предлагаю своему читателю, чтобы стать не просто сторонним наблюдателем, а непосредственным участником описываемых событий, прочувствовать все фолликулами волосков на своей собственной коже. Иногда это "я" – рассказчик мужского пола. Иногда, как в данном произведении, это "я"-женщина. Я люблю местоимение "я", хотя прекрасно отдаю себе отчет, как велико в этом случае читательское искушение соотнести героиню текста с его автором. Безусловно, моя героиня – это я. Как и смотритель шлюза это тоже я, и даже в большей степени, чем главная героиня: Андрей Иванович (как добропорядочная замужняя мать семейства я ощущаю необходимость сделать это уточнение) не столько тот, с кем, скорее тот, кем я во многом хотела бы быть (и кем я во многом – благодаря этому тексту – стала). И Тетьнаташа это тоже вполне себе я. Вместе с тем, моя героиня относится ко мне приблизительно также, как мой шлюз – к тезянским, мой маяк – к маяку в Шокше, мой монастырь – к Яшезерскому, мой заброшенный завод – к комбинату в Кондопоге, мои водопады – к порогам Суны, и как весь мой любимый дивный вымышленный перешеек между рекой и каналом на берегу необыкновенного озера – к Надвоицкой плотине.

Мне остается только добавить традиционное: все описанные персонажи и события являются плодом воображения автора – как им же, по сути, является и абсолютно вся так называемая реальность – а потому любые совпадения никакие не совпадения вовсе, но чтобы защитить себя от инсинуаций злоумышленных недоброжелательных интерпретаторов, назову их случайными.

Обитаемый необитаемый остров

Все началось с двух слов в путеводителе.

Поразительно, о чем только оказываешься способен думать в минуты сильнейшего нервного перенапряжения.

Я думала о том, как витиевато сплетается узор из петель причин и следствий, и как далеко порой оказывается финал событий от той бабочки, молекулы катализатора, запустившего цепную реакцию.

А еще я думала о том, что подобное начало художественного текста, наверное, слишком олдскульное. Но как известно, оригинально начать повествование можно двумя способами: либо сделать это так, как этого еще никто не делал, либо так, как этого уже давно не делает никто.

Все началось с двух слов в путеводителе – как бы там ни было, такое начало мне нравилось, тем паче, что все действительно начиналось именно так.

Пламя в камине наполняло комнату сухим запахом тепла.

Тепло имеет запах. Оно пахнет нагревшимся деревом бревен сруба, испаряемой из отсыревших стен дома влагой, золой, пеплом, смолой, печной копотью и первой осенней изморозью на замшелых поленьях.

Хотя было всего около семи вечера, за окном клубилась тучная, сгущенная темень ненастного северного предзимья – день на севере поздней осенью короток. В окна барабанили жесткие струи дождя, промозглого и ужасно холодного – по стеклу бежали потоки жидкого льда.

Стекало по стеклу.

Стекло по стеклу.

Скелеты деревьев месили концентрат заоконных чернил своими костистыми ветвями-кистями, рисовали на полотне мира черной гуашью все оттенки темноты.

Черные голые деревья. Черная голая земля. Черная холодная вода.

Там за окном – набрякшее холодной жижей небо, провисшее до самой разбухшей от сырости земли и, казалось, касающееся самых твоих мокрых волос, там так много дождя, ветра, так много холода и ночи и вселенского одиночества. И как живых созданий я жалела деревья, беззащитные перед стихией, вынужденные противостоять ей, и я бесконечно жалела себя, изгоняемую туда, к ним.

Порыв подорваться с места и драматично удалиться, громко хлопнув дверью и вложив в это всю свою обиду и гнев, и якобы сохранив тем самым остатки достоинства, – плохонькое дешевое актерство, за которое, ты знаешь это наверняка, тебе будет страшно неловко, когда ты немного придешь в себя, но тебя словно подбрасывает, отрывает от земли какая-то злая неукротимая антигравитация и толкает вон из комнаты. И тем более удивительно, что в таком состоянии ты вдруг оказываешься способным предельно четко понимать, что уйдя, ты пожалеешь об этом, пожалеешь сильно, еще до того, как дойдешь до этой самой двери, которой намеревался демонстративно хлопнуть, отсекая все возникшие связи, переплетения и перемычки.

И ты остаешься. Остаешься, хотя все уже сказано, решение принято и его скорее всего не изменят, а твое задетое самолюбие вопит, что тебе этого уже и не надо, остаешься, ни на что не надеясь, но в то же время прекрасно понимая, что самый последний шанс что-то изменить если и есть, то только здесь и сейчас и только такой ценой – всей своей волей усмирив свою вставшую на дыбы гордыню – потом уж точно очень-очень вряд ли. Сдавая назад, слишком глупо чувствуешь себя, а человеческая психика не любит чувствовать себя так. Услужливые – тут как тут – механизмы психологической самозащиты всегда наготове заглушить горькие сожаления и жгучее недовольство собой, состряпать самопальные самооправдания на скорую руку и демонизировать партнера, и прощай, иллюзорная, но худо-бедная объективность. Каждый останется при своем, уверенный в своей правоте, преисполненный претензий к противоположной стороне, которые со временем будут только разрастаться и крепнуть. Запущенный, этот процесс не остановить, его можно только пресечь в зародыше.

Какое-то время я сидела рядом с ним. То ли пытаясь найти слова и что-то еще сказать, то ли в ожидании, что он добавит что-нибудь к уже сказанному. Чем дольше я оставалась, тем сильнее было мое унижение, но та сила, что ударной волной чуть не вышвырнула меня из комнаты после его слов, сейчас словно пригвоздила меня к дивану.

Очнувшись от оцепенения, я поставила бокал на подлокотник дивана и встала. Передумав, взяла бокал обратно и, удивляя саму себя своим невесть откуда взявшимся хладнокровием и самообладанием: еще минуту назад готовый было произойти эмоциональный взрыв словно бы кто-то в одно мгновение выключил – прошла на кухню, долила себе анисовой настойки, после чего, так же спокойно вернув бутылку на место в шкафчик, отправилась с наполненным бокалом в свою комнату.

– Это трудно, – раздался за спиной его голос и от неожиданности я вздрогнула, расплескав настойку себе на руку.

– Показывать людям маяки, – закончил он фразу, и это определенно не было похоже на то, что я так хотела от него услышать.

Слизав кончиком языка с фаланги своего большого пальца сладкие терпкие капли, я поднялась по лестнице в спальню.

Достав из шкафа рюкзак, я начала складывать свои вещи. Вещей было немного, а потому занять себя сборами мне удалось ненадолго. Ложиться спать было рано, читать я бы не смогла, смотреть кино тоже, сосредоточиться не получилось бы, все мои встроенные сейсмографы регистрировали сильнейшую внутреннюю активность, толчки и смещения тектонических плит и пластов.

В такие моменты все, что нужно – переждать, пока твой организм отфильтрует токсины от выброшенных в кровь гормонов и нейромедиаторов, которые и заставляют тебя испытывать все эти переживания: досаду, желание переть напролом, добиваться своего любой ценой, ломать дрова, мстить и делать больно. Занять себя чем-то, чтобы отвлечься и дать организму время произвести все ликвидационные мероприятия, после чего ты снова будешь в здравом уме и трезвой памяти. Но по закону подлости именно тогда, когда ты больше всего в этом нуждаешься, переключиться тебе не удастся – зарождающийся внутри вулкан будет требовать извержения и, как показывает практика, оно неотвратимо произойдет. Если бы изобрели препараты, нейтрализующие этот гормональный коктейль в пропитанных им клетках, все эти непродуктивные эмоции, раз уж мы живем в обществе, где данные эмоции порицаемы, да и в которых, действительно, как во всех остальных рудиментах, уже давно нет никакой нужды. Инстинкт реагирования аффектом на ситуацию угрозы для жизни – замечательное эволюционное изобретение на том этапе развития человечества, когда такого рода ситуации – обычные условия среды обитания. Но в безопасном современном мире все эти адреналиновые бури обрушиваются на ничтожные, не стоящие внимания раздражители или, если не находят выхода наружу, разносят твои собственные оборонные валы и крепостные стены в атомную пыль.

Я включила ноутбук, чтобы набросать черновик и зафиксировать якорные фрагменты будущего текста. Собираясь с мыслями, я какое-то время сидела и смотрела, словно в трансе, на экран монитора.

Курсор выжидающе мигал на белом поле нетронутого листа, пульсировал, готовый начать укладывать одну за другой буквы в красивые строки, проторять дороги и тропы, оплетая ими еще нехоженые междупутья, приглашающе мерцал, как сигнал маяка, обещающий непростое, но точно целенаправленное продвижение по глади пустой пока еще страницы.

Неделя. Неделя на необитаемом острове. Выпадение из реальности. Блаженное состояние пребывания вне всяческих надо, своих и чужих, и даже вне всяческих хочу. Ни чувства долга, ни чувства вины, ни этого вечного непроходящего ожидания недобросовестных злонамеренных интерпретаций твоих поступков и слов окружающими и их неадекватных негативных реакций на твои действия или бездействие. Безмятежное посекундное существование, пребывание сущим – живым существом – секунда за секундой, вдох за выдохом, удар сердца за ударом. Андрей Иванович, ну что же ты, ну как же ты так? Разбаловал меня, приучил, приручил, а сейчас взял и одним махом отрубил, отодрал меня, приросшую уже, от всего этого живьем?

Несмотря на возбуждение, которое все еще, как рубиновые бисеринки в остывающих углях камина, пульсировало в каждом воспаленном нервном волокне, сознание было на удивление ясным, в хорошем тонусе, и работалось мне легко и продуктивно. И хотя перенесенное унижение уже начало трансформироваться в отторжение того, кто стал его источником, пока я могла описывать его почти беспристрастно и непредвзято.

Все началось с двух слов в путеводителе.

В ожидании встречи с сильно опаздывающим руководителем туристической компании, о предложениях которой мне предстояло писать рекламную статью в журнал, я от нечего делать пролистывала взятый на стойке администратора буклет о наших достопримечательностях, откуда и узнала об уникальном деревянном шлюзованном канале, которому было без малого двести лет. Четыре из пяти шлюзов системы, как и сам канал, были разрушены, четверть века ими не пользовались, но самый первый в лестнице, посетить который и зазывал путеводитель, оставался целым и крепким, его камеры поддерживали в порядке, чтобы не дать уйти в брешь воде из водохранилища, снабжающего тамошнюю гидроэлектростанцию. По этой же причине сооружение охранялось: путеводитель самым обворожительным образом называл его сторожа смотрителем шлюза.

Меня всегда занимал феномен популярности заброшек. Тысячи и тысячи одержимых археологов-самоучек, мнящих себя расследователями тайн человеческих цивилизаций, как заговоренные, едут и едут к руинам, останкам прошлого, этим неопровержимым уликам, вещественным доказательствам давно минувших бед и катастроф, тратят свое время и кровные, нередко рискуют здоровьем, лазая по держащимся на честном слове развалинам, измеряют рулетками обломки, сканируют георадарами землю, сдают на анализы образцы древних стройматериалов. Словно бы это сами пепелища взывают к ним, призывают раскрыть глаза, увидеть, наконец, правду, лежащую у всех на виду, кричат немым криком, молят о восстановлении справедливости и отмщении за перевранную, попранную, переписанную, скрытую истинную историю.

Вернувшись в редакцию после долгого и нудного интервью с отталкивающе высокомерным, а местами и откровенно хамоватым, патологически самовлюбленным туристическим боссом, я, едва преодолевая необъяснимое нетерпение, ввела в строке поисковика нужный мне запрос и, пересмотрев кучу не относящихся к делу сайтов, вышла на страницу любителей сплавов на байдарках, где в одном из альбомов отыскала интересующие меня фотографии. Снимки были препаршивого качества (никогда не понимала, зачем выкладывать подобный мусор в общий доступ): толпа людей, снятых далеко (лица мелкие) и в движении (еще и размытые) и как следует рассмотреть на них загадочного смотрителя мне не удалось. Но у меня возникло одно очень странное чувство – ощущение… полновесности, полнотелости, материальности происходящего, странное потому, что, как правило, незнакомые люди для нашего мозга – пустоты, бесплотные призраки, сгустки воздуха. И только имеющего значение, важного для себя человека воспринимаешь, как нечто, обладающее объемом, теплом, массой и силовым полем, влияющим на орбиты всех космических тел в твоей планетарной системе.

Впервые что-то похожее я испытала в детстве, когда мы с отцом, увлеченным грибником, шли по лесу, а из кустов взлетел потревоженный нами глухарь. Я не видела тогда самой птицы между ветвей, я была без очков, ребенком я ненавидела свои уродливые окуляры и носила их только в случае крайней необходимости, но я всей кожей или какими-то подкожными рецепторами прочувствовала присутствие рядом этой теплой одушевленной тяжести, грузно поднявшейся в воздух и вызвавшей ощущение его уплотнения от наполненности излучениями живой материи.

Такое же ощущение уплотнения, утяжеления воздуха испытывала я, глядя на это неразличимое в толпе мелких и нечетких пятен лицо, но если этих других пятен для меня не было, то это лицо совершенно осязаемо было.

В последующие дни я об этом не думала, но внутри под нахламлением всевозможных будничных бытовых забот тлел латентный очаг беспокойства, которое не давало мне погрузиться во что-либо полностью, потому что все, на чем я пыталась сосредоточиться, казалось нервирующе-незначимым и вызывало капризное отторгание – все это было не то.

Пару месяцев спустя я, изумленная этим совпадением, вновь услышала о старом шлюзе и его смотрителе от одного почтенного и весьма почтенных лет академика архитектуры. Импозантный ученый муж с окладистой белоснежной бородой и такой же густой и белоснежной, старомодно зачесанной назад челкой, в старомодном же костюме с жилеткой, частенько появлялся в редакции с предложениями-просьбами, или пожалуй, это уже правильнее было бы назвать раздражающе-настойчивыми требованиями поведать читающей публике об очередном архитектурном памятнике, находящемся под угрозой исчезновения. Присутствовавшие в такие моменты в редакции журналисты, утомленные чрезмерно активной гражданской позицией многодеятельного профессора, донельзя дотошного и докучливого, завидев богатырскую фигуру в костюме-тройке, малодушно разбегались по укромным редакционным углам – общаться с въедливым мастодонтом приходилось самому нерасторопному замешкавшемуся бедолаге.

Но в тот день под благодарно-недоумевающие взгляды коллег я сама вызвалась поговорить с неугомонным активистом, едва услышала на планерке о том, что культурным достоянием, плачевной судьбой которого он был озабочен на этот раз, оказался мой шлюз.

Руководство электростанции, на балансе которой числилась проблемная гидротехническая постройка, давно тяготело к тому, чтобы перекрыть заболоченный канал глухой бетонной плитой вместо полусгнивших деревянных конструкций, и дело с концом. Однако ученые выступали за сохранение выдающейся шлюзовой системы в качестве исторического наследия и туристического аттракциона. Пока волонтеры добивались финансирования, шли годы, а неумолимо ветшающие створки ворот камер так и оставались намертво заколоченными. Статьей в СМИ профессор рассчитывал спровоцировать какой-никакой общественный резонанс, что позволило бы инициативной группе заручиться поддержкой населения на грядущих общественных слушаниях по поводу выделения из республиканского бюджета средств на реставрацию.

С просьбой провести для меня экскурсию профессор посоветовал обратиться к охраннику шлюза Андрею Ивановичу – так я впервые услышала это имя.

Я внимательно слушала своего чопорного статного собеседника, но моими мыслями целиком и полностью завладел становившийся все более реальным, материализовывавшийся прямо на глазах далекий и совершенно посторонний для меня полумифический незнакомец. Я еще не знала, что увижу и услышу, но уже нестерпимо хотела написать обо всем этом – текст с названием Смотритель шлюза просто обречен стать классикой.

Редактор особого восторга от нашей с профессором затеи, мягко говоря, не испытывал, дауншифтинг совсем не та тема, что может заинтересовать издание, пропагандирующее образ жизни жителя современного мегаполиса – сотрудника крупной корпорации, маниакального карьериста и безудержного потребителя. Однако под нажимом неожиданно при его интеллигентности беззастенчиво настырного академика, редактор согласился отпустить меня в неблизкое путешествие при условии, что моя статья будет не о каких-то там скучных никому не нужных бревнах, а об одиноком сумасшедшем отшельнике в духе как страшно так жить. Я с деланным энтузиазмом согласилась, хотя в такие минуты бывала сама себе противна, игры в а-ля провокативную журналистику с ее издевательскими подтекстами уже начали вызывать во мне еще не до конца осознанный, но все более ощутимый протест: мне не хотелось писать мелкопакостных, исподтишка глумливых подленьких статей, а уж тем более о тех, о ком запросто можно было позволить себе подобных статей не писать.