Вип пациент

Ева

Новость о том, что в одной из VIP-палат находится какой-то суперважный пациент, прокатилась по клинике волной от приёмного покоя до кардиологии, а потом добралась и до неврологии.

Моей неврологии.

Моя VIP-палата – значит, мой пациент.

Не сказать, что у нас мало важных шишек лежит. Клиника Трофимова – место не для простых смертных. Депутаты, бизнесмены, жёны бизнесменов с мигренями из-за их тяжёлой жизни... Мы видели всё. Но сегодняшнее оживление, особенно среди женской части персонала, прямо скажем, зашкаливает.

Медсёстры шепчутся у поста, то и дело поглядывая в сторону VIP-крыла. Санитарка Зина, которой шестьдесят два и которую обычно не волнует ничего, кроме графика смен и сериала про султана, подкрашивает губы у зеркала в ординаторской. Молодая практикантка Лера уже дважды прошла мимо закрытой двери в конце коридора с очень важным видом.

Что, чёрт возьми, происходит?

Быстро переодеваюсь в ординаторской, застёгиваю халат, проверяю бейдж. «Е.С. Волжанская, врач-невролог». Всё на месте. Волосы собраны в низкий хвост, никакой косметики – впрочем, как обычно. Я на работе, а не на свидании.

Ловлю себя на мысли, что мне любопытно. Это плохой знак – любопытство не то качество, которое должно руководить врачом. Но ничего не могу с собой поделать: если уж Зина достала помаду, там точно кто-то интересный.

Главврач Сергей Борисович перехватывает меня в коридоре. Лично. Это само по себе странно – обычно карты пациентов передаёт старшая медсестра, а Сергей Борисович сидит у себя в кабинете и занимается важными административными делами. То есть пьёт кофе и ругается с бухгалтерией.

– Волжанская, – он берёт меня за локоть и отводит к окну, подальше от любопытных ушей. В руках у него тонкая папка с историей болезни. – Нам нужно поставить этого пациента на ноги как можно быстрее. Сроки минимальные, восстановление максимальное. И никакой огласки, никаких фамилий в разговорах с кем бы то ни было. Всё, что касается диагноза, лечения, прогнозов – только мне. Лично. Это понятно?

– Понятно, – киваю, хотя на самом деле ничего не понятно.

– Всё, идите.

Папка ложится мне в руки. Тонкая, почти пустая – пациента только оформили.

Иду по коридору, и мне кажется, что каблуки стучат по светлому кафелю слишком громко. Мимо поста медсестёр, мимо обычных палат, к той самой двери в конце крыла. VIP-палата: отдельный вход, отдельный санузел, кожаный диван для посетителей, панорамное окно с видом на море. Для особенных пациентов – особенные условия.

Открываю папку на ходу, пробегаю глазами по строчкам.

«Сафин, 32 года. Закрытая черепно-мозговая травма. Сотрясение головного мозга, предположительно средней степени тяжести. Требуется обследование, наблюдение...»

Сафин.

Рука замирает на дверной ручке.

Мало ли Сафиных. Распространённая фамилия, татарская. Много татар в стране – много Сафиных. Это ничего не значит. Совпадение. Однофамилец.

Толкаю дверь, всё ещё вчитываясь в текст. Не знаю, что вижу первым – его имя, отпечатанное на бланке, или его лицо...

Его массивное тело слишком большое для стандартной больничной кровати – даже VIPовской. Ноги почти упираются в изножье, широкие плечи гораздо шире подушки под головой. Руки лежат поверх белого одеяла, и на левой – от запястья до локтя – россыпь татуировок, которых десять лет назад не было.

А потом я смотрю на его лицо.

Те же скулы – резкие, как будто вырезанные из камня. Тот же упрямый подбородок, только теперь его пересекает тонкий белый шрам. Тёмные волосы коротко стрижены на висках. А глаза – зелёные, яркие, невозможные – смотрят прямо на меня.

Несколько секунд, которые длятся целую вечность. Пол уходит из-под ног. Окружающее пространство слегка плывёт перед глазами.

«Это просто острая стрессовая реакция, – услужливо подсказывает врачебная часть мозга. – Выброс адреналина, перераспределение кровотока, лёгкое головокружение – классическая симптоматика».

«Заткнись», – отвечаю я врачебной части.

Амир Сафин.

Господи боже...

Амир.

Он узнаёт меня не сразу. Может, свет из окна слепит его, и он не может рассмотреть моё лицо. Может, не ожидал увидеть меня здесь – в этом городе, в этой клинике, в своей палате. А может – и от этой мысли становится больнее всего – просто не помнит моё лицо так хорошо, как я помню его.

Несколько секунд он смотрит на меня, чуть прищурившись, словно силится разглядеть что-то сквозь туман. А потом зелёные глаза расширяются.

– Ева?

Голос хриплый и низкий. Такой же, как десять лет назад, только грубее, глубже, взрослее.

Моё имя, произнесённое его голосом. Десять лет я его не слышала...

Выпрямляю спину и заставляю пальцы разжаться – я чуть не смяла его историю болезни.

– Ева Сергеевна, – поправляю ровным тоном. Голос звучит почти нормально, и это маленькая победа. – Я – Ваш лечащий врач. Как Вы себя чувствуете?

Он смотрит на меня долго, не отрываясь, с непонятным выражением на лице. Я не могу прочитать его эмоции. Удивление? Недоверие? Что-то ещё?

Пять секунд. Десять.

Я выдерживаю этот взгляд. Я – врач, я умею выдерживать тяжёлые взгляды. Пациентов, которым сообщаешь плохие новости. Их родственников, которые отказываются верить. Я справлялась и не с таким, справлюсь и сейчас.

Но потом его лицо меняется. Мягкость – если она вообще там была – исчезает, словно кто-то выключил свет. Челюсть каменеет, желваки проступают под смуглой кожей. Глаза становятся холодными, чужими, колючими.

– Мне нужен другой врач, – заявляет безапелляционным тоном.

Голос ровный и жёсткий – голос человека, который привык, что его приказы выполняют немедленно. Тон звезды, которой не отказывают.

Что-то внутри меня обрывается. Это глупо – я сама не хочу его лечить, и я должна была сказать об этом первой. Но то, что он успел раньше, больно царапает где-то глубоко, в том месте, которое я считала давно зажившим.

Десять лет прошло. Не должно быть больно.

– Легко, – говорю я.

И голос у меня не дрожит. Ещё одна маленькая победа.

Разворачиваюсь и иду к двери. Несколько шагов по светлой плитке. Каблуки стучат слишком громко в оглушительной тишине палаты. Или это моё сердце так грохочет? Дверная ручка почему-то кажется холодной.

– Ева.

Не оборачиваюсь.

Выхожу.

Дверь закрывается за моей спиной мягко, почти беззвучно – хорошие двери в VIP-отделении, дорогие. И только тогда, когда между нами оказывается стена, я позволяю себе развалиться на части.

Прислонившись спиной к холодному дереву двери, зажмуриваюсь. Сердце колотится где-то в горле. Воспоминания накатывают вместе с тошнотой...

Его съёмная квартира пахнет кофе и немного – хоккейной формой, которую он вечно забывает вытащить из сумки. Мы лежим на узкой кровати, моя спина прижата к его груди, и я чувствую каждый удар его сердца – спиной, всем телом, кажется, даже костями.

– Я люблю тебя, – шепчет Амир мне в волосы. – Слышишь? Люблю.

На безымянном пальце у меня тонкое кольцо с крошечным камушком. Это не бриллиант. Молодой хоккеист на скромном контракте – он пока не может позволить себе бриллианты. Но мне всё равно, я и колечко из проволоки готова носить.

– Мы поженимся, – говорит он, и его рука крепче обнимает меня за талию. – Сразу, как только закрою этот контракт. В июне. Хочешь в июне?

– Хочу.

Я хочу всего. Его – каждый день, каждую ночь. Эту крошечную квартиру с протекающим краном на кухне и соседями, которые ругаются за стеной по вечерам. Его сумасшедший график – тренировки, сборы, перелёты. Даже его мать, которая смотрит на меня, как на пустое место. Я готова взять всё оптом, не торгуясь, потому что так люблю его, что не понимаю, как это чувство помещается в моей груди.

– В июне, – повторяет Амир и целует меня в висок. – Обещаю.

Открываю глаза.

Белый потолок. Мягкий свет люминесцентных ламп. Запах антисептика.

Тот июнь был десять лет назад, и свадьба не состоялась.

Отлепляю себя от двери и одёргиваю халат. Нужно идти к главврачу, объяснять, почему VIP-пациенту срочно нужен другой невролог. Интересно, как это лучше сформулировать? «Мы были помолвлены»? «Он разбил мне сердце»? Или сказать честно: «Боюсь, что убью его»?

Каблуки стучат по кафелю, голова гудит, а перед глазами до сих пор стоит его лицо – повзрослевшее, чужое, холодное.

Но я справлюсь. Я всегда справляюсь. Это просто пациент. Несостоявшийся пациент. И бывший жених.

Десять лет прошло, целая жизнь. Всё в прошлом.

Всё.

ВИЗУАЛ

АМИР РИНАТОВИЧ САФИН, 32 года

Внешность:
Рост 192 см, крепкое мускулистое телосложение хоккеиста. Тёмные волосы, коротко стриженные на висках. Зелёные глаза — яркие, запоминающиеся. Шрам на подбородке. Татуировки на левой руке от запястья до локтя, татуировки на груди. Смуглая кожа — татарин. Выглядит грозно, особенно когда хмурится. Ямочки на щеках, когда улыбается.

ЕВА СЕРГЕЕВНА ВОЛЖАНСКАЯ, 30 лет

Внешность:
Блондинка, голубые глаза. Стройная, среднего роста. Считает себя обычной.

Скоро мы познакомимся с друзьями Амира из команды)

Добро пожаловать в новую историю!

Глава 2. Пусть будет она.

У нас тут сегодня сокомандники подъехали)

Аварский и Ломов:

Амир

– Сафин, ты живой, или тебя уже потрошат?

Дверь распахивается, и в палату входит Аватар – Макс Аварский – собственной персоной. За ним молча вплывает Лом, и сразу становится тесно. Кирилл Ломов – два метра мышц и татуировок, лицо как у серийного убийцы на отдыхе. Молчит. Он всегда молчит.

– Охренеть... – Макс оглядывает палату, присвистывает. – Вип-хоромы. Диванчик кожаный, вид на море. Может, мне тоже башкой приложиться?

– Попробуй, – усмехаюсь. – Тебе полезно.

– Не, у меня там мозг. Жалко.

– С чего ты взял, что он там есть?

Макс ржёт и падает на диван, закидывая ноги на подлокотник. Дорогие кроссовки, часы за три ляма – Аватар любит повыёбываться. Семья у него – деньги, нефть, ещё какая-то муть. Сам он в хоккее только потому, что реально талантлив. Иначе давно бы уже сидел в совете директоров и страдал от скуки.

Лом молча подходит к окну, встаёт, скрестив руки на груди, и смотрит на море. Или не смотрит – хрен его поймёшь. После операции он стал ещё более непробиваемым. Молчит неделями, а потом выдаёт какую-нибудь фразу – и она бьёт как кувалда.

– Ну? – Макс вскидывает брови. – Рассказывай. Чё там врачи говорят? Жить будешь?

– Сотрясение средней тяжести. Обследование, наблюдение. Обычная хрень.

– А играть?

– Не знаю пока.

– Бля-я-я... – тянет Макс. – Тренер тебя убьёт. Потом меня. Потом ещё раз тебя.

– Переживу.

– Ты – да. А мы без тебя финал как вытаскивать будем? – он качает головой. – Лёха слёг, теперь ты. Может, нас проклял кто?

Лом поворачивает голову от окна и выдаёт:

– Кравцов.

Одно слово. Но мы оба понимаем, о чём он.

Кравцов из «Спарты». Наш оппонент на прошлом матче.

– Видел момент, – кивает Макс. – Чистый силовой, не подкопаешься. Но этот хряк знал, что делает. Специально тебя выцеливал весь матч.

– Знаю.

– И чё? Терпила ты, Сафин. Я бы ему ебало начистил.

– Ты бы удаление получил. И мы бы продули.

– Зато красиво.

Лом хмыкает. Для него это почти смех. Макс достаёт телефон, листает что-то.

– О, слушай, про тебя уже пишут. «Капитан «Легиона» госпитализирован после полуфинала. Участие в финале под вопросом». И фотка твоя – та, где ты злой.

– Я на всех фотках злой.

– Не, ну на этой особенно. Комменты хочешь почитать?

– Нет.

– Правильно. Там половина – «Сафин, красавчик, выздоравливай», а половина – «Так ему и надо, зазвездился». Классика жанра.

Неожиданно слышится звук открывающейся двери. Мы все поворачиваем головы. На пороге – медсестра. Молодая, смазливая, явно волнуется. Смотрит на меня, потом на Лома – и слегка бледнеет.

Понимаю её. Кирилл в хорошем настроении выглядит так, будто собирается кого-то закопать. В плохом – будто уже закопал.

– Амир Ринатович, – голос у неё подрагивает, – Вам нужно пройти МРТ. Через двадцать минут.

– Понял.

Она кивает и сбегает. Макс провожает её взглядом.

– Симпатичная.

– Ты женат.

– Я в разводе, – поднимает указательный палец.

Мы с Ломом смотрим на него, не скрывая скептицизма. В разводе он, ага. У них там с бывшей чёрт ногу сломит в отношениях.

Лом снова хмыкает. На этот раз явно осуждающе.

– А я уже видел твоего лечащего врача, – Макс вдруг меняет тему. – Она прям секси, Сафин.

И эта тема мне совсем не заходит.

– Где видел?

– В коридоре. Она нас к тебе провожала.

Мм...

Болезненно морщусь. То ли башка болит, то ли самолюбие раскалывается от фантомной боли. Сука! Десятилетней давности!

– Я попросил замену, – говорю ровно.

Макс вытаращивается.

– Ты ёбнулся? Почему?

– Не твоё дело.

– В смысле – не моё? Тебе тут лежать неделю, может, и больше. С красивым врачом веселее!

– Макс.

– Чего?

– Заткнись.

Он осекается. Смотрит на меня странно – я редко так с ним разговариваю. Мы друг другу дерьма много говорим, это нормально. Но сейчас у меня совсем другой тон, и он это слышит.

Лом отлипает от окна. Подходит к кровати, смотрит на меня сверху вниз.

– Знаешь её?

Всего два слова. Бьют как кувалда.

Молчу. Лом кивает, будто я уже ответил, и отходит обратно к окну. Макс переводит взгляд с него на меня.

– Э, подождите. Что? Ты её знаешь? Откуда?

– Неважно.

– Да как неважно-то? Лом спросил – значит, важно. Он вообще никогда ни о чём не спрашивает!

– Макс, – голос Лома низкий, тяжёлый. – Отъебись.

Макс открывает рот, закрывает. Поднимает руки.

– Всё, молчу. Но ты, – тычет в меня пальцем, – потом расскажешь. Я тебя знаю столько лет, Сафин. От меня же не отмажешься.

Не отвечаю.

Он не знает. Никто не знает про Еву – я эту историю похоронил давно и глубоко. Ни одному журналисту, ни одному другу не рассказывал.

Молодой хоккеист, влюблённость, помолвка, она сбежала – звучит как дешёвая драма. Мне хватило тогда. Переживать это заново – нахуй.

Дверь снова открывается. Седой мужик в белом халате, представительный.

– Сафин Амир Ринатович?

– Да.

– Сергей Борисович, главврач клиники. Мы можем поговорить наедине?

Макс с Ломом переглядываются.

– Мы в коридоре будем, – Макс хлопает меня по плечу. – Не сдохни тут без нас.

– Постараюсь.

Лом молча кивает и выходит первым, Макс за ним. В дверях он оборачивается и бросает грозный взгляд на главврача.

– Этого парнишку через пять дней на ноги поставить нужно. Сможете?

Сергей Борисович неоднозначно взмахивает руками.

– Сделаем всё, что от нас зависит.

– Слышал? – Макс переводит взгляд на меня. – Говорил же: в Москву надо было лететь. Дома медики лучше.

Бля... Выйди уже!

Вижу, что слова моего друга сильно задевают врача. На его шее проступают бордовые пятна.

Макс наконец выходит.

С минуту Сергей Борисович сканирует меня нечитаемым взглядом, застыв посреди палаты, словно истукан. Потом выдаёт:

– Мне передали, что Вы просите заменить лечащего врача.

Вот оно. Понеслось...

– Да. Это проблема?

– Дело в том, что Ева Сергеевна – лучший невролог нашей клиники. С Вашей травмой – вторым сотрясением за сезон – нужен именно такой специалист.

Сжимаю челюсти.

Паршиво мне не от того, что она лучшая... Хотя нет, это тоже паршиво.

– У Вас есть претензии к доктору Волжанской? Непрофессионализм, грубость? – продолжает он.

– Нет.

– Тогда в чём причина?

Смотрю в потолок. Белый, скучный.

– Личная.

Главврач вздыхает.

– Ваш клуб заинтересован в Вашем скорейшем выздоровлении. Да и Вы тоже, правильно? От результатов лечения зависит многое – для Вас в первую очередь. Ева Сергеевна – лучший вариант. Подумайте.

Идёт к двери.

Чувствую себя дерьмово... Как котёнка в ссаку макнул. Мол, твоя гордость, Сафин, превыше здоровья, что ли?

Да и выглядит это со стороны не как приступ гордости, а как нездоровая шиза.

– Сергей Борисович, – останавливаю его.

Оборачивается.

– Когда я смогу играть?

Смотрит на меня. Усмехается невесело.

– Это Вам после обследования скажет лечащий врач. Кого бы Вы ни выбрали.

– Хорошо, тогда пусть будет Волжанская.

Пусть будет она...

И я, сука, точно пожалею об этом!

Девчата! История участвует в крутом литмобе "Время Лечит". Хочу пригласить вас в новинку Лены Весны к горячему дикому доктору))

https://litnet.com/shrt/jZ_8

Глава 3. Профессионал.

Ева

На посту медсестёр творится что-то странное. Леночка с Оксаной прилипли к экрану компьютера и смотрят так, будто там не рабочая программа, а как минимум голый Райан Гослинг.

Подхожу ближе. На экране – хоккейный матч. Кто-то кого-то впечатывает в борт, шайба летит в ворота, трибуны орут.

– Это что у нас? – спрашиваю я.

Леночка подпрыгивает на стуле.

– Ева Сергеевна! Мы просто... Это же вчерашний матч. Тот самый, где Сафина... – она осекается, краснеет. – Мы на перерыве!

– Вижу.

Тем временем на экране появляется Амир крупным планом. Он в шлеме, капа во рту, взгляд сосредоточенный. Потный, злой, в какой-то боевой раскраске – полоски чёрного цвета под глазами. Форма облепляет плечи так, что сразу понятно, под ней не жир, а сплошные мышцы.

– Красавчик, да? – выдыхает Оксана. – Я бы ему своё сотрясение организовала.

– Оксана, – одёргиваю её. – Это пациент.

– Ну и что? Смотреть-то можно.

Телефон вибрирует в кармане. Сообщение от Сергея Борисовича: «Пациент Сафин согласился на Вас. Сейчас он на МРТ. Жду с результатами».

Согласился, значит.

Снова смотрю на экран компьютера – там Амир забивает гол и несётся к борту, вскидывая руки. Команда налетает на него, обнимает, хлопает по шлему. Он улыбается – широко, с ямочками этими чёртовыми.

Отворачиваюсь.

– Перерыв уже закончился, – бросаю я и иду к лифту.

Кабинет МРТ находится на первом этаже, в отдельном крыле. Толкаю дверь в операторскую – там Виталик, наш рентгенолог, уже запустил сканирование.

– Ева Сергеевна, – он крутится на стуле. – К Сафину? Только начали, минут двадцать ещё.

– Подожду.

Сажусь рядом, смотрю на экран. Срезы мозга в реальном времени – серое, белое, извилины, желудочки. Для меня это – как читать книгу. Бабушка научила – капитан медицинской службы Волжанская, военный нейрохирург с тридцатилетним стажем. Она таскала меня в свой госпиталь с двенадцати лет, совала в руки снимки и говорила: «Смотри, Евочка. Видишь тень? Это не просто пятно. Это чья-то жизнь. Научишься читать – научишься спасать».

Я научилась.

Через стекло вижу Амира – лежит в трубе аппарата неподвижно, только ступни торчат наружу. Большие ступни.

– Виталик, сделай мне ещё диффузионно-взвешенные последовательности. И ангиографию. И распечатай на плёнку, хочу посмотреть руками.

– На плёнку? – он удивлённо поднимает брови. – Ева Сергеевна, у нас же всё цифровое. Кто сейчас с плёнки смотрит?

– Я смотрю.

Он пожимает плечами и кивает. Знает, что спорить бесполезно.

Плёнка – это бабушкино. Она говорила: «Компьютер покажет то, что запрограммирован показать. А ты должна видеть то, что есть». Может, старомодно. Но я до сих пор ловлю на плёнке то, что иногда пропускаю на экране.

Двадцать минут тянутся медленно. Слежу за снимками, делаю пометки. Виталик молчит – знает, что я не люблю болтовню во время работы. Наконец аппарат замолкает. Стол выезжает из трубы. Амир садится, и я вижу его лицо через стекло – бледное, напряжённое.

– Я к пациенту, – говорю Виталику. – Снимки на почту, и плёнку не забудь.

Выхожу в коридор, захожу в кабинет МРТ. Амир сидит на краю стола, свесив ноги вниз. Больничная пижама – синяя, мешковатая – на нём смотрится как дизайнерский костюм.

Несправедливо. Так не бывает.

– Как себя чувствуете? – спрашиваю ровно.

Поднимает голову. Зелёный взгляд в упор. Несколько секунд молчит.

– Нормально.

– Голова кружится? Тошнит?

– Немного.

– Это нормальная реакция после МРТ. Пройдёт. Можете пока посидеть.

Делаю запись в блокноте, чувствуя его взгляд – тяжёлый, давящий.

– Ева.

– Меня зовут Ева Сергеевна. Или доктор Волжанская.

– Доктор Волжанская, – произносит так, будто выплёвывает горькое. – Когда я смогу играть?

– Я ещё не видела снимки.

– Ты на них пялилась двадцать минут.

Поднимаю глаза. Он смотрит на стекло операторской.

Чёрт.

– Предварительно – без грубых повреждений, – говорю сухо. – Но нужны дополнительные обследования. Нейропсихологическое тестирование, вестибулярные пробы, осмотр окулиста.

– Сколько?

– Два-три дня на диагностику. Потом посмотрим.

– Финал через пять дней.

– Я в курсе.

Он спрыгивает со стола. Его ведёт в сторону, но он тут же выравнивается. Не покажет свою слабость, даже если ноги подкашиваются.

– То есть можешь не успеть поставить меня на ноги.

– Я сделаю всё, что от меня зависит. Остальное будет зависеть от Вашего организма и Вашего поведения.

– Моего поведения? – вскидывает брови.

– Постельный режим. Никаких телефонов, телевизоров, яркого света. Минимум раздражителей. Сон, покой. Будете соблюдать – шансы окажутся выше, и...

– Понял, – обрывает резко.

Подхожу ближе. Достаю из кармана фонарик.

– Присядьте и посмотрите на свет.

Он медленно садится и смотрит на фонарик. Свечу в глаза – левый, правый. Зрачки реагируют нормально. Но смотреть в эти глаза с такого расстояния – пытка. Та же зелень. Тот же взгляд. Десять лет, а я до сих пор помню.

– Реакция зрачков в норме, – говорю и отступаю.

Его рука вдруг перехватывает моё запястье.

Замираю.

Пальцы горячие, сухие, жёсткие. Обхватывают так, что чувствую его пульс. Или свой. Не разберёшь.

– Почему ты здесь? – голос низкий, тихий.

Смотрю на его руку. Потом на него.

– Отпустите.

– Ответь.

– Я работаю здесь. Отпустите, пожалуйста.

Несколько секунд он не двигается. Потом разжимает пальцы. На запястье остаётся след – не синяк, просто ощущение. Фантомное тепло.

– Вас проводят в палату, – говорю ровно. – Отдыхайте.

Иду к двери.

– Ева.

Не оборачиваюсь.

– Почему в этом городе?

Останавливаюсь у двери. Рука на ручке.

– А где мне ещё быть? – спрашиваю тихо. – В Москве?

Он молчит.