Вип пациент

Глава 7. Жжение.

Ева

Утро начинается с кофе из автомата и изучения медицинской карты.

Сижу в ординаторской, листаю документы Сафина словно в первый раз. Папка заметно подраспухла. Появились новые бланки, данные с поступления.

Вчерашний вечер до сих пор саднит где-то под рёбрами. «Муж меня ждёт»... Господи, какая же я идиотка! Но работа есть работа.

Первая страница. Данные пациента, дата поступления, предварительный диагноз. Вторая страница.

Стоп.

ЭКГ.

Хмурясь, перечитываю. Электрокардиограмма снята в приёмном покое. Заключение: синусовый ритм, норма.

Сердце в норме. Отлично. Но какого чёрта ему вообще делали ЭКГ? Он поступил с сотрясением мозга. Удар в голову, потеря сознания. Стандартный протокол – КТ, МРТ, неврологический осмотр. При чём тут сердце?

Листаю дальше. Протокол осмотра в приёмном. Так, так, так...

«Жалобы при поступлении: головная боль, тошнота, светобоязнь. Со слов сопровождающих – кратковременная потеря сознания после удара. Со слов пациента – жжение в грудной клетке перед потерей сознания».

Жжение в грудной клетке.

Перед потерей сознания.

Откладываю карту. Смотрю в стену.

Это меняет дело.

Сотрясение – ладно, тут всё понятно, лечится покоем и временем. Но жжение в груди перед обмороком – это может быть что угодно. Аритмия. Стеноз. Кардиомиопатия. У спортсменов такое бывает – сердце работает на износ, а потом раз – и всё.

Почему мне об этом не сказали?

Встаю, хватаю карту и иду искать дежурного врача приёмного покоя. Нахожу в коридоре.

– Виктор Андреевич, – подхожу к нему.

Он у нас молоденький, лет двадцать пять. Сейчас с мятым лицом и кофейным пятном на халате. С ночной смены, видимо.

– Вы принимали Сафина позавчера?

Он моргает.

– Хоккеиста? Да, я.

– Почему в карте ЭКГ?

– Так он жаловался на...

– Жжение в груди, я видела. И что дальше?

– ЭКГ в норме, – он пожимает плечами. – Решили, что это от удара. Или стресс.

– Решили? Кто решил?

– Ну... я.

Смотрю на него. Он ёжится.

– Вы кардиолога вызвали?

– Нет.

– Холтер назначили?

– Нет.

– ЭхоКГ?

– Нет, но...

– То есть пациент жалуется на жжение в груди перед потерей сознания, а Вы сняли одну ЭКГ и решили, что этого достаточно?

Он краснеет.

– У него было сотрясение. Это приоритет. И кардиограмма чистая...

– Кардиограмма показывает состояние на момент снятия. Пароксизмальную аритмию она не поймает. Гипертрофическую кардиомиопатию тоже.

– Я...

– Спасибо, – обрываю его. – Вы мне очень помогли.

Разворачиваюсь и ухожу. За спиной – его растерянное сопение.

Иду по коридору, стуча каблуками. В голове – список обследований, которые нужно назначить. МРТ грудного отдела, ЭхоКГ с доплером, холтеровское мониторирование, может, даже стресс-тест...

Толкаю дверь в его палату. Амир стоит посреди комнаты. Одет – джинсы, футболка. На кровати – собранная сумка.

– Ты куда? – спрашиваю резче, чем планировала.

Он поворачивается. Глаза красные. Не спал, что ли?

– На тренировку.

– Какую, к чёрту, тренировку?

– Лёгкую. Команда ждёт.

– Ты в своём уме? – захлопнув дверь, прислоняюсь к ней спиной. – У тебя сотрясение. Тебе нельзя нагрузки.

– Лёгкая тренировка – это не нагрузка.

– Для твоего мозга – нагрузка.

– Мой мозг справится.

– Твой мозг, – чеканю я, – мне не принадлежит. Но пока ты мой пациент, ты делаешь то, что я говорю. Раздевайся.

Он приподнимает бровь.

– Прямо здесь?

– Сумку под кровать, футболку снять. Мне нужно тебя осмотреть.

– Ты меня вчера осматривала.

– Сегодня новый день.

Мы сверлим друг друга взглядами. Повисает тишина.

– Как муж? – спрашивает он вдруг.

Голос – яд и лезвия. Что-то дёргается в груди.

– Нормально.

– Рад за вас.

– Я тоже рада. Снимай футболку.

Он не двигается.

– А если не сниму?

– Тогда я вызову охрану и заявлю, что пациент пытается сбежать вопреки медицинским показаниям. И позвоню твоему тренеру. И главврачу. Хочешь скандала?

Недовольно поджимает губы и стягивает футболку одним движением. Кидает на кровать.

– Вы довольны, доктор?

– Довольна, – стараюсь не смотреть на его торс. – Садись.

Садится на край кровати. Я подхожу, достаю фонендоскоп.

– Дыши глубоко.

Прикладываю мембрану к груди. Он вздрагивает.

– Холодная, – жалуется Сафин.

– Переживёшь.

Слушаю. Сердце бьётся ровно, ритмично. Шумов нет. Но это ничего не значит.

– Когда у тебя было жжение в груди?

– Что?

– Жжение в груди. Перед тем, как потерял сознание. Ты жаловался в приёмном покое.

Молчит, покусывая губу. А я зачем-то смотрю на его губы, блин.

– Амир.

– Это было один раз, – отвечает резко.

– Один раз – это уже много. Как долго жгло?

– Несколько секунд.

Убираю фонендоскоп. Смотрю на него сверху вниз.

– То есть ты потерял сознание не от удара?

– Нет, от удара. Просто... перед этим было странное ощущение. Думал, показалось.

– Не показалось. Вставай.

– Куда?

– МРТ грудного отдела. Потом ЭхоКГ. Потом холтер на сутки.

– Это ещё зачем?

– Затем, что у тебя может быть проблема с сердцем.

В его взгляде шок и недоверие.

– Я в порядке, – роняет сухо.

– Это мне решать.

– Ева...

– Ева Сергеевна, – огрызаюсь. – Или доктор Волжанская. Как тебе больше нравится.

Он встаёт. Подчёркнуто медленно. Смотрит на меня сверху вниз – он выше, шире, больше. Но я не отступаю.

– Ты злишься, – говорит тихо.

– Я работаю.

– Нет. Ты злишься. Почему?

– Потому что ты – идиот, который собрался на тренировку с невыясненным диагнозом. Потому что тебе наплевать на собственное здоровье. Потому что...

Осекаюсь.

– Потому что что? – он наклоняется ближе.

– Потому что мне не наплевать, – цежу сквозь зубы. – К сожалению. Одевайся. МРТ через полчаса.

Разворачиваюсь и выхожу.

В коридоре – глубокий вдох, глубокий выдох.

Мне не наплевать.

Чёрт...

И ещё одна классная история нашего моба!

От Али Драгам

https://litnet.com/shrt/1gLi

Глава 8. Её нельзя просто взять.

Амир

Десять лет назад.

Она не купилась.

На подвеску не купилась, на цветы не купилась, на улыбку мою фирменную – тем более. Весь вечер просидела с каменным лицом, разговаривала только с бабкой и подружками, а на меня смотрела, как на пустое место.

Ну почти.

Я же видел, как она косилась. Когда думала, что я не замечаю. Быстрые взгляды, тут же отведённые. Розовые щёки, когда я подкладывал ей салат.

Она заинтересовалась. Просто не хочет показывать. Что ж. Будем брать крепость штурмом.

– Я не умею кататься, – говорит она, стоя у бортика и вцепившись в него побелевшими пальцами.

– Научу.

– Амир, это плохая идея.

– Все мои идеи плохие. Но они работают.

На ней моя старая куртка, потому что её собственная – тонкая, осенняя – для катка не годится. Коньки прокатные, и она зашнуровала их неправильно, пришлось перешнуровывать. Я стоял перед ней на одном колене и чувствовал себя идиотом. Она смотрела сверху вниз и молчала, только дышала часто-часто.

Каток пустой. Договорился с администратором за бутылку хорошего виски – воскресенье, семь утра, кому нахрен нужен лёд в такую рань. Только мне. И ей.

– Давай руку.

– Я упаду.

– Не упадёшь. Доверься.

Она смотрит на меня этими своими голубыми глазами, и у меня что-то ёкает в груди. Светлые волосы выбиваются из-под дурацкой вязаной шапки, щёки розовые от холода, губы обветренные. Красивая. Даже без макияжа и в моей куртке, которая ей на три размера велика.

И доверяется.

Вывожу её на лёд. Она тут же начинает скользить, вскрикивает и вцепляется в меня обеими руками.

– Амир!

– Тише. Я держу.

– Я сейчас упаду!

– Не упадёшь. Смотри на меня, не на ноги.

Она поднимает голову. Глаза в глаза. Близко, очень близко. Я чувствую её дыхание на своих губах.

– Вот так, – говорю тихо. – Держись за меня. Маленькие шаги. Не торопись.

Она делает шаг. Ещё один. Ноги разъезжаются, но я держу крепко, не даю упасть.

– Молодец.

– Не подлизывайся.

– Я не подлизываюсь. Констатирую факт.

Разворачиваюсь, начинаю ехать спиной вперёд, держа её за обе руки. Она охает.

– Ты что делаешь?!

– Катаюсь.

– Ты же не видишь, куда едешь!

– Я этот каток знаю наизусть, с закрытыми глазами могу кататься. Смотри на меня.

Она смотрит. Голубые глаза испуганные и одновременно восторженные. Пальцы сжимают мои руки так, будто от этого зависит её жизнь.

– Амир...

– М?

– Если мы врежемся в бортик, я тебя убью.

– Не врежемся.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я лучший.

Она фыркает, но уголки губ дёргаются вверх. Почти улыбка. Почти.

Едем по кругу. Медленно, плавно. Она начинает расслабляться, хватка ослабевает, шаги становятся увереннее.

– Вот видишь, – говорю. – Не так страшно.

– Страшно, – возражает она. – Просто я смирилась.

– С чем?

– С неизбежной смертью.

Смеюсь. Она улыбается – уже по-настоящему, широко, и у меня что-то переворачивается внутри. Торможу, останавливаю её. Обхожу и встаю сзади.

– Что ты... – начинает она.

Но я уже обнимаю её за талию, прижав спиной к своей груди.

– Так будет проще, – говорю ей в ухо. – Расслабься. Я веду.

Она замирает. Чувствую, как напрягается её тело, как бешено колотится сердце – моя рука лежит прямо под ним.

– Амир...

– Тшш. Доверься мне.

Начинаю двигаться, толкая её вперёд. Она скользит, и я скольжу за ней, не отпуская. Мои руки – на её талии. Её спина – у моей груди. Её волосы пахнут чем-то цветочным, и я наклоняюсь ближе, вдыхая их аромат.

Круг, другой. Её тело расслабляется.

Мне двадцать один год. У меня были девушки. Много девушек. Красивых, доступных, готовых на всё. Но ни с одной из них я не чувствовал себя так... Не знаю, как. Объяснить сложно.

В чём фишка, Ева? Кто ты такая?

Останавливаюсь. Она поворачивает голову, смотрит на меня через плечо. Губы приоткрыты, глаза мягкие, щёки розовые. И я решаю – сейчас. Момент идеальный. Она расслаблена, она мне доверяет, она...

Разворачиваю её к себе, наклоняюсь и целую.

Не спрашиваю разрешения. Не предупреждаю. Просто накрываю её губы своими.

Она замирает. Секунда, вторая... А потом упирается ладонями мне в грудь и толкает. Сильно. Я отшатываюсь, она теряет равновесие. Панически размахивая руками, пытается схватиться за воздух и падает на лёд.

– Какого чёрта?! – выкрикивает она.

– Я...

– Какого чёрта ты творишь?!

Сижу на льду – сам не заметил, как сел – и смотрю на неё. Она злится. По-настоящему злится, не как на дне рождения, когда просто делала вид. Глаза сверкают, щёки горят, руки сжаты в кулаки.

– Ты что, – говорит она медленно, раздельно, – решил, что я буду с тобой из благодарности? За цветы, за подвеску? За это вот всё?

– Ева...

– Я тебе не приз, Сафин! Я не вещь, которую можно купить!

Встаёт неуклюже. Коньки разъезжаются, она чуть не падает снова, но удерживается. Отталкивает мои руки, когда пытаюсь помочь.

– Катись к чёрту! – бросает через плечо и ковыляет к выходу.

Сижу на льду и смотрю ей вслед.

Облажался.

По-полной.

Наши дни.

Аппарат МРТ гудит как взлетающий самолёт, а я лежу в этой трубе и думаю о том, что Ева никогда не была из тех, кого можно просто взять. Ни тогда, ни сейчас.

Гудение прекращается, стол выезжает из трубы.

– Готово, – говорит лаборант. – Сейчас доктор посмотрит снимки.

Сажусь, голова слегка кружится. Может, это не из-за сотрясения. Может, от мыслей.

Дверь открывается, заходит Ева. Белый халат, собранные волосы, непроницаемое лицо.

– Можешь одеваться. Снимки чистые. Сейчас ЭхоКГ.

– И долго ещё? – интересуюсь, натягивая футболку.

– Столько, сколько нужно.

– Это такое наказание – залечить меня до смерти?

Она вскидывает на меня глаза и какое-то время молча смотрит, будто решает – обидеться или проигнорировать.

– Или отпускать не хочешь? – добавляю с ухмылкой.

– Одевайся, – говорит она ровным тоном и выходит.

Одеваюсь, выхожу в коридор. Ева ждёт, стоя у стены, смотрит в телефон.

– Идём, – бросает, не поднимая глаз.

Идём.

Кабинет УЗИ на втором этаже. Ева говорит что-то врачу – женщине средних лет с усталым лицом. Та кивает и поворачивается ко мне.

– Ложитесь на левый бок.

Ложусь, задираю футболку. Холодный гель на грудь – вздрагиваю.

– Терпите, – врачиха водит датчиком. – Сейчас посмотрим.

Ева стоит рядом, смотрит на экран. Близко. Я чувствую тепло её тела, слышу её дыхание. На экране что-то пульсирует. Моё сердце – бьётся, сокращается, гонит кровь.

– Структура в норме, – бормочет врачиха. – Клапаны работают нормально, фракция выброса хорошая... Патологий не вижу. Сердце здоровое.

– Спасибо, – говорит Ева. – Холтер поставим позже.

Встаю, вытираю гель салфеткой. Ева что-то записывает в карту.

– Так что со мной?

– Пока не знаю.

– Но сердце здоровое.

– Сердце – да. Но это не значит, что всё в порядке.

Она поднимает глаза, смотрит на меня.

– Есть варианты, – говорит. – Обсудим, когда будут все результаты.

– Ева.

– Доктор Волжанская.

– Ева, – повторяю упрямо, – что со мной?

– Я же сказала – пока не знаю. Может быть, паническая атака. Может – невралгия. Может, просто перенапряжение.

– Паническая атака? У меня?

– У спортсменов бывает. Стресс перед важным матчем из-за давления, ожиданий... Тело реагирует.

– Я не паникую.

– Все так говорят.

Она отворачивается и идёт к двери, я – следом. Коридор, лифт, снова коридор – всё молча. У двери в мою палату она останавливается.

– Холтер поставим вечером. Носишь сутки, потом снимаем. И не вздумай никуда сбегать.

– Слушаюсь, доктор.

– Не язви.

– Я не язвлю. Я подчиняюсь.

Она хмыкает, почти улыбается – но ловит себя и прячет улыбку.

– Отдыхай. Я зайду позже.

Разворачивается.

– Ева, – окликаю её.

Останавливается. Не оборачивается.

– Передавай привет мужу.

Молчит пару секунд – и уходит быстрым шагом, стуча каблуками по полу.

Захожу в палату, сажусь на кровать. Телефон вибрирует в кармане. Сообщение от Макса: «Пробил. Звони». Набираю.

– Алё, – Макс берёт сразу. – Ну что, хочешь услышать?

– Говори.

Он выдерживает паузу. Драматичную. Сука...

– Нет у неё никакого мужа, – говорит наконец.

– Чего?

– Того. Не замужем. Никогда не была. Я всё проверил – загсы, соцсети, общих знакомых нашёл. Она одна, Сафин. Соврала тебе. Вопрос – зачем?

Хороший вопрос.

– Сафин? Ты там живой?

– Живой.

– И чё будешь делать?

– Ничего.

– В смысле?

– Подожду. Пусть сама скажет.

– А если не скажет?

– Тогда спрошу.

Отключаюсь, откидываюсь на подушку и смотрю в потолок.

Мужа нет. Соврала. Что ж, Волжанская, это всё становится очень интересным.

И приглашаю в ещё одну крутую историю нашего моба Время лечит

Опасное влечение https://litnet.com/shrt/ma_6

Глава 9. Он остаётся моим.

Ева

Кабинет Сергея Борисовича слишком маленький для такого количества людей и такого количества напряжения.

Главврач сидит за столом, листая бумаги с видом человека, который вот-вот получит инфаркт от своих же пациентов. Виктор Семёнович – кардиолог, с седыми усами и вечно спокойным лицом – устроился в кресле у окна и разглядывает снимки на свет.

У стены напротив – двое мужчин в дорогих костюмах. Первый – крупный, седой, с лицом бульдога и тяжёлым взглядом. Лев Родионович Бобров, главный тренер «Легиона». Я узнала его по фотографиям в спортивных новостях. Он молчит, скрестив руки на груди, и хмурится, а взгляд у него такой, что легко может прожечь дыру в стене.

Второй – моложе, лет тридцать пять, подтянутый, в идеально сидящем костюме. Тёмные волосы уложены волосок к волоску, на запястье – часы, которые стоят примерно столько, сколько я получаю за год. Он сразу представился. Филипп Олегович Курган, менеджер клуба. И он единственный тут, кто улыбается. Но улыбка эта мне не нравится – слишком отполированная, слишком отрепетированная.

Мне сесть не предложили. Стою у двери, как провинившаяся школьница.

– Итак, – Сергей Борисович откладывает бумаги. – Ева Сергеевна, объясните мне, почему мой VIP-пациент, от которого зависит наш контракт с хоккейным клубом, до сих пор без диагноза?

– Потому что диагностика требует времени.

– Времени у нас нет, – вмешивается Филипп. Голос у него мягкий, вкрадчивый. – Финал через три дня. Команда нервничает. Спонсоры нервничают. Все нервничают.

– Это не мои проблемы, – выдаю я резче, чем хотелось.

Филипп приподнимает бровь. Тренер Бобров хмурится ещё сильнее, если такое вообще возможно.

– Ева Сергеевна, – Сергей Борисович трёт переносицу, – давайте без этого тона. Жжение в груди, потеря сознания... Это кардиология?

Все смотрят на Виктора Семёновича. Тот неторопливо откладывает снимки, снимает очки, протирает их платком. Никуда не торопится. И слава богу – хоть один нормальный человек в этом цирке.

– Я посмотрел результаты МРТ грудного отдела и ЭхоКГ, – говорит он наконец. – Сердце здоровое. Структура в норме, клапаны работают, фракция выброса отличная. Не вижу причин переводить пациента в кардиологию.

– То есть он может играть? – Филипп подаётся вперёд.

– Этого я не говорил. Я сказал, что не вижу никакой кардиологической патологии.

– Тогда в чём проблема?

– Проблема в том, – вмешиваюсь я, – что у пациента было жжение в груди перед потерей сознания. То, что сердце в норме, не даёт нам права игнорировать этот симптом.

– И что это тогда было? – Сергей Борисович повышает голос. – Человек потерял сознание! У него жгло в груди!

– Вероятнее всего, паническая атака, – отвечаю я. – Или межрёберная невралгия. Стресс перед важным матчем, физическое и эмоциональное перенапряжение. Тело реагирует соматически.

– Паническая атака? – Филипп усмехается. – У Сафина? Вы его видели вообще? Этот человек не знает, что такое паника.

– Все знают, что такое паника, – отвечаю ровно. – Даже те, кто думает, что не знает.

Филипп смотрит на меня с интересом. Не как на врача – как на женщину. Оценивающе, с лёгкой улыбкой. Мне хочется отвернуться, но я держу взгляд.

– Вероятнее всего, – повторяет мои слова главврач. – Мне нужна уверенность, а не вероятности!

– Тогда дайте мне провести холтеровское мониторирование. Сутки записи ЭКГ исключат пароксизмальные нарушения ритма, которые обычная кардиограмма могла не поймать.

– Ещё сутки?! – Сергей Борисович хватается за голову.

– Сутки – это неприемлемо, – качает головой Филипп. – Команде нужен капитан. Финал...

– Финал? – нервно дёргает меня. – Хотите, чтобы ваш капитан умер на льду? Хотите, чтобы клиника отвечала за недостаточное обследование? Хотите судебные иски и заголовки в прессе?

Повисает напряжённая тишина.

Тренер Бобров наконец открывает рот.

– Делайте что нужно, – говорит глухо, тяжело. – Сафин мне нужен живой. Финалы ещё будут.

Филипп поворачивается к нему, явно собираясь возразить, но Бобров смотрит на него так, что тот захлопывает рот.

Виктор Семёнович снова хмыкает в усы.