Современники и классики. Выпуск 3. Врата открыты всем входящим
- -
- 100%
- +
Юношам поручили разделать пятерых поросят. Свежайших, как уточнил хозяин этого места, который исключительно по доброте душевной и исключительно за десять сильных молодых рук разрешил мальчишкам работать у него за копейки. Но главное в этом – труд, как всегда, уточнял хозяин.
В комнате, где все шесть стен источали холод, на столах, составленных квадратом, лежали туши. Юноши, закатав рукава в засохшей крови, принялись за работу. А за работой у них всегда случались разговоры.
Глаза этого мальчика всегда были скрыты под соломенной шляпой.
– Интересно, как их звали?
Юноша небрежно вытер руки фартуком и закурил. Сигарета замелькала в полумраке почти огоньком надежды.
– Уверен, что никак. Уверен, что они безымянные.
Друг их поёжился и подтянул перчатки ещё выше.
– Мерзкая это работа, – высказался мальчик без рубашки, а был он без неё просто оттого, что ему было её жалко пачкать.
– Обычная это работа, где надо рукава закатать и молча трудиться.
Он протёр лоб, и шляпа заёрзала на его голове, словно ей там было неуютно.
– И что ж это за труд такой? Порой мне кажется, что вся молодость просто проплывает мимо, вся в белом и кружевном, на плоту с нагретыми от солнца досками, а я стою на берегу реки и провожаю её взглядом. А со мной на берегу только мёртвые свиньи, в чьих кишках я копаюсь со своими товарищами, зная, что каждый из них хоронит эту молодость.
Этот друг стоял босиком, и неважно, какая земля была у него под ногами. То ли пожухлая трава, то ли чьи-то кишки.
– Какое дело может быть до молодости, когда есть любовь. Заработать столько, чтобы купить себе такое огромное поле, и по ночам, в свете луны, бегать по нему, крепко держа за руку прекрасную девушку, с которой у вас будет самая страстная любовь и крепкая дружба.
Перчаточник ухмыльнулся:
– Ты поэтому на луну воешь?
Кишки прилипли к пяткам.
– Ничего я не вою. Я загадываю желание, когда звёзды падают.
По голой спине побежали мурашки.
– Как вы глупы. Молодость, любовь, надежды… Разобьёт это всё жизнь, проглотит вас с вашей детской наивностью и не подавится. А ведь мы уже давно не дети. Нет в ужасах никакой романтики, даже самой отчаянной. Века идут, а люди воюют, убивают и страдают.
Шляпа совсем утомилась и была готова упасть до самого подбородка.
– Что же ты нам теперь предлагаешь? Страдать, чтобы заранее быть готовыми к земным ужасам?
Мурашек стало больше.
– Нет. Предлагаю вам выстроить такой щит перед душой и сердцем, что ни одно страдание, каким бы оружием оно ни обладало, не смогло пробить его.
И сигарета кончилась.
– Все слова такие громкие. Я думаю, что жить надо в тишине. Вот сейчас отмоемся от этой мерзости и пойдём домой, в родные стены, и там каждый из нас ляжет и уставится в свой угол. И будет думать о его пути и о его странствиях. Но всё-таки есть бесконечное в конечном. Это любовь в людях.
День выдался знойным. Пятеро мальчиков брели по дороге к домам, и каждый из них знал, что все они свернут с неё. И свернут в разные стороны. Но пока у них были общие слова, свиньи и заходящая за горизонт звезда в небе, они шли рядом.
Цирк жизни
Сырая земля падала на мёртвое тело. Кто-то из толпы, что стояла вокруг могильной ямы, закрыл телу глаза и скрестил на нём руки. Когда в земляной холмик воткнули крест, неизвестный вышел из толпы и отправился к реке. Его окружал чей-то шёпот, а за спиной неизвестный нёс мешок, из которого капали слёзы.
В мешке плавала и плакала рыба. Она была старой и бледной, совсем как тело старика. Но в глазах её жил свет воспоминаний о прошедшей жизни. Дойдя до реки, неизвестный выпустил душу. Рыба примкнула к остальным, плавниками выцарапывая на камнях истории старика, чтобы их не забыть и чтобы глаза её не застыли и не утонули во мраке.
Ангел летать не умел. Он лишь глядел на звёзды и мечтал до них достать. Однажды ангел узнал о том, что друг его – предатель. Ангел отчаялся и пришёл на обрыв. Крылья были дырявыми после предательства. А сердце было ранено. Словно в нём сломали все кости. И сломали их некогда родные руки.
Боль говорила ангелу о звёздах. Те были пылью. Пылью тех, кто бросался с обрыва. Бросались из-за предательств.
Ангел тот был справедливым. Он смог взлететь над бездной и смог достать до звёзд. И тогда они посыпались с неба. Вокруг стало темно, но теперь пыль покинутых похоронила своих предателей. И теперь ангел летал, и крылья его зажили.
Кухня хранила взгляды и тишину. Она хранила двоих людей и их любовь. Любовь была будто из сказки. Люди эти танцевали и целовались, оставляя шипящий магнитофон и тлеющие окурки.
Они любили обсуждать бесконечность и горе.
Они скучали друг без друга так, что вместе с волками выли на Луну.
Они переплетали пальцы и прижимались губами ко лбу.
Они плакали вместе, а после пили подсоленное вино.
Они рассказывали друг другу секреты и спали на холодном полу.
Кухня хранила их, их любовь и их игры. А одна ей нравилась особенно. Двое зажигали спички и задували их, всегда загадывая одно и то же. И каждая спичка обещала им эту кухню и эту историю навсегда. Каждая спичка была их мольбой, которая сбывалась. Потому что спички эти, как и любовь, были из сказки.
В цирке клоун приложил палец к губам. Человечество словно застыло. Клоун указал на звёздное небо. Затем показал аквариум с рыбками. А в конце – фокус со спичками.
И всё человечество за век свой видело падающую звезду, прикасалось к чешуе рыб или чиркало спичкой.
Начало человеческой войны
Наше время.
Серые дома словно опустели. Птицы улетели с проводов и крыш. Они покинули свои гнёзда, оставив лёгкую печаль. Не было слышно даже чайника у соседа. На общем балконе остались окурки да отголоски чьих-то слёз. Вероятно, это дочка соседа вновь разбила себе сердце, а может, просто порезалась о ржавый гвоздь, хотя давно пора вбить его обратно. Или запретить детям ходить на этот балкон.
Но разве она ребёнок? Конечно, нет. Это в моих воспоминаниях она лишь маленький человек, который вечно смеётся и любит чистое синее небо. А теперь небо пасмурное, и смеха я её давно не слышал.
Вечность.
Пахло деревом и мамиными руками. На стене были нарисованы звёзды. Жаль только, что они не сверкали, как настоящие. Но я знал, что настоящие где-то рядом и что однажды я непременно дотянусь до них.
Наше время.
Трамвай вёз меня мимо грустных домов. Пустые улицы заполонялись безликими. Во рту вкус горьких сигарет и остывшего кофе, который хранился в банке из-под любимых маминых конфет. Хотелось вернуться домой, хотелось услышать соседский чайник и увидеть когда-то маленькую девочку. И всё ещё хотелось дотянуться до звёзд. Говорят, где-то там, далеко, война. Но я точно знаю, что это ложь. Война настолько близко, что страшно. В моей душе война, и она длится вечность. В ней нет своих и нет чужих, в ней нет огня и нет крови. Но она бесконечно глубоко что-то ранит. Ранит настоящее. Ранит мечты и ранит детство.
Вечность.
Я чувствую под ногами звезду. От неё исходит тепло. Здесь нет ни птиц, ни города, ни окурков, ни ржавых гвоздей. Где-то рядом я вижу маленькую соседскую девочку; наверно, она никогда не покидала эту звезду. А вот я давно покинул. Оставил её, когда огонь сжёг дотла звёзды на стене, когда огонь сжёг весь деревянный мирок, в котором навсегда остались мама и её колыбельные. Вдруг до меня донёсся её запах, и я, где-то на Земле, заплакал.
Наше время.
Я вернулся домой и нарисовал на стене звёзды. А ещё я вбил ржавый гвоздь на общем балконе и съездил на кладбище. Там ночью упала звезда, и я загадал, чтобы она прилетела ко мне, чтобы это была звезда моей вечности и моего времени.
А на следующее утро я услышал чайник соседа. И отчего-то заплакал.
Панцирь из душ
Небо было красным, словно звёзды истекали кровью. Из болота вылез туман. От него пахло пылью комет. Лес тьмой окутал мутное месиво, в котором дно было птичьими скелетами. Огромная черепаха была хранителем этого места. Её глаза двумя Лунами освещали кости деревьев.
Панцирь состоял из людских душ, чьи тела силуэтами плавали во мраке пучины. Разглядеть их лица, расслышать отголоски их последних слов было невозможно. Силуэты пропадали в безымянных углах памяти, а потом в этих углах вырастали могильные кресты.
Черепаха плавала меж останков незнакомых тел. Но порой она чувствовала родной запах, и тогда душу умершего она забирала чешуйкой груди, где внутри от боли билось её сердце.
Среди кровоточащего неба, голых ветвей с пустыми гнёздами и вечной тишины единственным спасителем от одиночества для хранительницы болота была смерть. Она приводила с собой силуэты, крепко держа их за руку, чтобы страх покинул их.
Смерть подводила людей к болоту, холодными губами целовала их и оставляла черепахе. Дно когтями костей впивалось в тела и тащило их к себе. Черепаха старалась запомнить каждую душу и на панцире, и в памяти. Она была мудрой, и в её глазах почти не осталось слёз.
Хранительница душ пыталась стать одним из скелетов в болоте, но утопиться не смогла.
Однажды смерть привела на болото силуэт, что оказался любимым черепахи. Она уже знала его душу и знала, что последние слёзы её прольются, когда силуэт этот задохнётся в месиве и станет частью дна.
Когда смерть исчезла, черепаха вышла из болота, оставив в нём свой панцирь, и сотни тысяч душ утонули вслед за телами.
Звёзды начали падать с неба. На дне болота воскресли птицы и запели. Лес начал ломаться, и голые трупы деревьев, как картонный домик, сложились над болотом. В последний миг своей жизни черепаха успела обнять свою любовь.
Птицы, что поднялись в небо со дна, взглянув вниз, увидели крест над болотом. Его выложил сам лес. Крест этот был в честь хранительницы болота и его душ.
Млечный Путь
Ветер нёс слова и воспоминания. Он нашёптывал на ухо секреты и рассказывал о прошлом. Земля под ногами была сухой и серой. Она была из людских перемолотых костей. Порой чьи-то невидимые руки хватали за ноги и тянули вниз. Но две бетонные коробки, что возвышались впереди, манили меня к себе. Их крыши задевали звёзды, а на этажах горел свет. Два дома были маяками. Маяками среди бесконечного простора, а может, среди всей жизни. На подоконниках вороны вили себе гнёзда, а мы рядом бросали окурки. Теперь птицы здесь пахнут нашими сигаретами и нашими душами.
Бетонные коробки встречали меня с тихой печалью, и он ждал меня там, между ними. За моей спиной, к самому Млечному Пути, рос мой дом. А за его спиной старой штукатуркой плакал дом его. Когда-то мы верили, что маяк у нас будет один и свет внутри него будет рождать наша любовь.
Но любовь умерла, птицы улетели из родных гнёзд, и коробки остались стоять друг напротив друга, храня у себя все наши слова и объятия.
Когда-то его глаза заменили мне вселенную, но оказалось, что глаза были стеклянными. Однажды они разбились вдребезги, и вселенная – вместе с ними.
Эта мёртвая земля и живые дома остались нашим секретом. Мы клялись себе и воронам, что об этом секрете будем молчать. Только вот я всегда клянусь со скрещёнными за спиной пальцами.
Мы оставили это место навсегда, когда сели в поезд. Тогда были и последняя клятва, и последние слова, и последние сигареты, и последние объятья, которые ломали наши кости. Но тогда же был и первый Млечный Путь, о котором он мне рассказал.
И теперь всегда последняя станция моего поезда – это Млечный Путь, который хранит в себе пылью и звёздами все мои истории, слёзы, окурки… А ещё он непременно хранит в себе клятвы, которые я всегда даю, но лишь скрестив пальцы в самой глубине моей души.
И если птицы пахнут сигаретами, значит, это наши птицы, и где-то есть их гнёзда, в которых они греют наш Млечный Путь.
Терновник одиночества
Крыши были далеко друг от друга. Они покрылись трещинами, которые наполнились иссохшими ягодами. Небо было вечно серым. В этом месте кто-то плакал и кричал, а изредка каркали вороны, что жили на старых ветках. Люди собирали осколки зеркал, чтобы взглянуть в свои глаза. Стекло кусочками бросали с облаков, словно пазл, который обитатели крыш ждали веками.
Меж крыш из самого скопления астероидов спускался терновый куст. Люди сходили с ума от могильных мелодий и собственного существования. Порой они резали ступни об осколки, но от этого они лишь чувствовали счастье. Обитатели не знали своих глаз, но знали листья куста.
Человек почти собрал пазл и приютил ворона, что выклевывал ягоды из бетона. Одинокий, он мечтал взять кого-то за руку. По ночам терновник пел колыбельные о том, что совсем рядом есть ещё крыши. Человек этим колыбельным верил. Он видел царапины на ступнях, чувствовал запах крыльев и всё гадал, какое отражение он увидит в собранном пазле.
Однажды проволока сковала крыши и связала их с терновым кустом. Были слышны карканье и шёпот листьев. Люди увидели других людей. Они взялись за руки и спаслись от одиночества, которое пожирало их временем. Вороны достали из трещин последние ягоды и улетели. А терновник вернулся к корням астероидов.
И с неба упали последние осколки. Глаза у людей были зелёные, как листья одиночества.
Торжество на том свете
Комнату освещали свечи. Воск от них стекал по стенам и рисовал узоры на старых обоях. Узоры превращались в лица стариков и детей, и все они ехидно улыбались. Но художница, жившая в комнате, их улыбок не боялась. В углах стояли кресла, которые по ночам превращались в портал. От портала исходил тусклый зелёный свет и запах луж. По ту сторону были иная жизнь и иные истории. Художница была там, жила там и умерла, а после возвращения начала новую картину.
Часы тикали, создавая мелодию, что звучала зловеще и магически. Стрелки шли в обратную сторону, и порой маятники танцевали. Танцевали так сильно, что задевали стариков и детей на обоях, и те сыпались на пол.
Художница пустой холст преобразила в янтарный алтарь. На нём демон в руках держал окровавленное сердце ребёнка, пока то медленно трепетало. Невеста стояла, прикусив губы, и фата её закрывала лицо. Дитя смерти стояло во фраке с букетом белых лилий и не сводило взгляда с прекрасной девушки и её заплаканных глаз.
Над ними была червоточина, а среди гостей ходила сама смерть. Художница писала, переносила воспоминания на холст, и время от времени слёзы смешивались с красками. Дитя было добрым и любило свою невесту. Они сжали вырванное из его груди сердце, а после кровавыми руками обхватили лица друг друга и поцеловались.
После церемонии у алтаря смерть обняла свою неродную дочь и пожелала ей самого настоящего счастья. Но невеста смерти не верила. Из белоснежного рукава выскользнуло лезвие и вошло прямо в спину неродной матери. Так свадьба стала похоронами.
А в жизни художницы, где вечно тикали часы, смерть забрала у неё самого важного человека. И это было ранением в спину, да таким, что железо разорвало саму душу и сердце. Когда художница оставила в земле любимого, она пришла в дом смерти. А дитя хозяйки дома полюбило ту, что пришла с клинком и болью. Она не хотела причинять эту боль никому, кроме смерти, но причинила.
Дитя ненавидело невесту, оно хотело забыть всё. Оно хотело не рождаться ребёнком смерти, не любить того, кто отдал своё сердце мёртвому, и оно не хотело возвращаться в мир с часами. Но жизнь распорядилась иначе, и дитя получило всё то, чего не хотело.
Вернувшись к надгробию матери, оно написало: «Ничто не возникает из ниоткуда». А после, идя по бесконечному городу, оно наткнулось на выставку картин и увидело там свою свадьбу.
Художница заметила человека, неподвижно замершего у её последней работы, и где-то в её груди кольнула игла. Она была из того же металла, что и клинок.
Странно было вспоминать незнакомца, с которым они когда-то держали одно сердце на двоих.
А часы всё тикали, и по ту сторону дьявол, что стоял у алтаря, услышал неизвестную ему мелодию. Теперь, когда он приносил на могилу смерти белые лилии, она звучала всегда.
Судьба лжецов
Под землёй было сыро, и тьма царствовала там. Гора трупов была посреди подвала. Блёклые глаза, изломанные пальцы и кровавое море, в котором прыгали и спали лягушки. Тела были разрезаны вдоль груди, там, где были души и где должны расти цветы.
Но среди всей этой горы не было ни одного цветка, потому лягушки голодали.
Некто убивал других, в мечтах надеясь собрать букет, но в людях он находил лишь органы и пустоту. Некто в детстве слышал рассказы о душах, которые цветами росли в других. А ещё в рассказах были бесконечный коридор и множество лягушек, что питались душами, а если лягушек не кормить, то они убьют тебя самого. Не из жестокости, а из долга перед теми, кто обещал им цветы.
Некто помнил старческие руки бабушки и вкус тёплого молока. Он помнил все её слова и пугающий шёпот, на который она переходила под самый конец своих историй. А ещё он помнил скелеты лягушек в банках, потому верил.
Всё детство некто выкапывал землянку и таскал в неё лягушек из болота. Когда вырос, он забрал у бабушки нож и всех людей вскрывал от груди до рёбер. Раз за разом он замирал и плакал, но не от отчаяния, а от страха перед обитателями землянки.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.