- -
- 100%
- +
© Елена Поливкина, 2026
ISBN 978-5-0070-5625-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
— Вот же гад… — Васька глядел на своё мутное отражение в речке и рукавом вытирал кровь из разбитого носа. Голова гудела. Спину жгло. А перед глазами всё ещё стоял Петрович…
— Значит, бабушка была права, значит, существуют они… черти, и один из них теперь здесь, у них в деревне… Васька перевёл взгляд на свою кошку, она лежала рядышком, еле дышала:
— Леюшка, моя, родненькая, — слёзы отчаяния душили, он наклонился и нежно погладил котейку. — Не оставляй меня, пожалуйста… — Кошка едва заметно повела ухом на его голос, но глаза не открыла. Она тихо захрипела. От этого звука Ваське стало так страшно, как не было даже там, у «чёрта» дома. Он быстро стянул с себя старую рубашку, завернул в неё кошку и бросился со всех ног домой.
Глава 1
Когда Егор Петрович переехал в деревню, он сразу привлёк всеобщее внимание. И Васькино тоже.
Собою Петрович был неказист, да чего там — страшноват. Роста немалого, грубый, будто не мамкой рождённый, а топором из коряжистого дуба вырубленный. Нос у него был крупный, мясистый, чуть свёрнутый набок — след старого перелома. Обветренное лицо обрамляла густая, жёсткая щетина с сильной проседью, которая росла как сорная трава.
Поселился Егор Петрович в брошенной избе за рекой, отшельником. К людям в разговоры не лез, да и сам особо приветлив не был. Нет, не из лихих был, просто сам по себе такой — всегда стороной.
До переезда работал водителем на скорой в городе. Застывшие в страхе лица, вой сирены, разрывающий ночную тишину, жуткий скрип старой каталки — всё это было его жизнью. Но в один из серых, пахнущих бензином и лекарствами дней он вдруг понял, что сил больше не осталось. Вот и принял решение спрятаться от этого кошмара в глухой деревушке, в надежде на покой и долгожданную тишину.
Но в деревне тайн нет, скоро все прознали, где он работал, а значит, будет за доктора! Однако Петрович наотрез отказывался лечить людей. Объяснял, объяснял — да куда там…
— Да шофёр я! Шо-фёр! — гремел он на всю улицу, отмахиваясь от очередного соседа. — Я только тормоз от газа отличить могу, носилки могу тащить, баллоны там… Ой, да идите вы все… в больницу!
Деревенские лишь понимающе переглядывались, кивали, но случись чего, снова бежали к его избе за рекой. И понять их было можно. Мужик он надёжный, основательный, крепкий. Вон, недавно, деда Митяя с почечной коликой в свой старенький УАЗик погрузил и в больницу отвёз. А в марте, когда дороги превратились в кашу из глины и талого снега, Петрович рванул в город с соседской девчушкой. Острый аппендицит. Вся деревня тогда молилась. Машина ревела, садилась на брюхо в колеях, но Петрович дотянул, успел.
Сколько бы он ни упрямился, ни хмурил густые брови, а в помощи никому не отказывал. Помогал, чем мог и как умел. Случай был — корова у соседей слегла, разродиться никак не могла. Два дня скотинка мучилась, стонала на весь двор. Позвали Петровича от безысходности: вдруг надумает чего? Он зашёл в хлев, снял фуфайку, засучил рукава. Ощупал ей всё брюхо, а потом залез рукой по локоть и одним точным, неуловимым движением перевернул телёнка внутри неё головой на выход. Родила бедняга сама через полчаса, и телёнок живой остался.
Вот так и прописался Егор Петрович на деревне.
С Васькой у Петровича сразу не задалось. Если остальные жители держали почтительную дистанцию и звали мужика только в крайнюю нужду, то пацан ходил за ним хвостом и всё время лез с разговорами. Петрович забор чинит — Васька из кустов следит. Петрович траву косит — Васька тут как тут, под ногами путается с вопросами: а где родился? Почему не женился? Зачем на отшибе поселился, от людей прячешься?
— Отвяжись, малой, — бурчал Петрович, не отвлекаясь от работы. — Язык не отсох ещё?
С Васькой на деревне мало кто общался, чуть ли не за юродивого считали, и всё благодаря его бабке. Характер у неё был не сахар, каждого встречного в грехах обвиняла, в каждом видела что-то дурное и бесовское. Оттого люди и обходили их дом стороной, кому хотелось быть облитыми помоями?..
Крепко Ваське доставалось от родной бабки… Однажды парнишка пристал к ней с вопросом, где его родичи. Бабка, недолго думая, рассказала, что горят они на костре, в адском пламени, потому как грехи их тяжелы и непростительны. Всё в картинки его тыкала на стене, да пугала и страшила. Когда-то давно, подрабатывая уборщицей в сельской школе, увидела бабка Агриппина в библиотеке большой художественный альбом, а там — репродукции картин «Страшного суда». Словно бес её попутал — утащила она эту книгу домой, повырезала понравившиеся ей сцены наказания грешников да развесила их по стенам избы.
Вот и рос Василёк среди страшных лиц с картинок, да с тяжкой думой о падении человечества. Обо всех соседях думал, и в каждом пытался рассмотреть грехи. Только одна душа пацана и любила — его кошка Лейка. Именем таким она обзавелась неспроста, как и хозяин, боялась всего на свете. Чуть резкий звук или тень какая — Лейка тут же лужицу оставляла. Кошка была под стать хозяину — неказистая, худенькая, словно состоящая из одних только тонких косточек. Породы обычной — подзаборной, серая в темную полоску, с большими, вечно испуганными жёлтыми глазами. Вроде ничего особенного, но для Васьки самая красивая. Его лучший друг. Единственный друг…
Петрович был для Васьки загадкой. Вот, поди разбери этих людей: глянешь на Петровича и вмиг забудешь, как тебя зовут, а люди к нему тянутся, за помощью идут. С уважением относятся, с пониманием. Сам то он к людям не ходит, помощи не просит, с мужиками не балагурит, в церкви не замечен… Дикий какой-то, странный… Стал Васька особо следить за отшельником. Заляжет в кустах ракитника за дорогой и наблюдает часами, пытаясь высмотреть в нелюдимом мужике хоть что-то плохое, бесовское. Бабка ведь говорила, что черти хитрые, они в доверие втираются. Вот Васька и ждал, когда Петрович пойдёт искушать соседей, до греха их доводить…
Но Петрович никуда не шёл. Он колол дрова, таскал воду, чинил покосившийся забор, строил курятник, и постоянно что-то ворчал себе под нос. Однажды Васька так увлёкся наблюдением, что зацепил ногой сухую ветку. Треск сломанной палки выдал его с головой. Петрович медленно опустил топор, посмотрел прямо в гущу ракитника тяжёлым, уставшим взглядом и.. ушёл в дом. Не накричал, не зарычал, не обматерил — просто ушёл…
Васька сгорал от любопытства. Осторожно, чтобы не шуметь, пацан перелез через хлипкий забор и подкрался к окнам. Словно точная копия за ним двигалась Лейка: она прижималась всем телом к самой земле, вытягивала шею, замирала, испуганно озираясь по сторонам. Если бы не Васька, она ни за что бы не полезла бы к этому страшному дому!
Петрович порядком уже устал от Васькиного «прицела». Уходя в дом, он надеялся, что и пацан к себе пойдёт, но нет! Тот решил прям в хату без мыла влезть! Из-за печи Егор Петрович смотрел, как Васька плющит нос о мутное стекло, а рядом с ним его подранок пушистый, уши прижав, тоже мордой тычется.
— Вот что ты будешь делать… — тяжело вздохнув, Петрович обвёл взглядом сени и наткнулся на половник в тазу. — Проучить тебя, что ли, чтоб в чужие окна не лазил?..
Под тазом, лавку укрывая, лежал старый тулуп, поеденный молью. Он Петровичу в довесок к дому достался. Мужик накинул на плечи тулуп мехом наружу, взял таз с половником и тихонько вышел из дома. Осторожно прячась за лапами ели, мужик подкрался к Ваське сбоку и, со всей дури, ударил половником в таз!
Грянул гром — будто пушка выстрелила! Васька от неожиданности подпрыгнул на месте, едва не выплюнув собственное сердце. Он резко обернулся и замер: в вечерних сумерках перед ним стояло косматое, покрытое мехом чудище, с огромным крюком! Бабкины картинки ожили прямо перед глазами.
— А-а-а-а! Черти! — истошно закричал пацан, теряя тапки на ходу. Он рванул через хлипкий забор, но зацепился штанами и кувыркнулся носом в землю! От этого грохота Лейка, орошая палисадник «чёрта», пулей влетела на Ваську и вцепилась всеми когтями в его пятую точку. Васька взвыл от боли, попытался было стряхнуть с себя обезумевшую кошку, но Лейка лихо проскакала по его спине, оставляя глубокие царапины.
Петрович никак не ожидал такого исхода. Увидев, весь этот балаган, он сам не на шутку перепугался. Отбросив таз и тулуп, бросился к мальчишке, чтобы помочь, отцепить кошку, осмотреть раны… Но куда там! Вскочив на ноги с диким воплем, пацан вместе с Лейкой рванул прочь со двора так, что только пятки сверкали в сумерках. Петрович замер посреди двора, тяжело дыша. На плечи обрушилось оцепенение. От этого адского грохота и воплей в деревне поднялся переполох: завыли собаки, в окнах зажёгся свет. Соседи гурьбой бежали спросить, что случилось, что за грохот такой жуткий, на ночь глядя? Петрович стоял ни жив ни мёртв, раздражённо пиная дурацкий тулуп. Ему было нестерпимо стыдно.
Всю ночь мужик ворочался на жёсткой кровати, коря себя за глупую шутку и гадая, как там теперь этот нелепый пацанёнок со своей вечно трясущейся кошкой.
Глава 2
Василий поражение переживал тяжело, ноги не слушались, руки тряслись, и неожиданно проявилось заикание. Несмотря на худое состояние, Ваську больше всего беспокоила Лейка, она вообще не вставала. Он не отходил от неё, всё гладил и гладил, всё баюкал и баюкал, а по щекам катились горькие слёзы. Молился Васька неистово, чтобы Боженька не забирал у него единственную родственную душу.
Тошно было и Петровичу. Трясясь в автобусе по разбитой колее, он всё думал и думал о том, что шибко перегнул палку. И деревню всю перебаламутил, волком на него смотрят:
— Эх, нехорошо вышло. Не по-людски.
Доехав до города, Егор Петрович купил запчасти для мотора своего «козлика», килограмм гвоздей — забор-то Васька разворотил, и уже хотел ехать домой, как увидел зоомагазин. Вспомнил о плохом состоянии Васькиной кошки. Недолго думая, прикупил кошачьи игрушки, лежанку, какое-то успокоительное для животных — доверился совету продавца. По дороге домой, всё думал, как встретит его Васька, пустят ли его…
Долго стоять на пороге «воспитанника» Петрович не стал. Постучал и без приглашения тут же вошёл. От этого бесцеремонного вторжения Васька тонко взвизгнул и, точно затравленный зверёк, в мгновение ока юркнул под кровать. Бабки дома не было.
— Василий! Не бойся меня, вылезай, я с миром пришёл.
Васька выл, так жалобно и тихо, что у Петровича мороз по коже пробежал.
— Вылезай давай, не бойся — Петрович медленно стал опускаться на колени, чтобы заглянуть под кровать. — Вась, прекрати, я помочь хочу. Ну, прости ты меня, перегнул палку, сознаюсь.
Васька медленно повернул голову в его сторону. Взгляд его был таким запуганным, что Петровичу враз перекрыли кислород. Расстегнув ворот рубашки, он судорожно сглотнул:
— Я помочь хочу, — прохрипел он. — Вон, кошке лекарство привёз. Игрушки там, всякие, хрен его знает. Вась, ну прости дурака, разозлил ты меня, а я и повёлся… Дай помочь, если не тебе, так хоть Лейке.
— А не п-п-прибьёшь? — прошептал Васька.
— …Не дури…
— Ты же… ты же вон как орал! Крюком махал! И гром вызывал! — Васька всё ещё не вылезал, но его глаза, блестевшие в темноте подкроватья, теперь светились робким, наивным любопытством.
— Да какой там гром, Васятка… Таз обычный, да половник, — мужик тяжело вздохнул, — человек я, Вась. В церковь да, не хожу. Грехи у меня есть, признаюсь, но не чёрт я, Вась. Просто человек, как и все здесь, — Петрович стал неуклюже подниматься с колен. — Где кошка, показывай.
Васька из-под кровати махнул рукой в сторону закутка за спаленкой и начал осторожно, по-пластунски, выбираться из укрытия, не сводя глаз с огромных сапог гостя.
Кошка была плоха. Она лежала тряпичным комочком, и только редкое вздрагивание боков выдавало в ней жизнь. Петрович хотел было аккуратно её поднять, переложить на чистую лежанку, что принёс с собой, но посмотрел на грязную, зловонную тряпку под ней и замер. Руки его дрогнули.
— Ты кормишь её? — выдохнул Петрович.
— Ага, супом кормил… пытался, не ест она. — Васька шмыгнул носом, стоя в стороне и вжимая голову в плечи.
— Водой с картошкой, что бабка твоя готовит?
— Да, а-а-а больше нет ничего — слегка заикаясь, ответил Василий.
— Да не дёргайся… Вот, — Петрович выудил из глубокого кармана мятые купюры и вложил их в безвольную ладонь пацана. — Дуй в магазин. Купи консерву рыбную, самую дорогую, и себе чего к чаю присмотри. Всё лучше, чем та баланда, что бабка твоя варит. И хлеба захвати, свежего. А потом пулей ко мне.
— К-к-куда? — поперхнулся Васька, глядя на деньги так, словно они могли укусить.
— Ко мне, в хату. Будем вас на ноги ставить, горемычных, — Петрович говорил ворчливо, скрывая подступившее беспокойство. Сорвав выцветшее покрывало с Васькиной кровати, он опустился на корточки и бережно обернул умирающую кошку в ветхую ткань. Прижав к груди этот хрупкий свёрток, зашагал к выходу. На пороге обернулся:
— Ну? Чего замер? Мотор заводи, пока магазин не закрыли!
Васька сорвался с места, едва не сбив Петровича в дверях. Он бежал по улице, сжимая в кулаке деньги, и впервые за долгое время в его груди разливалось странное, горячее чувство — надежда.
Глава 3
Дома у Петровича царил суровый мужской порядок: чистенько, аккуратно, без «финтифлюшек» — согласно холостяцкому быту. Помня о кошке, Петрович действовал быстро и сосредоточенно. Бережно, влажным полотенцем обтёр исхудавшее тельце, уложил в тёплую новую лежанку и прикрыл сверху своей старой ветровкой — та ещё хранила запах табака и костра. Растопив печь, Петрович перенёс конструкцию с кошкой на лавку у печи, трясло её сильно.
— Не бойся, мала́я, не бойся… — приговаривал он, и голос его, обычно грубый, теперь звучал мягко, как шуршание камыша. — И прости ты меня, дурака. Довёл вот тебя… Доигрался… Прости…
Он то и дело поглядывал в темнеющее окно. Где только застрял этот балбес? Сердце нет-нет, да и ёкало: а ну как Агриппина перехватила? Старательно отгоняя тревогу, Петрович зачерпнул ковшом ледяной воды из ведра. Пить сама Лейка не могла, только бессильно лизнула край металла. Тогда он обмакнул кончик полотенца в воду и по капле выдавил влагу ей в пасть. Кошка с трудом сглотнула. Её помутневшие глаза на мгновение прояснились, и Егор уловил нотки благодарности.
— Не за что меня благодарить, мала́я, скотина я. Вон до чего тебя довёл. Ты потерпи, потерпи немного. Сейчас хозяин твой вернётся, надеюсь, еду принесёт. А то вон одни кости от тебя остались.
Спустя минут двадцать из-за вековой ели, что охраняла дом Петровича, выскочил взъерошенный Васька. У самого порога он остановился. На миг отчаянно захотелось бросить пакет прямо тут и бежать. Однако страх за Лейку победил, и Василий, зажмурившись, решительно шагнул в сени.
— Я принёс! Я принёс — оглушил весь дом Васька.
Из-за угла, на ходу вытирая руки о передник, стремительно вылетел Петрович. Он хотел подхватить тяжёлый пакет, но Васька, не ожидавший такой прыти, вскрикнул, обмяк и ретировался пятой точкой на пол, закрываясь руками. Наступила неловкая тишина. Петрович замер, глядя на сжавшегося в комок пацана.
— Да что ж ты… — Егор Петрович осёкся, и голос его прозвучал непривычно глухо. — Вась, да не ударю я тебя. Помочь хочу — он осторожно протянул руку парню, — давай, вставай, нечего пол подметать, штаны последние протрёшь.
Васька осторожно приоткрыл один глаз. Увидев странную, неуклюжую заботу в глазах соседа, медленно, по-стариковски кряхтя, начал подниматься, крепко прижимая к груди заветный пакет с продуктами.
— Баба Дуся сказала, что консервы — это яд. Она сегодня куру забила, обрезки дала. Сказала, отварить надо и меленько нарубать. Сказала, что кура полезная, а консервы нет — захлёбывался словами Васька, протягивая хозяину свёрток.
— Так-то оно так — протянул Петрович, — только кошка то сейчас голодная. Ладно, Васёк, ты молодец, всё правильно сделал!
Сердце в груди пропустило удар, а потом заколотилось часто-часто. Никогда он не слышал такого в свой адрес. Всю жизнь его только шпыняли, затрещины отвешивали да дураком кликали. А тут — «молодец», «правильно сделал» … На его замурзанном лице, вопреки всем страхам, медленно, начала расползаться нелепая, широкая и совершенно счастливая улыбка. Даже глаза засветились, как два светлячка в ночи.
— Ну, чего застыл, помощник? — Петрович легонько подтолкнул его к печи, — ставь ковшик, будем твою куру варить. Лейка ждать не может! А я пока посмотрю, что у меня уже есть.
С этими словами Петрович залез в холодильник и нашёл кусочек отварного мяса.
— То, что нужно, — одобрительно кивнув, Петрович достал из пакета хлеб, отрезал ломоть, на него положил кус мяса, и протянул Ваське, который уже поставил котелок с потрохами в печь.
— Это мне? — изумился пацан, глядя на бутерброд так, словно Петрович протягивал ему заморское сокровище. Дома он ел тайком, забившись в угол, чтобы бабка Агриппина не видала. Она вечно ворчала, что дюже он противно хлебает, чавкает и вообще — «переводит добро». Вот и старался Васька не попадаться ей на глаза, глотал куски почти не жуя, лишь бы бабушка не злилась.
— Тебе, — буркнул Петрович, заметив дикое недоверие в глазах парня, — ешь, давай, в этом доме никто голодать не будет. Солью посыпь — так вкуснее.
Петрович сразу отвернулся к печке, делая вид, что очень занят помешиванием потрохов в котелке. Васька взял бутерброд дрожащими руками. Запах свежего ржаного хлеба и отварного мяса ударили в нос, живот предательски заурчал. Он осторожно откусил, медленно прожевал и исподлобья покосился на хозяина. Петрович продолжал копошился у печи, будто ничего особенного не происходило. И страх, всё это время державший Ваську за горло, потерял силу. Впервые за долгое время он ел спокойно — без окрика, без брезгливого взгляда, без тяжёлого упрёка за каждый съеденный кусок.
Маленький кусочек мяса Петрович начал меленько, почти в фарш, рубить ножом. Развёл водичкой, превращая в мягкую кашицу, взял чайную ложку и пошёл к лежанке. Васька, едва не подавившись, метнулся следом, затаив дыхание.
— Будем кормить, — прошептал Петрович. Кончиком ложки он зачерпнул мясную жижицу и бережно приоткрыл Лейке пасть. Капля исчезла внутри, кошка слабо, но уверенно сглотнула.
— Видишь, Василий, вот так и будем выхаживать. Следи, чтобы свет ей в глаза не бил, корми аккуратно, по капелькам, про лекарство не забывай. И самое главное, разговаривай с ней. Ласково! Она будет слушать и знать, что нужна тебе, что любишь её, потому и останется с тобой… Бог даст…
Последние слова Петрович еле прошептал, и в избе повисла звенящая тишина. Васька смотрел то на Лейку, то на огромные, узловатые руки Петровича, которые на его глазах творили настоящее чудо.
— Я буду, дядь Егор, — голос Васьки дрогнул, стал чистым и серьёзным. — Я буду с ней разговаривать. Про всё-всё расскажу.
Петрович похлопал его по плечу и почувствовал, как парнишка растерянно дрогнул всем телом, будто не знал, чего ждать от чужого прикосновения.
— Ты вот что, Василий… — Петрович замялся, — ты у меня оставайся. На время. Гроза вон заходит, да и Лейку таскать по дождю не дело. Я тебе на лавке у печки постелю, там кости погреешь.
Васька поднял на него глаза, в которых отражалось пламя из открытой дверцы печи. Он молчал, боясь даже кивнуть, чтобы это видение — тёплая изба, запах вкусного мяса и этот большой, надёжный человек — не рассыпалось в прах.
— А ба?.. — наконец прошептал он.
— С бабушкой твоей я сам потолкую, — отрезал Петрович и добавил уже мягче: — Ешь, давай. Остынет всё.
Глава 4
Петрович до всей этой истории с Агриппиной Николаевной особо не пересекался — нужды не было. Знал только, что характер у неё не сахар, за словом в карман не полезет. Вся деревня её сторонилась, а молодухи пугали ребятишек, называя бабой Ягой. С соседями она не дружила — воевала.
Внука она воспитывала сурово. За малейшую провинность ставила на колени перед образами и заставляла часами читать молитвы. К работе не подпускала:
— Да что может-то это безрукое отродье?
Если бы не соцработники да батюшка, Васька неучем бы остался. Школа пошла на пользу им обоим. Васька открыл для себя новый мир — шумный, живой, где можно было перевести дух. А бабка стала реже видеть внука…
Первое столкновение Петровича с Агриппиной Николаевной произошло неожиданно, дней через пять после того, как Василий у него «прописался». Агриппина вошла без стука — дверь под её рукой не открылась, словно испуганно распахнулась сама. Оглядывая подслеповатыми глазами убранство комнаты, наткнулась на Петровича с Васькой за столом, завтракали.
— Вот ты где, черти тебя дери! А, ну живо домой! Я что должна по всей деревне тебя искать? — с этими словами шустро подошла к Ваське и отвесила мощный подзатыльник, а потом схватила за ухо.
— Вставай, давай, сейчас ты у меня получишь!
Васька от такого приветствия побелел весь, закашлялся, подавившись кашей, обмяк, того и гляди, сейчас в обморок грохнется.
— Иди дрова руби, на чём я готовить должна? Ты-то жрёшь тут сидишь, дьявольское отродье! — гремела старуха. — Пригрела змею на груди, только беды от тебя, полудурок!
— Ты, Николавна, — Петрович встал, — тут не командуй, не в своём доме!
— Тебя не спросила, сволота приблудная, учить меня вздумал? — И замахнулась уже на Петровича, но тот руку перехватил и решительно развернул бабку к выходу.
— Ах, вы окаянные! На старуху руку подняли, Бог то всё видит! Вспомнишь меня на Страшном суде, погань мерзкая! Ох, как вспомнишь! — она пыталась вырваться, цеплялась за дверные косяки, но против здорового мужика не попрёшь.
— Выродки проклятые! Чтобы вам пусто было!
— Иди уже! — захлопнул за ней дверь Петрович. Прислонился к косяку и поднёс руку к груди, как бы успокаивая своё сердце. В хате воцарилась звенящая, пыльная тишина, какая бывает только после внезапно стихшего урагана. Не ожидал он такой злой силищи от хрупкой старухи. Да уж, утро сегодня недоброе…
Бабка какое-то время посыпала проклятиями и его и Василия из-за двери, но ушла-таки. Всё это время Васька сидел, ни жив, ни мёртв, по его щекам молча, катились слёзы. Егор Петрович подошёл к парню и тихо положил руку ему на плечо.
— Так… Хватит сопли наматывать! — Петрович придвинулся к столу — ешь, давай, каша стынет. Подлил Ваське чаю и пододвинул к нему блюдце с сушками.
— А… — пацан поднял заплаканную моську на хозяина дома.
— Ешь! — пресёк Петрович, облокотившись на стол — …вместе пойдём, нарубим дров. Она хоть и язва, но старая уже, сил нет. Помочь надо. — Петрович раздражённо постучал пальцами по столу и решительно поднялся.
После завтрака Васька тщательно перемыл посуду, насухо вытер тарелки полотенцем и аккуратно расставил их на полке — как учил Егор Петрович. Едва дыша, поднял умоляющие глаза на хозяина дома.
— Надо, Вась. Собрался? Пойдём тогда.
— Дядь Егор… а можно я… — Васька мялся, не зная, как попросить — можно я помолюсь?
Петрович застыл на пороге, медленно повернулся к парню.
— Вась… Тебе не нужно моё разрешение, только вот, нет у меня икон, прости… — виновато развёл руками Егор.
— Это ничего, я сам — с этими словами Василий присел около своей кошки на колени. Погладил её между ушей и тихонечко стал напевать:
Господь — свет мой и спасение мое: кого мне бояться?
Господь — крепость жизни моей: кого мне страшиться?..
Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтобы пожрать плоть мою, то они сами преткнуться и падут…1
Петрович стоял в дверях, сжимая в руке топорище, и слушал. Голос Васьки, обычно сбивчивый и испуганный, сейчас лился ровно, обретая неожиданную глубину. В лучах июньского солнца Васька казался совсем прозрачным… Глядя на его вздрагивающие плечи, Петрович, сам того не замечая, обратился к Богу — не словами, а всем своим изношенным сердцем.