Литературные круассаны доктора Лены. Книга-утешение о силе, любви и надежде

Писать истории – это как печь круассаны. Ты долго готовишься, откладываешь, но идея не покидает твою голову. Она словно зреет, как тесто, и в один прекрасный момент рождается. И ты больше не имеешь к ней отношения. Никакого. Она родилась и зависла в пространстве, а ты идешь дальше. Если мне случается вдруг, через время, перечитать какой-нибудь из моих «литературных круассанов», я даже поверить не могу, что я это написала. Так удивительно становится, что я приложила руку к этим совершенно самостоятельным строкам. Не потому, что они какие-то особенные, талантливые или прекрасные, а просто потому, что их раньше не было, а теперь они есть и сложились в ожившую историю. Как картина из пазла издалека выглядит цельным произведением, так и здесь – буквы, слова, точки и запятые рождают смыслы, выводы, воспоминания, оживляя тех, кто остался в сердце навсегда.

Однажды, будучи в декретном отпуске, я узнала про литературный конкурс среди молодых мам на одном из сайтов. Ничего особенно. Пришли свой рассказ и жди реакции.

Я не знала, о чем написать. Белый лист в голове. Но он написался. Мой первый «литературный круассан» – история про мальчика, который рисовал настроение. И да, в этой истории было много меня, в том числе упоминалась и моя профессия, онколог, ведь это то, что являлось моей страстью. В декрете я скучала по работе и готовилась к ней вернуться. Тот рассказ занял первое место, и мне подарили приз – красивую записную книжку с вышитым золотом замысловатым узором.

Я не умею придумывать истории. Они все реальные, даже имена героев сохранены. С некоторыми из них мне удалось обсудить возможность их упоминания и получить согласие.

С некоторыми, ушедшими раньше, не удалось договориться, но я почему-то уверена, что они не стали бы возражать. Но я, конечно, сменила им имена и некоторые обстоятельства.

Я бы так хотела уметь сочинять, но увы. Хотя я все же нашла свою суперсилу.

Я умею быть благодарной и делать выводы. Поэтому, наверное, эти литературные этюды – отражение моей хрупкой душевной организации, которую воспитывали, учили, дополняли и дополняют мои главные герои. Мои Конкистадоры.

Когда мне пришла в голову идея вести познавательный блог онколога для пациентов в одной из популярных соцсетей, я резво приступила заполнять ленту полезной информацией. Я писала «онколикбезы» и разъясняла важные моменты, чего так не хватает нашим подопечным. Про побочные эффекты, про странные законы онкологии и терминологию. Но вдруг мне стало страшно. Это же так грустно – все время читать про рак, про болезнь, которая подарила столько страданий. И я решила разбавить их «литературными круассанами».

Я отчетливо представляла, как пациент или пациентка наливает себе чашечку кофе, добавляет из молочника сливки, которые расходятся красивыми витками, меняя цвет, осветляя, разбавляя радостью черный напиток. Берет в руки чашку и долго смотрит на клубы дымка, словно силится вдохнуть весь пряно-горький аромат этого замечательного субботнего утра. Перед ним или ней планшет или телефон. Он или она открывает текст «литературного круассана», глубоко, в предвкушении, вдыхает, поднимая плечи, и погружается в чтение. Некоторые истории кажутся слишком грустными, иногда мелодраматичными, возможно даже вызывают слезы, но оставляют послевкусие.

Эти маленькие кусочки жизни: эмоции, воспоминания, победы, поражения способны успокоить, подбодрить, дать возможность лучше узнать самого себя. Непростые истории помогут осознать собственное счастье, напомнят, как прекрасна и удивительна жизнь, не обесценивая пройденный путь и случившиеся невзгоды. А еще от этих «круассанов» не полнеют, что особенно приятно.

Возможно, кому-то эта книга покажется слишком личной, но у меня не было задачи удариться в вязкие воспоминания, лишь проявить то, почему я стала именно таким врачом, что за всей моей хрупкостью и уязвимостью есть много силы и смелости, которая иногда мне очень мешала и даже вредила, но ни одной минуты за все 23 года практики я не пожалела, что избрала эту дорогу. Однажды засомневавшись в желании стать онкологом, я зашла в храм, и мимо проходящий священник спросил меня, почему я плачу и не хочу ли я поговорить. И оказался это Владыка Лонгин. У него нашелся час времени для меня и слова поддержки, что сомневаться и искать – это нормально. Мы пили чай с черешневым вареньем в его кабинете с большими кожаными креслами и книгами, говорили, он вспоминал свои метания в отрочестве и сказал: «Если Господь привел тебя на этот путь и столкнул с этими людьми, значит все не случайно. Доверься ему. Это и есть твоя дорога!».

И я ступила на эти скрипучие половицы онкологического диспансера поступью растерянной Фике, я шла сквозь груды боли и страданий, книг и статей, толкаясь в толпе более продвинутых и умных, цепких и тщеславных коллег, ища свою дорогу. И всегда ощущала над собой бережное крыло ангела-хранителя, который успокаивал и шептал: «Ты справишься, пройдет, все так и должно быть, иди вперед, я – рядом».

Выбор

Я мечтала стать артисткой. Потом учителем. И писателем, конечно. Но это никак не укладывалось в схемы моих родителей, которые закончили педагогический институт в городе Измаиле. Я не очень вписывалась в их схему старшей из трех дочерей. Смешливая, излишне эмоциональная, непослушная авантюристка. Но отказаться от плана вырастить из меня приличного человека они не могли. Поэтому, когда я, растерянная, пришла к маме, филологу, с сочинением «кем я хочу стать» и высказала все свои идеи на этот счет, мама поняла, что надо действовать. Никакой демократии и свободы выбора. Мама подсунула мне статью из «Комсомолки» про каких-то замечательных хирургов, спасших жизнь человеку. Я вдохновилась и спросила: «А что нужно делать, чтобы стать врачом?». Мама выдохнула, удивилась, наверняка, что бой был выигран так легко. «Хорошо учиться, доченька! Напирать на биологию, химию и русский язык». И я начала напирать.

В следующий раз вопрос «так кем я хочу стать?» я задала себе на третьем курсе медицинского факультета университета. Стандартный кризис «третьего курса» студента-медика. Я тогда очень увлекалась хоровой музыкой, открыла в себе голос, страшно злилась на папу, который воспротивился маминому желанию отдать меня в музыкалку, ибо не обнаруживал во мне таланта или хотя бы музыкального слуха. Да, он ошибся. Слух и голос у меня были. А музыкального образования мне не хватает всю жизнь. За это расплатились мои дети, закрыв мой гештальт своими гитарой и флейтой. Но тогда, на третьем курсе я возомнила из себя певицу и подала документы в музучилище на классический вокал. Да, вот так дерзко, не обучаясь сольфеджио, не владея музыкальным инструментом. И у меня все отлично получалось, пока мне не сказали, что надо подавать документы, ибо все прослушивания я прошла. Подавать документы? Это же значит забрать их из медицинского! Закрыть навсегда эту страницу. И что же? Я больше не надену белый халат, никогда не войду в палату к больному? Не стану тем, кто помогает людям? Я снова обратилась к маме. Призналась ей, что тайно пыталась поступить в музучилище, что подумываю бросить медицину.

До сих пор благодарю мою мудрую маму за ее слова: «Решать тебе, доченька, только ты знаешь, что для тебя лучше, и какая твоя судьба. Выбери то, без чего ты не сможешь жить».

И я шла от телеграфа в то пустынное летнее воскресенье – домашнего телефона у меня не было, поэтому родителям в Измаил я звонила с центрального телеграфа. Я шла по парку, вдоль речки, пока не села на лавочку, замерев. И все думала, думала. Меня манила музыка, я была влюблена в свой голос, но я уже почувствовала, что такое мир врача, встретила потрясающих докторов, я восхищалась ими, той жертвенностью, тем рвением и горячностью, которую они вкладывали в свою работу. Мне нравилось быть причастной к этому. Я не понимала до конца, что я выбираю, какой будет мой путь, с какими трудностями я столкнусь, чему научит меня моя специальность, сколько шишек я набью, прежде чем почувствую уверенность в своих силах, и признаюсь себе, что я на своем месте. Но тогда я твердо и самостоятельно, возможно, впервые, сделала выбор, который определил мою жизнь. Музыка навсегда осталась частью меня, я жарко люблю ее, как слушатель, и я ей очень благодарна за людей, которые мне встретились благодаря ей, за силы, которые она мне дает, когда я выгораю или устаю от врачевания. Но я врач, и это навсегда.

Дунай в моей крови, и как я научилась мечтать

Самое прекрасное время из детства, которое я вспоминаю в мельчайших деталях, это лето в одиночестве. Измаил. Мне 13 лет, я лежу на раскладушке с тарелкой винограда на пузе. Он горячий, потому что я только сорвала его и окатила водой из-под крана. Ягоды круглые, светло-зеленые. Надкусываю, и упругая кожица лопается, а потом я пальчиками снимаю ее, оставляя сладкую рыхлую мякоть, сплевываю косточки на блюдце. И мне совершенно не лень это проделывать с каждой виноградиной. Мне так вкуснее.

Старые лохматые виноградные лозы сплелись над моей головой в беседку. Сквозь широкие мясистые листья солнце рисует узоры на брусчатке двора, который утром и вечером мы обязательно сбрызгивали водой для прохлады и чистоты. Так хотела мама.

Полдень. Солнце играет лучами с нашим лохматым и смешным псом, он виляет хвостом, но ленится бегать за лучиками и только иногда вскидывает лапу. Пес тяжело дышит, высунув язык, рядом полная миска воды, которую он за день расплескивает, купая в ней морду. Солнечные зайчики бегают по мне и по белому столу у летней кухни, где мы всегда ужинаем всей семьей летними вечерами.

На день мне всегда давали задания: собрать виноградные листья на долму и вишню с дерева на вареники, вынуть из ягод косточки, засыпать их сахаром, чтобы пустили сок, набить абрикосовых косточек, которыми мама фаршировала мясистые абрикосы с базара и варила из них удивительно вкусное варенье, подмести двор или сходить в магазин со списком продуктов. Я это делала быстро: либо в начале дня, либо оставляла на вечер, к приходу мамы, потому что большая часть летнего времени на каникулах принадлежала мне. Я включала кассету с любимой музыкой и танцевала во дворе, где никто меня не видел, и была самой собой – скидывала шлепки и танцевала под песни итальянской эстрады 80-х.

Большую часть дня я обычно читала очередную книгу из списка литературы на лето. Если честно, я читала все подряд, не только обязательные классические произведения. Рекомендации мамы, одноклассниц, библиотечные находки. Это было настолько упоительно, что мне стоило всегда огромных усилий отодрать себя от книги к приходу мамы с сестрами из детского сада.

Момент погружения в книгу у меня сложился еще тогда и неизменен по сей день. Трудно вначале: я вползаю, втискиваюсь, как в узкое бутылочное горлышко, в произведение. Бесконечно отвлекаюсь, теряю мысль, скучаю, перечитываю одну и ту же строчку, но нельзя сдаваться, потому что в один прекрасный момент что-то щелкает, ты летишь в кроличью нору, не понимая, что тебя ждет, но обратного пути нет, и ты отдаешься потоку, не замечаешь, как пролетает день за книгой, трудно прерваться, это мука. Ты живешь весь день в произведении, проигрываешь сюжеты, представляешь главных героев, мысленно достраиваешь историю или пытаешься предсказать, что будет дальше. Она влияет на твое настроение, поведение. И ты не можешь дождаться вечера, чтобы под одеялом с фонариком читать, пока не засекут. Наступает утро, мама отводит сестер в детский сад, дает мне задания на день. Папа, как всегда, в рейсе. Мы с книгой наедине, вот оно – счастье!

Иногда я садилась на велосипед и ехала к Дунаю. Устраивалась либо на лавке в тени огромного платана или ели, коих много росло на набережной, либо на теплом причале вечером, когда уже все лодки и катера устало засыпали. Закат постепенно таял на румынской стороне, и отроги Карпат голубыми треугольными зубцами погружались в вечернюю дымку. Помню однажды, как сидела на горячем понтоне, открыв низкие причальные дверцы из рабицы, передо мной быстрыми мутными водами тек Дунай, большой, глубокий. Я была погружена в очередной приключенческий роман настолько глубоко, что не заметила, как тихо катер почти причалил прямо к моей дверце. Чей-то низкий голос заставил меня очнуться: «Не меня ли ты ждешь, Ассоль?» – сказал моряк и громко расхохотался, очень довольный своей шуткой. Я так испугалась, что кубарем откатилась назад, ибо сидела, сложив ноги по-турецки. Я вскочила и, теряя шлепки, побежала к своему велосипеду, быстро прицепила книгу к багажнику, и умчала с причала. Я так быстро неслась домой тогда, что чуть не попала под грузовик, выехав на встречку, когда огибала большую лужу. Дома я не могла никак прийти в себя после всех этих событий, которые меня страшно напугали. Но самое удивительное, я понимала, что все еще находилась во власти зловещих приключений той книги – я словно была ее персонажем, которого загнали в угол.

Присутствие людей отвлекало и смущало меня, поэтому больше всего я любила читать дома, наедине с книгой. Именно тогда я научилась мечтать. Рисовать себе картинки, которые, если оглянуться на много лет назад, сейчас сбываются и порой даже лучшим образом, чем я могла тогда вообразить.

Правильно говорят: надо уметь мечтать дерзко, в деталях, искренне и истово веря в себя и мечту! Сейчас я понимаю, что раньше боялась мечтать о том, что сейчас сбылось и сбывается.

И это счастье – осознавать, что мечта сбылась, но оно, увы, быстротечно. Вы можете быть смелыми и счастливыми, только позвольте себе мечтать! Исполнение мечты – это как раз та самая интересная часть книги, которая увлекает, и ты не замечаешь, как пролетает день, месяц, год. Но книга заканчивается. Мечта исполняется. И становится немножко грустно. Но это не конец! Есть сладостное послевкусие… А потом рождаются новые мечты, и ты снова в игре, стремишься ее исполнить!

Моей мечтой было написать эту книгу. Я так долго боялась. Задавала себе вопросы: зачем это, кому это интересно, разве кто-то захочет читать чьи-то воспоминания, погружаться в историю совершенно обычного человека, который просто любит свое дело и пациентов, помнит о них и захотел записать их истории. Поэтому, для начала, я решила вам рассказать о себе. Как так случилось, что девочка, родившаяся «на краю земли», как мы тогда считали, в далеких бессарабских степях, выросшая на берегу Дуная, пропитанная тем воздухом, выращенная людьми, не имевшими никакого отношения к медицине, но с огромными добрыми сердцами, стала врачом, который пишет истории.

Олеся

Олеся Вячеславовна была известным литературным критиком в Москве. Но в онкоцентре она походила на булавочную головку на подушечке белошвейки. Такая же, как и все. Никому не известная и растерянная.

Рак она нашла у себя сама. Отмахнулась от него и еще полгода делала вид, что все нормально. Нет там в груди ничего такого… ну, плохого. Не смотрела на себя в зеркало ниже шеи.

Не видишь проблемы – значит, ее нет.

Но муж Борис как-то ночью вдруг сказал, прижав ее крепко к себе: «Лесь, у тебя на ночнушке кровь в области правой груди. Ты считаешь, это нормально? Завтра везу тебя к онкологу. Возражения не принимаются». Олеся тихо заплакала в объятиях мужа. Она была очень напугана. И долгие месяцы, зарываясь в работу и демонстрируя миру деланную веселость, все глубже погружалась в депрессию, как в зыбучие пески.

Благодаря Борису она на следующий день сидела у кабинета онколога и нервно ковыряла пальцами ногти. Боря взял ее руку и спокойно сжал. Глазами показал, что он рядом и ей нечего бояться. Осмотр прошел проще, чем она думала. Врач осмотрел. Не пугал и не ругал. Просто сказал: идите на пункцию, это не больно, просто укольчик. Объяснил, как добраться по витиеватым коридорам клиники до кабинетов УЗИ. Сразу всем все стало понятно: пора действовать, отбоялись, теперь уже нечего.

Слово «рак» прозвучало буднично и как бы между прочим. «Это хорошо, что рак – гормонозависимый», – сказал врач. «Начнем с химиотерапии, но после операции будет длительная поддержка в виде гормонов. Отдаленных метастазов нет, ну а то, что лимфоузлов в подмышке много не очень симпатичных, – это типично для люминального рака, когда он давнишний. Ну и облучим, естественно. Сканирование скелета еще сделаем. Не суть когда – сейчас или после операции. Даже если окажутся метастазы в костях, мы план менять не будем. Действуем так, словно их нет».

Олеся ничего не поняла, кроме того, что теперь помимо работы, мужа и собаки в ее жизнь надолго ворвался этот онколог.

Отчего-то после немного загадочного плана действий со многими неизвестными стало легче. Словно флажки, на дистанции замелькали слова «химиотерапия», «операция», «лучевая терапия», «гормоны». Не все было понятно, но Олеся поговорила с собой и договорилась: ты начинаешь лечиться – это хорошо, ты не умрешь завтра или в этом месяце – тоже хорошо, останешься без волос – интересный опыт, будешь жить без груди – не смертельно. И даже слово «метастазы», как-то вскользь прозвучавшее в речи доктора, не особенно впечатлило. Ничего ж не ясно. Так что, посмотрим… Борис очень поддерживал Олесю на протяжении всего периода лечения. Доктор-химиотерапевт попалась милая и сразу расположила к себе шутками и добрыми словами. И вообще все оказалось не так страшно, как она думала в начале. Кости оказались «чистыми», без метастазов. Опухоль отреагировала на операцию хорошо, но не так блестяще, как все надеялись. Олеся облучилась и снова вернулась к своей жизнерадостной докторше под наблюдение на гормонах. И теперь ее визиты в онкоцентр были редкими. Раз в 3–4 месяца показаться и поговорить с врачом про побочные эффекты от гормонов и о климаксе.

Климакс ворвался в жизнь Леси как чайник со свистком еще во время второй химии, обдав жаром и напугав. «Что со мной, доктор?! Это немыслимо! Этого всего не было и так раздражает!», – охала она, хлопая глазами и яростно жестикулируя. А доктор спокойно улыбнулась и заявила, что это именно он, климакс, буянит. Химия «выключила» яичники, наверное, насовсем, что, собственно, ничего удивительного в Лесины-то 49 лет, но хлопотно и непривычно, ничего не поделаешь, придется подстроиться. Назначила какие-то антидепрессанты, немало удивив этим. Где климакс, а где депрессия? Хотя в жар кидать, и правда, стало меньше. Оказалось, что связь очень даже есть, и тревог и нервов у Леси стало поменьше от этих лекарств. Так что жизнь постепенно обрела новые, довольно интересные очертания. И вообще, все, что не делается – все к лучшему.

На каждый новый курс химиотерапии Леся приходила к доктору в новой вязанной шапочке: то в виде ослика из «Винни – Пуха», то в виде рыбки с короной, то в виде панды, то в виде слоненка с хоботом.

Она была на ярмарке рукоделия и накупила себе всяких таких смешных шапок. А слоник был особенно хорош, его она приберегла напоследок – на финал своей «лысой» жизни. Врачи улыбались и потешались над Лесиной смелостью и непосредственностью. Она громко хохотала и рассказывала, что всегда была в плену каких-то стереотипов в одежде. Мол, положение обязывает. Но с болезнью поняла, что надо успеть посходить с ума немного, раскрепоститься и легче ко всему относиться.

«Как же это по-философски правильно и мудро», – подумала врач, провожая глазами высокую нескладную Олесю Вячеславовну с улыбкой во весь рот, красивыми большими зелеными глазами, в этом ее бохо-стиле, в балахонах и смешных вязаных шапочках. Все, кто видел Лесю, всегда улыбались, и ей это очень нравилось. Да, пусть они считают ее сумасшедшей. Она делала то, что хотела. По завершении лечения она больше никогда не носила этих шапок. Хранила их, вспоминала то время. Но больше никогда не пришлось, слава Богу.

Лесиной ремиссии в этом году исполнилось уже 10 лет. «С юбилеем, – сказал Борис жене, сворачивая к дачному поселку, – начинаем наш очередной Новый год без рака!».

Таня

Развод ворвался в жизнь Тани внезапно и смел на своем пути даже то, что не удалось раку.

Казалось бы, достаточным ударом судьбы был сам рак, борьбу с которым она начала еще в прошлом году.

После отпуска врать себе, что все в порядке, она уже не могла. Не в порядке. Опухоль она ощутила еще весной. Думала просто узелок, не страшно, пройдет. Даже на УЗИ сходила, правда, скорее для очистки совести, а не чтобы узнать наверняка.

В первом попавшемся платном медцентре у метро возле работы сидела тусклого вида девушка-администратор, надевшая дежурную улыбку при входе нового посетителя. Помещение было странное, темное, с какими-то нелогичными клубными подсветками синего цвета и рекламными постерами, с которых на Таню смотрели безликие актеры с отполированными фотошопом зубами и кожей.

– Здравствуйте, могу ли я сделать УЗИ груди?

– Добрый вечер, – ответила регистратор, – сейчас посмотрим расписание врача.

Поскольку никого из посетителей не было, Таня предположила, что врач-таки не загружен работой.

С заключением «фиброзно-кистозная мастопатия, узловая форма», она, успокоенная, вырулила от УЗИстки. Объяснять доктор ничего не стала. Только сказала дежурное: «Вам теперь надо к маммологу, наблюдаться».

В регистратуре сказали, что маммолог у них бывает по вторникам и четвергам. Таня стала мысленно просчитывать, как и с кем поменяться на работе, чтобы сгонять к маммологу, но зайдя в метро, в один миг стряхнула с себя эти мысли. «Потом, ближе ко вторнику подумаю», – сказала она себе.

Вторник наступил через 4 месяца. Только теперь Таня неслась к маммологу с совершенно неприличным для бледной Москвы турецким загаром и отчетливым страхом, что-то «там» все-таки не то. После отдыха она поняла, что проблема переместилась в подмышку, и тут уже не отмахнешься.

Маммолог, уставший доктор лет 50, ждал, пока она разденется за ширмой, параллельно опрашивая скучным глухим голосом: последний день месячных, гинекологи ставят диагнозы какие-нибудь, что со щитовидкой… Его холодные большие руки медленно по кругу трогали железу, одну, потом вторую, подмышки, потом вернулись к левой и стали снова ее мять, уже сильнее, оттягивать кожу, давить на сосок.

Таня стояла отвернувшись, руки на поясе, глаза зажмурены, вся, как струна, напряженная.