Ржавый. Под его контролем

Глава 14

Музыка из зала глухо бьет через стены. Свет в коридоре холодный, почти больничный. Я чувствую себя так, будто меня только что вытащили из воды: все тело дрожит, дыхание рвется, а в голове шум.

Губы все еще горят.

Я машинально провожу по ним пальцами и тут же отдергиваю руку, будто это может стереть то, что только что произошло.

— Пошла вон.

Слова снова всплывают в голове.

Я резко выдыхаю и заставляю себя двигаться. Ноги немного подкашиваются, но я держусь за стену и бреду по коридору.

В зал идти не хочется.

Там свет, люди, музыка. Там придется делать вид, что со мной все нормально. А я сейчас развалюсь прямо на середине танцпола.

Я уже выбегала отсюда однажды.

Тогда я нашла запасной выход.

В памяти всплывает темный коридор, металлическая дверь и холодный воздух улицы. Я сворачиваю туда, почти не думая.

Коридор пустой. Лампочки под потолком тускло гудят.

Я иду быстрее.

С каждым шагом злость поднимается все выше.

Сначала тихо, почти незаметно. Потом сильнее.

Он не имел права.

Ни так говорить. Ни так смотреть. Ни… ни делать со мной все это, а потом вышвыривать, будто я просто мусор.

Я останавливаюсь почти у самой двери запасного выхода.

Рука уже тянется к ручке.

И вдруг я понимаю, что ухожу.

Просто ухожу.

Как побитая собака.

Злость вспыхивает так резко, что у меня перехватывает дыхание.

Нет.

Так нельзя.

Я разворачиваюсь.

Если уж он решил унизить меня окончательно, пусть хотя бы услышит, что я думаю.

Я иду обратно к коридору с кабинетами. Сердце колотится быстро, но теперь уже не от стыда.

От злости.

От желания хоть раз сказать ему все в лицо.

Я почти дохожу до поворота, когда слышу шаги.

Инстинкт срабатывает раньше мысли.

Я замираю и отступаю к стене.

Из зала в коридор выходит мужчина.

И у меня внутри все холодеет.

Я узнаю его сразу.

Тот самый.

Мужчина с фотографии.

Он идет спокойно, будто это его место. Высокий, уверенный. Плечи широкие, движения точные и неторопливые.

Он направляется прямо к кабинету Ржавого.

Я прижимаюсь к стене так сильно, что холод бетона пробирается сквозь тонкую ткань свитера.

Дверь кабинета открывается.

Ржавый стоит в проеме.

— Рома, заходи, — говорит он спокойно.

Имя звучит четко.

Мужчина уже делает шаг внутрь.

И вдруг останавливается.

Медленно поворачивает голову.

В сторону коридора.

У меня сердце подпрыгивает к горлу.

Я не двигаюсь.

Даже дышать стараюсь тише.

Секунда.

Вторая.

Он смотрит в полутемный коридор, будто пытается что-то разглядеть.

Потом чуть пожимает плечом и заходит в кабинет.

Дверь закрывается.

Я стою еще пару секунд, пока сердце не начинает биться слишком громко.

И только потом срываюсь с места.

Теперь уже не иду — почти бегу.

К запасному выходу.

Дверь скрипит, когда я выталкиваю ее наружу. В лицо сразу бьет холодный ночной воздух. Я жадно вдыхаю его, будто только что вынырнула из глубины.

Ноги сами несут меня прочь от клуба.

Я почти не помню, дорогу до метро.

В голове крутится только одно слово.

Рома.

Дома тихо.

Маринки нет, свет в кухне выключен. Я закрываю за собой дверь, скидываю куртку и почти сразу открываю ноутбук.

Экран загорается холодным светом.

Пальцы сами набирают в поиске имя.

Сначала — Ржавый.

Статьи, слухи, какие-то старые криминальные заметки. Я листаю быстро, почти не читая. Это я уже видела.

Потом перехожу на другую вкладку.

Савины.

Фамилия появляется сразу в десятках ссылок.

Бизнес. Девелоперские проекты. Скандалы. Старые интервью.

Я кликаю одну из статей.

Роман Савин.

Фотография открывается медленно.

На экране мужчина лет сорока. Четкий профиль. Широкие плечи. Тот самый уверенный взгляд людей, которые привыкли, что их слушают.

Я смотрю на фото.

Потом закрываю глаза.

И пытаюсь вспомнить того, кого видела в коридоре.

Лицо другое.

Совсем другое.

Но…

Я увеличиваю фотографию.

Плечи.

Посадка головы.

Манера держаться.

В груди появляется неприятное ощущение.

Будто пазл пытается сложиться, но я еще не вижу всей картинки.

Я открываю другую статью.

Заголовок сразу бросается в глаза.

Гибель Романа Савина.

Дата.

Несколько месяцев назад.

Я медленно читаю текст.

Авария.

Тело опознано.

Похороны.

Я откидываюсь на спинку стула.

В комнате тихо. Только ноутбук тихо гудит.

Перед глазами снова всплывает коридор клуба.

Мужчина.

Его шаги.

И голос Ржавого:

— Рома.

Я снова смотрю на фотографию на экране.

И вдруг ловлю себя на мысли, от которой по спине проходит холод.

А что, если…

Я резко выпрямляюсь.

Это невозможно.

Но…

Если тот человек в клубе действительно Роман Савин…

Я медленно закрываю статью.

Внутри поднимается знакомое чувство.

Не страх.

Азарт.

Тот самый, из-за которого я когда-то пошла в журналистику.

Если это правда — это не просто история.

Это бомба.

Сенсация.

Я смотрю на экран и тихо говорю сама себе:

— А что, если ты не умер…

Глава 15

Я почти не сплю.

Проваливаюсь на час, максимум на два, и снова открываю глаза — в темноту, в потолок, в одну и ту же мысль, которая не отпускает.

Роман Савин.

К утру она не становится тише. Только четче.

Если это правда, если он жив, я должна это доказать. Не для Баратова. Для себя.

Офис Савиных видно издалека: стекло, металл, люди в дорогих костюмах, которые не смотрят по сторонам. Я стою через дорогу, делая вид, что листаю телефон, и чувствую себя лишней. Слишком заметной для этого места.

Плана нет.

Зайти внутрь? Меня не пустят.

Ждать? Кого?

Я уже почти разворачиваюсь, когда вижу его.

Сначала — просто силуэт. Чуть в стороне от входа. Не под козырьком, не у дверей. Дальше.

Я присматриваюсь.

Он.

Стоит спокойно, будто никуда не спешит. Не смотрит в телефон. Просто ждет.

Это странно для человека, который по идее работает в этом месте.

Я делаю шаг ближе, прячась за припаркованной машиной. Отсюда видно лучше.

Лицо — не то.

Совсем не то, что на фото годичной давности.

Но…

Плечи.

Посадка головы.

Как он держит спину, как переносит вес с ноги на ногу — без суеты, без лишних движений.

У меня внутри неприятно холодеет.

Пазл не складывается. Но и не разваливается.

Я не успеваю додумать.

Двери офиса открываются.

Из здания выходит Ржавый.

Я узнаю его сразу — по походке, по тому, как он держится, как двигается среди людей, будто пространство само под него подстраивается.

И в следующую секунду меня накрывает вчерашним. Его ладони. Жар. То, как легко я перестала сопротивляться. У меня мгновенно пересыхает во рту.

Он не оглядывается. Идет быстро, по делу.

Прямо к тому месту, где стоит мужчина.

Я замираю.

Они еще не рядом. Между ними несколько метров. Но в этом расстоянии уже есть напряжение, которое я почти физически чувствую.

И в этот момент подъезжает машина.

Та самая.

Я узнаю ее раньше, чем успеваю подумать.

Тело реагирует быстрее.

Сердце сбивается.

Двери открываются.

Выходят двое.

Те же.

Я их помню.

Они везли меня.

Все внутри сжимается.

Они подходят к Ржавому. Спокойно. Без спешки.

Никто не кричит. Не хватается за оружие.

Один что-то говорит. Я не слышу слов, только вижу движение губ.

Ржавый замирает на секунду.

Смотрит на них.

Коротко.

Как будто уже понял.

Они не прикасаются к нему.

Просто ждут.

Я чувствую, как внутри поднимается паника.

Это из-за меня.

Из-за тех фото.

Я делаю шаг вперед.

Потом еще.

Надо что-то сделать. Сказать. Предупредить.

Почти выхожу из-за машины.

И тут меня хватают.

Пальцы сжимаются на запястье.

Я вздрагиваю и останавливаюсь так резко, будто врезалась в стену.

Дыхание сбивается.

Я поворачиваюсь.

Роман Савин.

Вблизи он кажется еще… спокойнее.

Собраннее.

Никакого удивления или вопроса в глазах.

Он знал, что я здесь. Заметил.

Я дергаю руку.

— Пустите…

Голос выходит тихо и неровно.

Он не отпускает.

Даже не усиливает хватку.

Просто держит.

За его плечом я вижу, как Ржавый делает шаг к машине.

Не сопротивляется.

Но и не выглядит покорным.

На секунду его взгляд скользит в нашу сторону.

Мне кажется — он меня видит.

Я снова дергаюсь.

— Надо…

Слова путаются.

Глупо. Поздно. Но я все равно пытаюсь.

Роман делает едва заметное движение — и я оказываюсь ближе к нему.

— Не лезь, — раздается хриплый голос у моего уха.

Холод пробегает по спине.

Он смотрит на меня спокойно.

Сверху вниз.

И в этом взгляде нет ни спешки, ни тревоги.

Только контроль.

Глава 16

— Вы же видели!

Голос срывается. Жалко. Нервно. Чересчур громко для этой холодной улицы.

Мужчина смотрит на меня сверху вниз. С тем ровным, почти ленивым вниманием, от которого хочется встряхнуть за плечи.

— Видел, — отвечает он.

И ничего больше.

Слово бьет сильнее, чем если бы он начал оправдываться.

За его плечом хлопает дверца машины. Я дергаюсь всем телом. Поздно. Машина уже трогается. Черная, глухая, безликая. Скользит от тротуара и вливается в поток, будто ничего особенного не произошло.

На секунду мне кажется, что Ржавый все-таки посмотрел сюда перед тем, как сесть. Не на Савина. На меня.

Может, показалось.

Просто хочется думать, что он меня заметил.

— Надо… — снова вырывается у меня, но сама не знаю, что собираюсь сказать. Догнать? Кого? Машину? Баратова? Собственную глупость?

Мужчина чуть сильнее давит на мое запястье. Ровно настолько, чтобы я замолчала.

— Это не твоя игра, — произносит он с нажимом.

У меня внутри будто что-то переворачивается.

Не твоя игра.

Сначала Баратов. Потом Ржавый. Теперь этот.

Каждый считает, что может решать за меня, куда мне лезть, а куда нет.

Я резко дергаю руку — безуспешно.

— А чья? — спрашиваю зло. — Ваша?

На мгновение мне кажется, что в его глазах мелькает что-то похожее на интерес. Или я уже начинаю видеть то, чего нет.

Шум улицы возвращается рывком. Сигналит машина на перекрестке. Кто-то смеется на другой стороне дороги. Мимо проходят люди — дорогие пальто, папки, кофе в стаканчиках. Для них все по-прежнему. Привычное утро. Обычная улица.

Только у меня под кожей все еще бьется паника.

Он отпускает мое запястье.

Так просто, что я не сразу понимаю. Кожа под его пальцами будто еще помнит давление. Я машинально прижимаю руку к себе.

Он не уходит. Просто стоит и смотрит еще секунду.

— Иди, — говорит наконец.

Без угрозы. Распоряжение, которое даже не требует повторения.

Я не двигаюсь.

Потому что не могу.

В голове с бешеной скоростью крутится одно и то же: куда его повезли? Сколько у меня времени? И что, черт возьми, я вообще могу сделать?

Он будто читает часть этих мыслей по лицу.

— Не делай глупостей, — произносит глухо.

Я почти смеюсь.

Слишком поздно для такого совета.

Он разворачивается первым. Идет прочь ровным шагом, будто ничего не произошло. Словно не он только что удерживал меня, пока на наших глазах увозили человека, которого я… которого я вообще не должна была пытаться спасать.

Я смотрю ему вслед до тех пор, пока он не скрывается из вида.

Только тогда делаю вдох.

И понимаю, что дрожу.

Не от холода.

От бессилия.

И мысль приходит вдруг очень четко.

Я знаю, куда его могут повезти.

Меня в тот дом уже возили.

Помню маршрут не головой — телом. Повороты. Двор. Серый фасад. Запах внутри. Коридор.

Это безумие.

Абсолютное.

Я не знаю, что сделаю, если приеду туда. Не уверена даже, жив ли вообще Ржавый.

Но ноги уже несут меня к метро.

В вагоне тепло. Люди вокруг уткнулись в телефоны, кто-то читает новости, кто-то дремлет, а я сижу, сцепив руки так сильно, что белеют костяшки.

Каждая станция тянется дольше, чем должна.

Я пытаюсь убедить себя, что это идиотизм. Что я лезу туда, куда нормальные люди не полезли бы даже за большие деньги. Баратов не шутил. А Савин не просто так велел уходить.

Не помогает.

Перед глазами снова и снова всплывает машина. Спокойные люди Баратова. Ржавый, который не сопротивляется открыто. И взгляд — короткий, почти неуловимый.

Если он вообще был.

На нужной станции я выхожу так быстро, что едва не задеваю женщину с пакетом. Та бросает мне вслед что-то раздраженное, но я уже лечу по лестнице вверх.

Воздух на улице сырой, тяжелый. Серый двор встречает меня так же, как тогда, будто ничего не изменилось. Те же облупленные стены соседнего дома. Голые ветки. Машины, припаркованные кое-как.

Только теперь я иду сюда сама.

И сердце стучит уже не в горле — где-то под самой кожей.

Я не подхожу к подъезду. Останавливаюсь за углом соседнего дома и смотрю.

Тихо.

Во дворе нет ни суеты, ни людей. Никаких черных костюмов, охраны и видимых признаков того, что сюда только что привезли человека против его воли.

Может, я ошиблась. Перепутала место или просто окончательно сошла с ума.

Делаю шаг вперед. Потом еще один. Медленно. Стараясь не шуметь, хотя сама понимаю, насколько это смешно. Если здесь кто-то есть, меня заметят и так.

Подъезд уже совсем близко. Тот самый. Серый, безликий, с облезлой дверью и мутным стеклом.

Я останавливаюсь.

Что дальше?

Позвонить?

Зайти?

Спрятаться и ждать?

Ни одного нормального ответа.

В груди неприятно ноет.

Я всматриваюсь в окна второго этажа. Потом третьего. Ничего. Ни движения, ни света, ни тени.

Тишина давит все сильнее.

И именно поэтому первый звук бьет по нервам так, что я вздрагиваю всем телом.

Хлопок.

Резкий. Короткий.

Я застываю.

Мозг еще секунду цепляется за что угодно: дверь, петарда, стройка, выхлоп.

Потом доносится второй.

Чуть тише. Но теперь уже без вариантов.

У меня внутри все обрывается.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я не думаю — тело решает раньше.

Делаю шаг к подъезду.

И останавливаюсь. Ровно на вдохе.

Потому что если это действительно было то, о чем я думаю, то за этой дверью уже все изменилось.

А я все еще стою снаружи.

Глава 17

Если сейчас развернусь и уйду, еще можно будет сделать вид, что я ничего не слышала и не видела. Последовать доброму совету Ржавого и не лезть, куда не просят.

Но я уже слишком далеко зашла для благоразумных мыслей.

Подхожу ближе. Дверь подъезда прикрыта не до конца. Будто кто-то вошел в спешке и не стал тратить секунду на лишнее движение.

Я тяну ее на себя.

Внутри темно, сыро. Пахнет пылью, старой краской и чем-то металлическим, едва уловимым. Лампочка над лестницей мигает, как будто вот-вот сдохнет. Подъезд выглядит так, словно здесь уже лет десять никто не живет, хотя я слишком хорошо помню этот дом. Лифт. Коридор. Комната, где Баратов смотрел на меня со своей спокойной уверенностью.

Я закрываю дверь почти бесшумно.

Тишина давит.

Потом из глубины дома доносится звук. Не выстрел. Уже нет. Голоса. Тихие, приглушенные стенами. Кто-то говорит коротко, быстро. Второй отвечает. Я не разбираю слов, только интонации. Спокойные. Деловые.

Будто там не происходит ничего страшного.

Стою еще секунду, пытаясь заставить себя думать. Если Ржавого привезли сюда, он где-то внизу. Или наверху. Или уже поздно. И я вообще не понимаю, зачем пришла. Что собираюсь делать. Кричать? Вызвать полицию? Спасать взрослого мужика от людей, которые без колебаний сунули меня в машину и привезли на разговор?

Бред.

Но ноги уже несут меня дальше.

Я спускаюсь по лестнице медленно, стараясь не стучать каблуками по ступеням. Пальцы скользят по холодным перилам. Сердце бьется так громко, что кажется, его слышат даже внизу. С каждым шагом голоса становятся четче.

Мужские.

Спокойные.

И ни одного знакомого.

На площадке подвала темнее, чем наверху. Из-за угла падает узкая полоска света. Дверь там приоткрыта. Я останавливаюсь, чувствуя, как в горле пересыхает.

Лучше уйти.

Прямо сейчас, пока еще не поздно.

Но вместо этого подхожу к двери и замираю у щели, не сразу решаясь заглянуть.

Сначала вижу светлый бетонный пол.

Потом чужие ноги. Дорогие ботинки. Темные брюки. Чья-то рука с часами.

Слишком неподвижная фигура на полу.

Крови немного. Во всяком случае, меньше, чем я ожидала бы от такого хлопка. Темное пятно под плечом, еще одно ближе к боку. Мужчина лежит лицом в сторону, и я не сразу понимаю, жив он или нет. Лицо бледное. Неестественно спокойное. Как у всех, кто уже ничего не чувствует.

У меня внутри окончательно холодеет. Паника сдавливает дыхание.

Я машинально ищу глазами Ржавого.

У стены. Среди тех, кто стоит вокруг.

Его здесь нет.

Странное, дикое облегчение накрывает первым — и сразу же сменяется новой мыслью. Если его тут нет, то где он? Уже увезли? Не сюда? Или…

Я не успеваю додумать.

Один из мужчин чуть сдвигается в сторону, и я вижу Баратова.

Он стоит у дальней стены, без пальто, в темной рубашке, с тем же спокойным лицом, будто находится не рядом с телом, а на обычной деловой встрече. Кто-то говорит ему что-то вполголоса. Он слушает. Кивает.

Потом поднимает глаза.

И смотрит прямо на меня.

У меня не остается даже секунды на надежду, что он не заметил.

Взгляд не меняется. Ни удивления. Ни злости. Если бы он рванулся ко мне, заорал, приказал схватить — было бы проще.

А он просто смотрит.

Мне кажется, он даже слегка склоняет голову. Или это уже от паники все плывет перед глазами.

Я отшатываюсь от двери.

Поворачиваюсь и бегу обратно к лестнице, уже не заботясь о тишине. Сердце лупит в ребра. Легкие горят. За спиной раздаются шаги, окрик.

Я вылетаю из подъезда на улицу и только там понимаю, что дрожу так, будто меня трясут изнутри. Холодный воздух хлещет по лицу. Во дворе все так же тихо. Пустые лавки, облупленные стены, чужие машины.

Как будто в подвале дома не лежит труп.

Не останавливаясь ни на секунду, несусь к арке, пока дом не исчезает из поля зрения. И только тогда позволяю себе остановиться.

Меня тошнит.

По-настоящему.

Я упираюсь ладонью в холодную стену и сглатываю. В голове шумит. Мысли рвутся, как мокрая бумага.

Он меня видел.

Это уже не журналистские задания. Не игра в вопросы и компромат.

Я видела то, чего видеть не должна.

Телефон вибрирует в кармане так резко, что я вздрагиваю всем телом.

Неизвестный номер.

Я смотрю на экран несколько секунд, не решаясь открыть. Потом все-таки нажимаю.

Сообщение короткое.

“Не усложняй. Приходи сама.”

И больше ничего.

Ни имени. Ни подписи.

Но мне и не нужно.

Я почти смеюсь. Нервно. Беззвучно. Что еще остается?

Пальцы стискивают телефон.

Домой нельзя.

Эта мысль приходит сразу, без обсуждения. Слишком предсказуемо. Если Баратов смог узнать про мои финансовые проблемы, то адрес он узнает и подавно.

К Мишке? Подставить еще и его?

В полицию? И что я скажу? Что полезла в дом, где меня вообще не должно было быть, и увидела труп человека рядом с тем, с кем у меня уже был мутный контакт через посредника?

Меня либо не послушают, либо допросят слишком внимательно.

Я опускаю взгляд на телефон.

Больше ничего.

Запихиваю аппарат обратно в карман и иду, не выбирая направление. По незнакомым улицам, среди равнодушных людей, что живут своей обычной жизнью и не обращают на меня внимания.

Сама не замечаю, как ноги несут меня к знакомому месту. Музыку слышу раньше, чем вижу вывеску.

Оникс.

Останавливаюсь напротив клуба и долго смотрю на темный вход.

Смешно.

Еще вчера я хотела держаться отсюда как можно дальше. Сегодня это единственное место, куда я могу пойти.

Я еще не знаю, что скажу Ржавому, но уверена он единственный, кто смог бы помочь.

Глава 18

У входа в «Оникс» все как всегда: свет, музыка, дорогие машины, лица, у которых никогда не бывает растерянного вида. Только внутри у меня — пустота, в которой все еще звенят те два хлопка, темный подвал и спокойный взгляд Баратова.

На секунду кажется, что если простоять здесь достаточно долго, решение появится само. Глупость. Решения давно закончились. Остались только плохие варианты.

Охранник узнает сразу. По лицу видно: вспомнил.

— Вам нельзя, — произносит он ровно, когда я подхожу ближе.

— Мне нужно к нему.

— Без записи — нет.

— Это срочно.

Второй охранник скользит по мне взглядом — от растрепанных волос до куртки, которую я даже не застегнула как следует. Вид у меня, наверное, такой, будто только что выбралась из аварии. Или из кошмара.

— Его нет на месте, — добавляет первый. — Приходите завтра. Через секретаря.

Хочется рассмеяться ему в лицо. Или ударить. А еще лучше спросить, как выбрать окно для секретаря между похищениями, трупами и угрозами. Но сил хватает только на короткий выдох.

— Мне, правда, надо…

— Девушка, — перебивает он уже жестче. — Сегодня не выйдет.

За спиной кто-то смеется, щелкает зажигалка, мимо проходят две девушки на высоченных каблуках. Для них ночь — время для развлечений. Для меня она уже давно стала чем-то другим.

Приходится отступить. Не пустят. Хоть стой до утра, хоть кричи.

Музыка изнутри бьет в грудь глухим пульсом, а время начинает тянуться вязко и медленно. Минуты идут, сменяются машины, посетители, охранники у двери. Кто-то заходит, другие выходят, а я остаюсь на месте, будто если шевельнуться — рухнет последняя опора.

Домой нельзя.

К Мишке нельзя.

В полицию — тем более. Стоит представить допрос, и внутри все скручивает еще сильнее. Вопросы. Адрес. Подвал. Баратов. Имя Романа Савина. Все это звучит как бред сумасшедшего, в который никто не поверит, пока не станет слишком поздно.

Пальцы мерзнут даже в карманах. Ноги гудят. Адреналин давно схлынул, оставив после себя дрожь, слабость и тупую боль под ребрами. Кажется, еще немного — и сяду прямо на бордюр.

Почти решаю уйти.

Не домой — просто куда угодно. В круглосуточное кафе, на вокзал, хоть в метро до закрытия кататься. Лишь бы не стоять здесь, как дура, цепляясь за надежду, что он все-таки придет.

В этот момент у тротуара тормозит машина.

Не слишком резко. Просто подъезжает и останавливается. Фары режут глаза, потом гаснут. Темное окно медленно опускается.

— Садись.

Голос узнаю раньше лица.

Первым накрывает облегчение — короткое, почти болезненное. Следом приходит холод. Потому что в этом «садись» нет ни радости, ни вопроса. Только приказ.

Дверца открывается.

Салон пахнет кожей и его парфюмом — тем самым, от которого у меня уже выработалась слишком быстрая, предательская реакция. Колени дрожат, когда опускаюсь на сиденье.

— Я была у…

— Помолчи.

Сказано негромко. Но спорить почему-то желания не возникает.

Машина трогается.

За окном плывут вывески, светофоры, тени людей. Внутри — тишина. Только ровное урчание мотора и мое собственное дыхание, которое никак не хочет успокаиваться. Ладони вспотели. Приходится сцепить пальцы на коленях, чтобы не выдать, как сильно трясет.

Он ведет собранно. Профиль жесткий, сосредоточенный. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда в мою сторону.

— Люди Баратова были у офиса, — не выдерживаю наконец. — Я видела…

— Я сказал молчать.

Голос остается тем же, но теперь в нем появляется что-то резкое. Раздражение? Нет. Скорее контроль на пределе.

Приходится прикусить язык.

Молчание тянется еще несколько кварталов. Этого хватает, чтобы страх успел вернуться, стать яснее и глубже. Подвал. Тело на бетонном полу. Взгляд Баратова. Сообщение на экране. Все это снова встает перед глазами, и становится трудно вдохнуть полной грудью.