Скажи мне, кто я: Мифы, легенды и реальные истории о людях, воспитанных животными.

ВВЕДЕНИЕ

Февраль 1867 года, округ Буландшахр, Британская Индия. Охотники стоят у входа в пещеру, сжимая ружья. У входа разведён костёр, и в чёрный зев заползает едкий дым. Ждать приходится недолго: дым быстро выкуривает зверя. Из темноты слышится хриплое дыхание, кашель, и вот на свет выскакивают волки. За ними, на четвереньках, выбегает мальчик лет шести.

Его хватают, связывают, увозят в сиротский приют миссии Сикандра в Агре. Там ему дадут имя Дина Саничар — по-хинди это значит «суббота», день, когда его привезли. Он проведёт в приюте почти тридцать лет, так и не научится говорить, будет есть только сырое мясо и рвать на себе любую одежду. Единственным его другом станет другой такой же одичавший ребёнок, но тот скоро умрёт, и Дина будет выть от горя ночь за ночью, как воют волки. В 1895 году Саничар умрёт от туберкулёза, так и не став человеком в полном смысле этого слова.

Слухи об этом найдёныше дойдут до Редьярда Киплинга. По одной из версий, история дикого мальчика поразила писателя и повлияла на «Книгу джунглей». Киплинг, конечно, всё переиначил: его Маугли — бойкий повелитель зверей, а не молчаливый зверёныш, обгладывающий кости. Сказка вышла в 1894-м, за год до смерти Саничара.

Спустя полтора столетия французский хирург и историк Серж Ароль проведёт годы в архивах, сверяя медицинские документы с газетными вырезками. Он докажет, что одна из самых громких историй о «девочках-волках», растиражированная мировой прессой, была сфабрикована. Речь о Камале и Амале — двух девочках, которых миссионер Джозеф Сингх якобы вытащил из волчьего логова в Бенгалии в 1920 году. Вся история опиралась только на дневник Сингха, причём многие страницы были без дат, а фотографии и «документы» оказались сделаны примерно на десять лет позже того времени, когда девочек якобы нашли.

А в 2025 году в северном Таиланде, в провинции Уттарадит, социальные службы найдут восьмилетнего мальчика в ветхой хижине на сваях. Он не говорит — только лает, подражая собакам, с которыми живёт. Мать и старший брат, оба с положительным тестом на наркотики, держали его взаперти. Соседи запрещали своим детям с ним играть. Шесть дворовых псов стали его единственными компаньонами. Директор местной школы поднял тревогу, когда выяснилось, что мальчик не появлялся на занятиях два года. Его поместили в детский дом, где он впервые в жизни получил нормальную еду и медицинскую помощь.

Учёные называют таких детей «феральными» — от латинского ferus, «дикий». За последние триста лет официально задокументировано несколько десятков случаев, когда люди находили одичавшего ребёнка в лесу или в логове хищника. Но кроме реальных историй существуют мифы и легенды о людях, вскормленных животными. Такие предания объясняли происхождение правителей и целых народов — от Ромула и Рема, которых вскормила волчица, до Энкиду из шумерского эпоса, выросшего среди зверей.

Эта книга — о тех и о других. О том, как с течением времени менялось отношение к людям, оказавшимся за гранью человеческого общества, и о том, как идея Руссо о благородном дикаре — человеке, добром и невинном от природы, — столкнулась с действительностью: дикие дети, как правило, глубоко травмированы и редко поддаются социализации.

Прежде чем вы перевернёте страницу, несколько слов о том, как устроен текст. В книге две линии. Первая — документальная: хроники, медицинские отчёты, архивные записи, научные статьи. Вторая — художественная реконструкция. Там, где источники молчат, я попыталась представить, как всё могло происходить. Как выглядела пещера, в которой нашли ребёнка. Что чувствовал мальчик, впервые увидевший людей. Каким был воздух в комнате, где его впервые попытались «вылечить». Это не домысел ради красоты — это попытка приблизить к читателю то, что иначе осталось бы сухой строкой в архивном документе.

Реконструкция всегда опирается на факты. В хронике сказано, что волки согревали мальчика зимой, — значит, я не могу придумать, что они делали это летом. Врач описал, как ребёнок рычал при виде незнакомцев, — значит, я не могу написать, что он улыбался. Но я могу представить, как это выглядело, и делаю это, чтобы история не была перечнем дат и имён. Там, где заканчиваются факты и начинается легенда, я стараюсь обозначить границу и не выдавать одно за другое.

Начнём с самого древнего из известных эпосов о диком человеке — он относится к числу древнейших литературных текстов в истории, ему почти четыре тысячи лет.

ГЛАВА 1. ЭНКИДУ

В славном городе Уруке, обнесённом высокими стенами, жил и правил великий царь Гильгамеш. Был он на две трети богом, на треть человеком и не знал себе равных ни по силе, ни по уму. Дни и ночи напролёт проводил он в пиршествах и забавах, и не было покоя жителям города от его деяний. Юношей Урука он забирал в войско и отправлял в дальние походы. Девушек уводил со свадебных пиров, требуя права первой ночи. И никто не смел ему возразить. Всё лютее становился Гильгамеш в своих потехах, и не стало от него спасения никому.

И тогда воззвали жители Урука к богам:

— О боги, сотворите нам избавление! Гильгамеш не щадит ни сына, ни дочери, не оставляет девы для жениха. Владыка Урука, буйный и гордый, — усмирите его, да станет он кроток!

Услышал их бог Ану, услышала и богиня Аруру, которая когда-то слепила из глины первого человека. Аруру омыла руки в священной воде, взяла ком глины и вылепила из него существо, похожее на человека. Тело его покрывала густая шерсть, волосы на голове росли длинные, как у женщины, и спадали до плеч. И нарекла его Энкиду, что означало «сотворённый Энки».

Энкиду поселился в дикой степи. Вместе с газелями он пил воду из одного ручья, вместе с дикими онаграми щипал траву. Звери стали его братьями. Никто в степи не боялся его: он не был охотником, а стал их стражем и защитником. Он не знал ни домов, ни городов, ни хлеба, ни пива — тёмного густого ячменного напитка, который варили в Уруке. Энкиду не ведал человеческой речи и не носил одежд.

Но пришла беда к охотникам, промышлявшим в тех краях. Дикий человек вырывал ловушки, разрушал силки и отгонял добычу, крича на неведомом языке. В страхе охотник пришёл к Гильгамешу:

— Владыка, в степи объявился дикий человек, подобный зверю. Он сильнее меня, руки у него крепки, как каменные глыбы. Помоги мне!

Гильгамеш ответил:

— Возьми Шамхат, блудницу из храма Иштар. Пусть она соблазнит его. Звери покинут его, когда он познает женщину, и он сам придёт в Урук, ибо станет мудрее.

Охотник привёл Шамхат к водопою, где Энкиду пил воду вместе с газелями. Два дня и две ночи ждала она. На третий день пришёл Энкиду, и женщина открыла ему своё тело. Шесть дней и семь ночей длилась их любовь. Когда же Энкиду насытился лаской, он обратился к зверью, желая вернуться к стаду. Но газели разбежались, а зверьё избегало его тела. Энкиду утратил прежнюю чистоту, и животные отвернулись от него.

Ослабевший Энкиду стал умней. Тогда Шамхат сняла с себя одежду, укрыла его и сказала:

— Встань! Пойдём со мной в Урук ограждённый, где живёт великий Гильгамеш. Там ты найдёшь дом и пищу, и люди будут чтить тебя, ибо силён ты, как никто на земле!

Энкиду встал и пошёл за Шамхат. Семь дней они шли по степи, и на седьмой день он увидел стены Урука. Так он вошёл в город людей.

В Уруке Гильгамеш увидел сон о приходе дикого человека. Мать его, богиня Нинсун, истолковала видение:

— Тот, кто придёт к тебе из степи, станет тебе другом и братом. Возлюбишь ты его, как жену, и не расстанетесь вы до самой смерти.

Когда Гильгамеш увидел Энкиду, загородившего ему путь в дом невесты, они схватились в смертельной схватке. Стены Урука сотрясались от их битвы. Когда силы их иссякли, они остановились и посмотрели друг на друга. Они поняли, что равны, ибо не было на земле никого сильнее их. Гильгамеш обнял Энкиду и назвал его братом.

Вместе они отправились в поход против Хумбабы, стража кедрового леса, вместе сражались и вместе побеждали. Но боги не любят, когда смертные дерзают слишком много. Когда Гильгамеш отверг любовь богини Иштар, она воззвала к отцу своему Ану и наслала на землю Небесного Быка. Гильгамеш и Энкиду одолели чудовище, но боги решили: один из них должен умереть. Пал жребий на Энкиду.

Двенадцать дней лежал Энкиду на смертном одре. Когда пришла смерть, Гильгамеш пал ниц и зарыдал. Семь дней и семь ночей он не отходил от тела друга. Он отказывался хоронить Энкиду, не веря, что друг мёртв, — и лишь на седьмой день из носа покойного выпала личинка, и Гильгамеш понял: это конец.

— Я об Энкиду, о друге моём, плачу! — взывал он к небесам. — Энкиду, младший брат мой, гонитель онагров в степи, пантер на просторах! С кем мы, встретившись вместе, поднимались в горы?

Он снял с себя одежды, облачился в львиную шкуру и ушёл в пустыню.

— Неужели и меня не станет, как Энкиду? — вопрошал он небо и землю. И никто не мог дать ему ответа.

Так началось странствие Гильгамеша за бессмертием. Он пересёк горы, переплыл моря, сражался со скорпионами-людьми, прошёл сквозь тьму. Он встретил Утнапишти, пережившего Потоп, и добыл цветок, возвращающий молодость. Но пока он спал у источника, змей учуял запах цветка, унёс его и, сбросив кожу, стал молодым. Гильгамеш вернулся в Урук с пустыми руками.

«Эпос о Гильгамеше» известен по глиняным табличкам, найденным в руинах древних городов Месопотамии. Самый полный текст обнаружен в середине XIX века при раскопках Ниневии, столицы Ассирийской империи. Он записан на двенадцати шестиколонных табличках мелкой клинописью и включает около трёх тысяч строк. Таблички изготавливали из речной глины: пока она оставалась сырой, писцы острой тростниковой палочкой выдавливали клинообразные знаки. Затем таблички сушили на солнце, а важные обжигали в печи. Готовые таблички одного содержания укладывали в деревянный ящик, получая глиняную книгу. Текст, найденный в Ниневии, датируется VII веком до нашей эры.

Эти таблички входили в библиотеку ассирийского царя Ашшурбанипала — крупнейшего собрания текстов древнего мира, которое он собирал четверть века. Обнаруженная археологами часть библиотеки состоит из двадцати пяти — тридцати тысяч глиняных табличек: медицинские трактаты, астрономические наблюдения, молитвы, законы, списки царей, литературные сказания. Библиотека погибла в 612 году до н. э., когда Ниневию разрушили вавилоняне и мидийцы, но пожар неожиданно сохранил глину: она обожглась, став твёрже камня.

В 1840-х и 1850-х годах английский археолог Остин Генри Лейард начал раскопки на холме Куюнджик — именно там, под слоем земли, скрывались руины дворцов Ниневии. В 1852 году его ассистент Ормузд Рассам, уроженец Мосула и прямой потомок древних ассирийцев, открыл вторую часть библиотеки. Десятки тысяч табличек отправили в Британский музей, где они лежали непрочитанными не одно десятилетие.

Среди обожжённых осколков предстояло сделать открытие, которое потрясло викторианский мир. Совершил его не профессор, а сын лондонского каменщика, бывший гравёр по металлу Джордж Смит. С четырнадцати лет Смит работал гравёром банкнот, но в свободное время приходил в Британский музей и самостоятельно учился читать клинопись. В 1866 году он привлёк внимание сэра Генри Роулинсона, одного из ведущих дешифровщиков клинописи. Роулинсон, поражённый познаниями самоучки, в 1867 году нанял его для каталогизации коллекции.

В 1872 году Смит, разбирая фрагменты, наткнулся на табличку. Это была одиннадцатая табличка эпоса о Гильгамеше. Читая её, он понял, что держит в руках текст о Великом потопе. Позже он описывал этот момент: «Мой взгляд упал на утверждение, что корабль остановился на горе Ницир, за которым следовал рассказ о послании голубя и о том, что он не нашёл места для отдыха и вернулся. Я сразу понял, что нашёл по крайней мере часть халдейского [вавилонского] сказания о Потопе». По свидетельству современников, прочитав текст, Смит «вскочил и заметался по комнате в сильном возбуждении и, к изумлению присутствующих, начал раздеваться».

3 декабря 1872 года он представил открытие на заседании Лондонского общества библейской археологии. Среди слушателей были премьер-министр Уильям Гладстон и архиепископ Кентерберийский. Открытие вызвало сенсацию: мир узнал, что история о Потопе существовала задолго до библейской Книги Бытия, по меньшей мере на тысячу лет раньше. Газета Daily Telegraph выделила тысячу гиней на экспедицию Смита в Ниневию. Он отправился на раскопки в 1873 году и действительно обнаружил новые фрагменты — казалось бы, невероятное везение, учитывая, что руин древних городов десятки, а табличек — сотни тысяч. Всего он совершил три экспедиции. Третья, в 1876 году, стала последней: он заболел дизентерией и умер в Алеппо в возрасте тридцати шести лет. Королева Виктория назначила его вдове ежегодную пенсию.

Позже выяснилось, что найденный фрагмент — часть более обширного эпоса. Однако текст сохранился не полностью, в нём есть лакуны, которые исследователи до сих пор заполняют по другим версиям, найденным от Хаттусы до Эмара. Двенадцатая табличка вызывает споры: многие исследователи считают, что она добавлена позднее и представляет собой дословный перевод на аккадский язык шумерской поэмы «Гильгамеш и Подземный мир», не связанный с основным сюжетом.

Табличка, которую держал в руках Смит, сегодня хранится в Британском музее под номером K.3375 и известна как «Табличка Потопа». На ней записан рассказ о Потопе, который произвёл переворот в представлениях викторианской Англии о библейской истории.

В 2018 году профессор Энрике Хименес из Мюнхенского университета Людвига Максимилиана запустил проект Fragmentarium — алгоритм, который сопоставляет цифровые изображения разрозненных фрагментов табличек. До того момента ассириологи вручную сопоставили около пяти тысяч фрагментов за полтора века работы. За несколько лет проект помог сопоставить около полутора тысяч фрагментов с текстом «Эпоса о Гильгамеше», добавив новые детали более чем к ста строкам. Среди восстановленных фрагментов есть сцена, где Гильгамеш и Энкиду после убийства Хумбабы отправляются в Ниппур, священный город бога Энлиля, — рука об руку, пытаясь умиротворить Энлиля, который был разгневан их убийством своего протеже. Другой новый фрагмент показывает, как Энкиду пытается отговорить Гильгамеша от похода против Хумбабы. Алгоритм нашёл даже табличку 130 года до н. э. — она доказывает, что эпос переписывали и читали спустя тысячи лет после его создания. К 2023 году в базе Fragmentarium было оцифровано более двадцати двух тысяч фрагментов. Самый последний из обнаруженных фрагментов, найденный в 2015 году, когда Музей истории Ирака приобрёл у контрабандиста несколько десятков глиняных табличек, добавил к эпосу двадцать новых строк.

В древней Хаттусе, столице Хеттской империи на территории современной Турции, археологи нашли фрагменты эпоса, записанные на хеттском языке. Эти тексты отличаются от аккадской версии: иная структура, иные акценты. Хетты больше внимания уделяли отношениям Гильгамеша с богами и роли судьбы. В вавилонской версии Гильгамеш — тиранический царь, который преображается через дружбу с Энкиду и осознаёт свою смертность через потерю друга. В хеттской — царь, чья судьба определена волей богов. Так эпос жил и менялся, пересказывался на разных языках, adapting to cultures — шумерской, аккадской, хурритской, хеттской, — каждый раз обретая новый смысл.

Около тридцати процентов «Эпоса о Гильгамеше» до сих пор остаются недоступными. Полмиллиона глиняных табличек хранятся в музеях и университетах мира, и большинство из них до сих пор не прочитано. Возможно, среди нерасшифрованных есть и новые фрагменты эпоса.

На этом заканчивается древнейшая известная нам история о диком человеке. За ней последуют другие — о Ромуле и Реме, о Викторе из Аверона и обо всех тех, кто, подобно Энкиду, вырос среди зверей и был воспитан животными.

ГЛАВА 2. ДЕТИ ИЗ ГЕССЕНСКИХ ЛЕСОВ (ГЕРМАНИЯ, 1304 И 1344 ГГ.)

Лето 1304 года в ландграфстве Гессен выдалось знойным. Хлеба на полях вокруг Эккехардсхаузена и Грюзена пожелтели, не успев налиться зерном. Лесная подстилка в чаще Бургвальда шуршала под ногами, как пергамент. Крестьяне на покосе у опушки трудились молча, экономя силы. Тишину августовского полдня нарушало лишь стрекотание цикад, да изредка доносился стук топора угольщиков.

Первыми его заметили деревенские мальчишки, собиравшие чернику в зарослях у старого русла Верры. Они примчались с криками, что в овраге прячется дикий зверь. Мужики, схватившись за вилы и цепы, увидели не зверя, а нечто, от чего у самых крепких перехватило дыхание.

На корточках, вжавшись в корни трухлявого дуба, сидел мальчик. На вид ему можно было дать лет семь или восемь. Он был совершенно наг; кожа его, там, где её не покрывала корка грязи, имела цвет дублёной кожи. Тело было тощим, но жилистым, с непропорционально развитыми плечами и руками, на которые он опирался, выставив локти в стороны — подобно волку, изготовившемуся к прыжку.

Лицо закрывала спутанная грива волос, падавших на глаза, но когда он поднял голову и оскалился, люди отшатнулись. Звериный оскал обнажал сточенные, но крепкие зубы. Из горла вырывался низкий, утробный рык, перемежавшийся коротким воем. Запах, исходивший от него, — мокрой шерсти, падали и дикого мускуса, — перебивал даже ароматы леса. Сперва приняли за лесного духа — потом разглядели человека.

Позже, когда его с трудом поймали, связали и доставили в ближайший господский двор, выяснились подробности, от которых притихли даже бывалые охотники. Мальчик не выносил прикосновения ткани к телу — при попытках одеть его он упирался и срывал с себя одежду. Ему бросили кусок вяленого мяса, и он набросился на него, отрывая полосы зубами и постоянно озираясь по сторонам. Хлеб он обнюхал и отшвырнул с отвращением. К нему обращались на разных наречиях — и гессенском, и саксонском, — но он не отвечал, только прижимал голову к плечам и издавал звуки, похожие на скулеж.

Слух о найдёныше быстро достиг ландграфа Генриха I Гессенского, находившегося тогда в своей резиденции в Марбурге. Ландграф приказал доставить дикого мальчика ко двору. Не из милости — из любопытства. В латинском тексте хроники так и сказано: pro spectaculo, «для зрелища». В средневековой картине мира такой случай не имел однозначного толкования: знамение ли божьего гнева, проделка ли дьявола — разбираться следовало власти.

При дворе мальчика отмывали, соскребая ороговевшую грязь и колтуны. Волосы остригли, и под ними обнаружилось человеческое лицо, ещё не лишённое детской округлости, но с настороженным, диким взглядом.

Главной задачей было выпрямить его. Мышцы задней поверхности бёдер срослись настолько, что мальчик не мог опустить пятки на землю и свести колени; передвигаться он мог только короткими прыжками на четвереньках. Придворные лекари связали ему ноги деревом и туго перетянули, чтобы заставить ходить прямо. Боль, должно быть, была адской: первое время мальчик непрерывно выл и бился о стены. Но постепенно сухожилия начали растягиваться, и он встал. Походка его осталась неестественной, дёрганой, словно он балансировал на ходулях.

Со временем мальчик начал понимать речь и кое-что отвечать. Хроника сообщает: он часто говорил, что предпочёл бы жить среди волков, чем среди людей. Когда его спрашивали, где ему было лучше — в тёплой постели среди людей или в холодном лесу среди зверей, — он указывал пальцем за окно и издавал тихий, протяжный вой.

Через сорок лет, в 1344 году, история повторилась в регионе Веттерау, что лежит к югу от Гессена. В имении Этцоль, в зимнем лесу, называемом Харт, охотники наткнулись на другого мальчика. Согласно краткой записи в анналах, он прожил среди волков двенадцать лет. Был пойман зимой, в снегу, во время охоты. Хроника добавляет лишь одну примечательную деталь: этот мальчик прожил после возвращения к людям около восьмидесяти лет.

Историческая достоверность гессенских «волчьих детей» держится на фундаменте одного, но весьма авторитетного для своего времени источника. Это запись в «Хронике святого Петра в Эрфурте» (Cronica S. Petri Erfordensis moderna), а точнее, в её части, известной как «Хроника святого Петра в изложении Иоганна Роте» (Johannis Rothe Cronica). Иоганн Роте (ок. 1360–1434) был городским писарем, каноником и одним из самых заметных тюрингских хронистов позднего Средневековья. Его труд охватывает события до 1421 года и основывается как на более ранних анналах эрфуртского монастыря Святого Петра, так и на устных свидетельствах. Рассказ о мальчике 1304 года вошёл также в «Хронику Райнхардсбрунна», охватывающую события с 527 по 1338 год, — значит, история ходила не в одном монастыре, а в нескольких.

Именно Роте сообщает ключевые детали: что мальчик был пойман в 1304 году (некоторые списки ошибочно дают 1303-й, и расхождение связано с разными рукописными традициями), что его выкармливали волки, что его доставили к «князю Генриху земли Гессенской», где его «насильно выпрямили» и учили ходить, но он всё равно скучал по волкам. Важно отметить: в независимых анналах города Фрицлар, который также находился под юрисдикцией ландграфов Гессена и имел свою хронистскую традицию, этот поразительный случай не упоминается вовсе. Это не опровергает сам факт — но показывает, что история не получила достаточно широкой огласки, чтобы дойти до соседнего города и попасть в его официальный регистр.

Путаница в хронологии усугубилась с веками. Немецкий историк и топограф Вильгельм Дилих, работавший в начале XVII века над своим трудом «Гессенская хроника» (1605), совершил ошибку, которую позже растиражировали другие компиляторы. Дилих сдвинул историю на 1341 год, а в более поздних пересказах дата дрейфовала ещё дальше, превращая документальный факт в «бродячий сюжет» Нового времени. По версии Дилиха, мальчик 1341 года отчаянно сопротивлялся людям, бегал на четвереньках, прятался и отказывался от человеческой еды — а вскоре после поимки умер. Но это противоречит эрфуртской хронике, согласно которой первый найдёныш прожил среди людей долгие годы. Возможно, Дилих смешал детали разных историй или добавил свои — проверить сейчас невозможно.

Мог ли трёхлетний ребёнок выжить в лесах Центральной Германии зимой, в стае волков? Волчица не станет кормить человеческого детёныша: молоко у неё появляется только с рождением собственных щенков, и длится это недолго. Скорее всего, мальчик выживал иначе. Он питался объедками со стола стаи и тем, что находил сам: ягодами, кореньями, насекомыми. Волки давали ему тепло. В хронике есть запись, будто волки брали лучшую часть добычи себе, а остаток отдавали мальчику, а зимой делали в земле яму, клали туда листья и траву, сверху — ребёнка и ложились вокруг, согревая его телами. Но это не подтверждение, а всего лишь сообщение хрониста, которое невозможно проверить. Мы не знаем, откуда он взял эти детали — слышал от кого-то, домыслил или перенёс на волков привычные представления о заботе и наставничестве.

Гессенский мальчик 1304 года стал первой в европейской письменной традиции задокументированной встречей с «диким ребёнком». Через четыреста с лишним лет Карл Линней включит его в свою «Систему природы» — наряду с литовским «мальчиком-медведем» и ирландским «мальчиком-овцой» — под латинским именем Juvenis lupinus hessensis, «гессенский волчий юноша». Линней отведёт таким детям особую категорию внутри рода Homo: homo ferus — человек дикий, четвероногий, немой, косматый. Многие черты поведения гессенского найдёныша — отвращение к одежде, тяга к сырому мясу, неспособность ходить прямо, тоска по зверям — повторятся с пугающей точностью и в XIX веке, и в XX, и в веке XXI.