Скажи мне, кто я: Мифы, легенды и реальные истории о людях, воспитанных животными.

ГЛАВА 3. РОМУЛ И РЕМ (РИМ, 753 Г. ДО Н. Э.)

Рассвет окрасил воды Тибра в багровые тона. Река вынесла на илистый берег хлипкую плетёную корзину из ивовых прутьев, пропитанную смолой ровно настолько, чтобы не пойти ко дну сразу.

Изнутри доносился слабый плач двух младенцев.

На этот звук из зарослей вышла волчица. Она склонилась над корзиной и, не почувствовав привычного запаха добычи, осторожно подхватила её край зубами. Затем потащила корзину прочь от воды, вверх по склону, в полумрак пещеры Луперкал, укрытой в тени дикой смоковницы. Там волчица стала им матерью. Её молоко спасло младенцев от голодной смерти и положило начало легенде о двух братьях, основавших Рим.

Согласно преданию, Ромул и Рем были сыновьями весталки Реи Сильвии и бога войны Марса. Рея была дочерью законного царя Альба-Лонги, но её отец был свергнут собственным братом Амулием. Чтобы лишить род законных наследников, Амулий заставил племянницу стать весталкой и дать обет целомудрия. Однако Рея родила близнецов, и тогда испуганный Амулий приказал утопить их в реке. Слуга не смог убить детей: он оставил корзину на берегу, и течение прибило её к подножию Палатинского холма. Там младенцев нашла волчица, а позже их подобрал пастух Фаустул со своей женой Аккой Ларентией.

Прошли годы. Мальчики выросли и превратились в сильных воинов. Узнав тайну своего рождения, они вернулись в Альба-Лонгу, отомстили Амулию и вернули трон своему деду. Но им хотелось основать собственный город, и они решили построить его на том самом месте, где их спасла волчица. Между братьями вспыхнул спор о том, кто будет править. Они обратились к богам, вглядываясь в небо: Рем первым увидел шесть парящих стервятников, а позже Ромул заметил двенадцать. Каждый счёл это знаком своей победы, и спор перерос в драку. По одной из версий, Рем в насмешку перепрыгнул через священную борозду, которую Ромул только что провёл в земле, обозначая границы будущего города, и тот в ярости убил брата. Легенда гласит, что это случилось 21 апреля 753 года до нашей эры. Ромул дал городу своё имя и стал его первым царём.

Однако миф о Ромуле и Реме остаётся мифом. Тит Ливий и Плутарх записывали эту легенду спустя семь-восемь веков после предполагаемой даты основания Рима, и тот же Ливий в предисловии к своей истории признавал, что события этих времён скорее подходят для поэтических сказаний, чем для подлинных исторических свидетельств.

Образованные люди уже в античности пытались объяснить зоологический абсурд этой истории. Приёмную мать близнецов, Акку Ларентию, местные пастухи прозвали словом lupa. На латыни оно означало не только самку волка, но и уличную женщину лёгкого поведения. Плутарх прямо писал об этой двусмысленности: «Ибо латиняне называли волчиц lupae, а также женщин распутного поведения, и такой женщиной была жена Фаустула, воспитателя младенцев, по имени Акка Ларентия». Эта лингвистическая двусмысленность и стала ядром, вокруг которого за века нарос миф. Быть вскормленным благородным зверем бога Марса звучало для основателей великой империи куда солиднее, чем вырасти в доме женщины сомнительной репутации.

Историкам тоже не на что опереться: археологи не нашли ни единого доказательства реальности Ромула и Рема. Имя «Ромул», вероятно, было выдумано задним числом от названия города «Рома», а не наоборот. Правда, в январе 2007 года археолог Ирене Якопи, реставрировавшая дворец императора Августа на Палатинском холме, обнаружила подземную полость на глубине шестнадцати метров — грот высотой восемь метров и диаметром семь с половиной, украшенный ракушками, мозаикой и цветным мрамором. Андреа Каранди, ведущий археолог раскопок на Палатине, объявил, что это и есть легендарный Луперкал — пещера, где волчица вскормила близнецов. Министр культуры Франческо Рутелли поддержал это толкование. Но Адриано Ла Реджина, бывший главный инспектор римских древностей, и профессор Фаусто Зеви тут же указали на нестыковки: грот расположен на шестьдесят шесть метров северо-восточнее того места, где, по античным текстам, должен находиться Луперкал, а стиль мозаики и лепнины характерен для I века нашей эры — эпохи Нерона, а не для VIII века до нашей эры. К сегодняшнему дню научный консенсус сводится к тому, что найденный грот — не Луперкал, а нимфейон, декоративный грот времён Нерона. Впрочем, даже если бы это был Луперкал, находка не доказала бы существования Ромула и Рема — лишь подтвердила бы, что римляне почитали место, связанное с легендой.

А как же знаменитая бронзовая Капитолийская волчица? С ней всё сложнее, и спор не закрыт до сих пор. Долгое время считалось, что статуя — работа этрусских мастеров V века до нашей эры. Первым это атрибутировал Иоганн Иоахим Винкельман в XVIII веке, опираясь на стилистику изображения волчьего меха. Сомнения высказывались ещё в XIX веке: в 1878 году Вильгельм Фрёнер указал на каролингский стиль статуи, а в 1885-м Вильгельм фон Боде также предполагал средневековое происхождение, — но эти голоса тонули в авторитете Винкельмана. В 2006 году реставратор Анна Мария Карруба, специалист по металлургии, изучавшая статую с 1997 года, опубликовала исследование, в котором утверждала, что бронза отлита не в античности, а в Средние века. Главный аргумент Каррубы касался техники литья: статуя отлита целиком, монолитом, тогда как в античности крупные бронзовые фигуры отливали по частям и потом спаивали. По её оценке, волчица была создана на рубеже VIII–IX веков, в каролингский период. Годом позже радиоуглеродное и термолюминесцентное датирование в Центре датировки и диагностики при Университете Саленто показало, что статуя создана между 1021 и 1153 годами нашей эры с точностью 95,4%. Но результаты эти парадоксальным образом расходились с выводами самой Каррубы, которая относила статую к рубежу VIII–IX веков. В 2019 году новое радиоуглеродное исследование органических включений, извлечённых из литейного ядра статуи, подтвердило датировку XI–XII веками. Часть исследователей, однако, не сдалась: Джон Осборн из Британской школы в Риме указал, что состав металла соответствует этрусской технике и признаков средневековой переделки не обнаружено. К слову, о ранних упоминаниях: Цицерон в речи против Катилины упоминает волчицу на Капитолии, в которую в 65 году до нашей эры ударила молния, — но нет уверенности, что речь о той самой статуе. Первое же бесспорное средневековое упоминание Капитолийской волчицы относится к IX веку, когда она хранилась в Латеранском дворце. В 1471 году папа Сикст IV передал её в Капитолийский музей. Фигурки тянущихся к волчице младенцев приделали только в конце XV века, их приписывают скульптору Антонио дель Поллайоло. Так что главный материальный символ мифа — если он и средневековый — появился через тысячу с лишним лет после самого события.

Могла ли настоящая волчица выкормить человеческих детей? Нет. Волчица не станет выкармливать человеческих детёнышей: молоко у неё появляется только одновременно с рождением собственных щенков, а логово — смертельно опасное место. Даже если бы самка каким-то чудом подпустила младенцев к соскам, дети не продержались бы в логове и часа: любая игра взрослых волков или конкуренция с волчатами за еду стала бы для них смертельной.

Ещё одна проблема — погода. Легендарная дата основания Рима — 21 апреля. Если бросить новорождённых в корзине на холодный илистый берег Тибра, когда температура воды не превышает пятнадцати градусов, а ночью воздух остывает до пяти, они погибнут от переохлаждения за пару часов. У младенцев просто нет нужного запаса подкожного жира, чтобы пережить такую ночь.

Миф о Ромуле и Реме задал образец, по которому европейская культура веками представляла себе дикого ребёнка. В античных сказаниях воспитание животными — это временное испытание: герой растёт среди зверей, обретает необыкновенную силу, возвращается к людям и становится царём. Звериное детство как закалка, а не как травма. Ромул убивает брата, основывает Рим и правит тридцать семь лет. Энкиду проделывает путь от степи до Урука, но ни один из них не ломается от того, что вырос среди зверей.

Реальность выглядит иначе. Одичавший ребёнок редко возвращается к людям без потерь. Речь, не освоенная в первые годы жизни, восстанавливается с трудом или не восстанавливается вовсе. Привыкание к одежде, варёной пище, прямохождению — каждое из этих достижений достаётся месяцами боли. Выпадение младенца из человеческого общества редко оказывается обратимым. Истории, о которых пойдёт речь дальше, записаны не античными поэтами, а врачами и полицейскими. В них нет ничего от сказки.

ГЛАВА 4. ДЖОН ИЗ ЛЬЕЖА

Вокруг гремели мушкетные залпы. Пятилетний мальчик вжался в мокрую обочину, не понимая, куда исчезла мать. Только что она тянула его за руку сквозь толпу, но взрыв расколол небо, люди шарахнулись в стороны, её пальцы выскользнули из его ладони. Мальчик звал её, сначала тихо, потом срываясь на хрип, но рёв войны со стороны деревни стирал его плач.

Шла Тридцатилетняя война. С 1618 по 1648 год религиозный конфликт между католиками и протестантами в Священной Римской империи перерос в общеевропейскую бойню, в которой наёмные армии грабили и выжигали целые области. Княжество Льеж, маленькое церковное государство на территории нынешней Бельгии, пыталось сохранить нейтралитет, но через его земли снова и снова проходили испанские и французские войска, оставляя после себя разорённые деревни. В то утро мать бросилась к лесу, пытаясь спасти сына от наёмников, но в дыму и панике потеряла его.

Мальчик остался один на краю Арденн — обширного лесного массива, что покрывает холмы на границе нынешних Бельгии, Люксембурга и Франции. Он не знал, что эти заросли тянутся на десятки миль. Он знал только, что ему страшно, холодно и что мать за ним не вернётся. Первую ночь он просидел под корнями старого дерева, вздрагивая от хруста веток. Утром голод погнал его в чащу.

Он начал есть всё, что мог найти: ягоды, древесные побеги, сырые грибы. Если запах казался горьким или резким, он выплёвывал кусок. Когда попадалась дохлая птица, он давился перьями, но голод отучил его от брезгливости. Вскоре он разрывал тушки руками и зубами. Корни выкапывал стёртыми в кровь пальцами, пока не догадался использовать палку. Он забыл вкус хлеба и молока. Его телом управлял первобытный ритм: найти еду, найти укрытие, замереть при запахе хищника.

Шли годы. Лес лепил из него новое существо. Кожа огрубела, ладони и колени покрылись мозолями, тело обросло коркой из грязи. На плечах вздулись мышцы. Волосы превратились в колтун. По телу пробился пушок. Он перестал ходить прямо. На четвереньках было удобнее пробираться сквозь бурелом, и получалось быстрее и тише. Речь исчезла. Сначала стёрлись слова, затем пропало желание издавать звуки: в лесу нужно молчать. Иногда во сне с его губ срывался глухой стон. Зато обоняние обострилось до предела. Он чуял запах дождя за полдня до первых капель. Он мог определить, съедобен ли гриб, не поднося его к лицу. Нос заменял ему глаза в темноте, помогая находить припасы и обходить капканы.

Спустя шестнадцать лет жители окрестных деревень стали замечать на склонах холмов сгорбленное существо. Сначала его принимали за сатира из местных легенд. Но однажды он подошёл слишком близко к жилью, пытаясь украсть еду, и его поймали. Под слоем грязи люди разглядели человеческие черты. Существо рычало и пыталось прокусить им руки.

Какая-то женщина подошла к забившемуся в угол дикарю и не испугалась. Она присела рядом, долго сидела молча, без резких движений, затем протянула ему ломоть хлеба. Он не взял, но и не зарычал. Через несколько дней он позволил ей подойти ближе, через месяц — прикоснуться к себе. Эта женщина, чьё имя не сохранилось, забрала его в свой дом. Она отмыла его, срезала колтуны, начала приучать к человеческой пище. Но главное: она постоянно с ним разговаривала.

Постепенно к мальчику, которого в литературе назовут Джоном из Льежа, начала возвращаться память. Он заново научился понимать речь, а затем произнёс первые слова. По мере того как он осваивал язык и адаптировался к новой жизни, его обоняние слабело и вскоре стало обычным. Он заговорил, и только тогда люди узнали его историю.

Главным источником сведений о Джоне стал сэр Кенелм Дигби — английский дипломат, натурфилософ и один из основателей Лондонского королевского общества. Человек Remarkтельной судьбы: его отец, сэр Эверард Дигби, был казнён за участие в Пороховом заговоре 1605 года, когда Кенелму не было и трёх лет. Крёстным отцом мальчика стал скрывавшийся от преследований иезуит Джон Джерард. Возможно, именно тень отцовского позора подвигла Дигби искать естественные объяснения явлениям, которые его современники списывали на волю Божью или козни дьявола. В 1644 году в Париже он выпустил труд «Два трактата: о природе тел и о природе души человека» — по сути, первый философский труд на английском языке, — где попытался найти рациональные основания бессмертия души. Дигби не был очевидцем поимки, но записал историю Джона во время путешествий по Европе со слов людей, лично видевших юношу. Позже рассказ Дигби пересказали Блюменбах, Вирей и другие натуралисты, а Линней в 1758 году включил Джона в свою классификацию как Johannes Leodicensis — один из шести примеров Homo ferus, «человека одичавшего», которого он описал как «четвероногого, немого, косматого» в десятом издании «Системы природы».

Блюменбах — профессор Гёттингенского университета, считающийся основоположником физической антропологии, — писал о Джоне с осторожностью, отмечая, что сведения исходят от «легковерного Дигби». Эдвард Тайлор, один из первых антропологов Великобритании, в статье «Дикие люди и дети-звери», опубликованной в 1863 году в журнале «Anthropological Review», отнёс этот случай к числу сомнительных. История Джона не имеет независимых подтверждений, кроме рассказа самого Дигби, и к ней следует относиться как к ценному, но не бесспорному свидетельству.

Дигби использовал этот случай как научный аргумент. Он считал, что душа мальчика, лишённая возможности общаться через язык, направила всю свою энергию в нос. А когда речь вернулась, душа перераспределила ресурсы обратно, и обоняние притупилось. Сегодня подобные рассуждения о метаморфозах души вызывают улыбку, но для XVII века это был прорыв: Дигби искал биологические причины феномена.

Современная нейробиология предложила бы объяснение через нейропластичность. Оказавшись в лесу без социальных контактов, мозг действительно мог перенаправить ресурсы на те органы чувств, которые были жизненно необходимы для выживания: слух и обоняние. Как только социальная среда восстановилась, пластичный мозг перестроился обратно. Ни один случай феральных детей не был изучен настолько подробно, чтобы подтвердить или опровергнуть подобный механизм, но история Джона остаётся редким свидетельством того, как человек, лишённый общества, может выжить — и вернуться.

Как пятилетний ребёнок мог выжить один в лесу шестнадцать лет? Климат в тех местах умеренный: зимы бывают холодными, но без экстремальных морозов. Арденнские леса не отличаются исключительным изобилием, но дичь, грибы и ягоды там есть. Мальчику повезло, и его организм проявил колоссальную способность к адаптации. Ему было пять, когда он потерялся, — возраст, в котором ребёнок уже умеет бегать и хватать, но ещё не умеет рассуждать. Может быть, именно поэтому лес не убил его: он не понимал, что должен погибнуть, и потому вёл себя как зверёныш, а не как человек, который знает, что без крыши и огня обречён.

История Джона примечательна не только тем, что он выжил, но и тем, что вернулся. Большинство одичавших детей, как мы увидим дальше, возвращаются лишь частично — или не возвращаются вовсе. Джон заговорил. Его обоняние притупилось до нормы. Он снова стал человеком — насколько это вообще возможно после шестнадцати лет молчания и одиночества. Женщина, которая отмыла его и заговорила с ним, не оставила следа в истории. Без неё ничего бы не было.

ГЛАВА 5. ГЭУ-УТУН

Середина VII века до нашей эры. Древний Китай ещё не скован железной хваткой единой империи, он расколот на десятки враждующих царств. На юге раскинулось государство Чу — огромная, полудикая территория, покрытая топями, лесами и туманом, где центральнокитайские порядки доходили слабо, а местные шаманские верования цвели вовсю. Здесь родилась легенда, похожая на сказку.

В «Цзо чжуань», одном из древнейших исторических текстов Китая, рассказывается, что молодой аристократ Доу Бо-би вступил в тайную связь с дочерью правителя царства Юнь, и та понесла от него. Когда княгиня-мать узнала о позоре, она пришла в бешенство: репутация семьи была разрушена. Приговор был кратким — избавиться от новорождённого. Слуги отнесли ребёнка в болота и оставили там.

Через некоторое время местный князь, дед брошенного малыша, отправился в эти края на охоту. Раздвинув стебли тростника, он замер. У воды лежала гигантская полосатая кошка. А возле её живота, уткнувшись лицом в шерсть, спал младенец. Хищница, способная одним ударом лапы сломать хребет буйволу, стала ему кормилицей.

Князь примчался во дворец и рассказал жене о видении. Княгиня побледнела, упала в ноги мужу и призналась во всём. За младенцем послали воинов. Мальчика принесли во дворец живым и невредимым. Ему дали имя Доу Гоууту. На чуском наречии «гоу» означало «кормить грудью», а «уту» — «тигр». Вместе — «вскормленный тигром». Позднее он стал известен под учтивым именем Цзывэнь. Любопытно, что independently от «Цзо чжуань» словарь диалектов «Фанянь», составленный в эпоху Хань учёным Ян Сюном, также фиксирует слово «уту» для тигра в чуском наречии — лингвистическая основа имени подтверждается ещё одним источником.

Мальчик вырос, поступил на службу к царю Чэн-вану и стал первым министром — линъинем. Цзывэнь навёл порядок в налогах, перестроил армию и ввёл суровые законы. При этом министр оставался бессребреником. Всё жалованье он тратил на нужды государства и армии. Когда случался неурожай, Цзывэнь отказывался от мяса, заявляя, что чиновник не имеет права жиреть, пока народ голодает. Даже конфуцианские летописцы, которые не переносили «южных варваров», вынуждены были приводить его в пример как идеального политика. В «Лунь юй», в пятой главе, ученик Цзы-чжан спрашивает Учителя о Цзывэне: он трижды занимал должность первого министра и трижды покидал её, не выказывая ни радости при назначении, ни огорчения при отставке, и при этом каждый раз передавал дела новому министру. Конфуций ответил одним словом — «преданный». Редкая похвала для чуского министра, выходца из царства, которое северные интеллектуалы считали полуварварским.

Но с биологической стороны история рассыпается. Тигрица ни при каких обстоятельствах не станет кормить человеческого детёныша. Оставленный в сыром болоте младенец погиб бы от переохлаждения, обезвоживания или укусов насекомых за несколько часов, даже если бы хищники прошли мимо. Это понимали даже в Древнем Китае. Танский учёный Кун Инда (574–648), живший при императоре Тай-цзуне, руководил составлением «Чуньцю Цзо чжуань чжэн и» — «Выправленного смысла комментария Цзо к „Вёснам и осеням“», — труда, который стал стандартным комментарием к «Цзо чжуань» на тысячу лет вперёд. Кун Инда считал многие древние предания метафорами, а не буквальной правдой. Младенец, по всей видимости, чудом выжил в дикой местности, а люди объяснили это вмешательством священного зверя. Возможно, речь шла о символическом усыновлении или о том, что ребёнок был найден в местности, связанной с культом тигра.

Зачем понадобилось приплетать к биографии чиновника огромную кошку? Царство Чу находилось на периферии цивилизованного китайского мира. Там процветал шаманизм, люди верили в магию природы и поклонялись тигру как символу власти и ярости. В чуском искусстве тигр — один из самых частых мотивов: бронзовые изделия того времени сплошь украшены изображениями тигров с высунутыми языками, переплетёнными с драконьими телами. В соседнем царстве Ба, что лежало к западу от Чу, тигр был не просто символом — тотемом. Первый царь Ба, Линь-цзюнь, по преданию, после смерти превратился в белого тигра, и с тех пор жители Ба приносили духу белого тигра человеческие жертвы. Археологи находят в могильниках Ба бронзовые барабаны с рельефными изображениями тигра и гробы в форме лодок, украшенные звериными мордами. Цзывэнь был реальным реформатором, его существование подтверждают исторические документы — «Цзо чжуань» сообщает о его участии в государственных делах при царе Чэн-ване и о его знаменитой бедности, ставшей притчей во языцех. Ему приходилось ломать старые устои, собирать налоги и принуждать элиту к подчинению. Миф о человеке, вскормленном священным зверем, давал ему власть не от царей, а от земли. Человек, которого выкормил тигр, получает мандат природы. Спорить с таким министром — всё равно что бросать вызов не людям, а богам.

ГЛАВА 6. МЕДВЕЖИЙ МАЛЬЧИК ИЗ ЛИТВЫ

Ранняя весна в лесах близ Ковно (нынешнего Каунаса) выдалась промозглой. Ещё в марте низины затянуло туманом, а болота покрылись коркой льда, которая хрустела под лапами зверя и ногами человека. В 1663 году крестьяне подлясских и трокских земель жаловались стольнику великому литовскому князю Марциану Александру Огинскому на медведей, которые в великом множестве размножились в окрестных лесах и всё чаще выходили к деревням. Несколько лет перед тем через эти земли прошла русско-польская война 1654–1667 годов: московские войска разорили Подлясье и Трокское воеводство, селения обезлюдели, и зверь, не встречая прежнего отпора, расплодился в брошенных пущах. Теперь медведи задирали скот, а порой нападали и на людей. Крестьяне просили помощи, и Огинский, который в том же 1663 году участвовал в походе литовского войска на Москву, организовал облаву на опасного зверя.

Один из таких охотничьих отрядов и наткнулся на то, что поначалу принял за выводок медвежат.

Из-под вывороченного корня старой ели доносился шум: возня, сопение, треск сучьев. Решив, что это зверь, охотники окружили бурелом и уже изготовились стрелять, когда из-под корней высунулась голова, покрытая спутанными, свалявшимися в колтун волосами. Это был мальчик. На вид ему можно было дать около девяти лет. Он стоял на четвереньках, втянув голову в плечы, и издавал низкий, утробный звук — не крик, а скорее глухое ворчание, каким медведица подзывает потомство. Медведи, которых нашли рядом с ним, отчаянно защищали его и других медвежат — солдатам пришлось приложить немало усилий, чтобы отбить ребёнка.

В лесу заметили двоих детей, но поймать удалось лишь одного. Второй юркнул в чащу и больше не попадался людям на глаза.

Дикаря скрутили и привезли в Варшаву. О найдёныше быстро узнали при дворе — он стал чем-то вроде живой диковины. Пьер де Нойер, секретарь королевы Марии Людовики Гонзаги, француз, живший в Польше с 1646 года, упоминал мальчика в письмах, которые отправлял друзьям на родину. Через эти письма история впервые попала в печать: в 1663 году о медвежьем мальчике из Литвы сообщила французская газета «Nouvelles Ordinaires». Но самое подробное описание оставил другой иностранец — Бернард О'Коннор, ирландский врач, служивший при дворе польского короля Яна III Собеского. О'Коннор родился около 1666 года в графстве Керри, изучал медицину в Монпелье и Париже, степень доктора получил 18 сентября 1691 года в Реймсе. В Польшу он приехал в 1694 году — то есть через тридцать с лишним лет после поимки мальчика. К тому времени дикарь уже давно жил при дворе, и О'Коннор встретил его там взрослым юношей. В 1698 году в Лондоне вышел двухтомник О'Коннора «История Польши», где медвежьему мальчику посвящён целый пассаж.

Имя Йозеф, которое иногда встречается в литературе, в записях О'Коннора не упоминается — мальчик остаётся безымянным. Врач писал, что тот передвигался на четвереньках, не говорил, а издавал звериное бормотание. При приближении незнакомцев он рыл землю, пытаясь спрятаться. Тело найдёныша покрывал густой пух. О'Коннор отмечал у него острое обоняние: он мог по запаху находить спрятанные вещи. Но удивительно не описание дикости, а то, что последовало за ней. Мальчик не умер и не остался запертым в зверином состоянии. Постепенно он научился ходить прямо, стал есть варёное мясо. К одежде его так и не удалось приучить, и речь он не освоил. По словам О'Коннора, «меньше всего было надежды когда-либо научить его польскому языку», поскольку он продолжал «выражать свои мысли медвежьим тоном». Однако он жил при дворе, не просто существовал взаперти. Время от времени юноша сбегал в лес, где пил древесный сок, собирал мёд и яблоки. Однажды, как писал О'Коннор, к нему подошёл дикий медведь и лизнул ему лицо. Это был медведь, который до этого убил двух человек.