Попаданка на болоте и маг (муж) на час

Глава 5. Что ей нужно?

Илишан

Жгучая резкая боль в груди накатывает снова, словно раскаленный клинок, вонзающийся в ребра. На грани реальности и забытья я ощущаю ледяной холод, сковывающий тело, а затем моих губ касается что-то мягкое, нежное, неуместное в этом агонизирующем мире. Я ничего не понимаю, разум тонет в тумане, но вдруг горло обжигает горькая жидкость, и магия вихрем проносится по венам, будто искры в сухой траве. Боль притупляется, отступает, но не исчезает.

— Не… надо… мне помогать, — хриплю я, голос ломается, как сухая ветка. — Оставь меня…

Мне некуда идти, и никому я не нужен, — думаю я, но сил говорить нет.

— Не отключайся, прошу, слушай меня, не умирай, — девичий голос, мелодичный и отчаянный, зовет меня, будто я ей родной. Но разве кому-то есть дело, жив я или мертв? Это бред, предсмертная иллюзия, не иначе. И все же… почему бы не поддаться? Почему не утонуть в этом обмане, где я хоть кому-то дорог?

Мои губы сами расплываются в слабой улыбке, а чьи-то руки тормошат меня, протирают тело влажной тканью, кто-то всхлипывает — так горько, с такой обидой и настоящей болью, что мне отчаянно хочется утешить призрак, сотканный моим умирающим разумом.

— Не плачь… милая… я люблю тебя, — шепчу я, жалея, что не могу дотянуться и обнять это нежное создание, ведь оно — лишь плод моего больного сознания.

Прихожу в себя медленно и каким-то волнами. То я тону в белом пространстве, где надо мной склоняется силуэт, сотканный из золотистого света. Он шепчет, что мой путь не окончен и я должен кого-то спасти, кому-то помочь. То колышутся надо мной зеленые ветви, и легкий ветерок овевает лицо, неся запах травы и земли. То тело охватывает нестерпимая боль, и я не могу сдержать стонов.

То ласковые руки касаются меня — груди, плеч, лица, — и сквозь ноющую бесконечную боль я чувствую прилив крови, жаркий и стыдный, там, где в моем состоянии вообще ничего чувствовать не положено.

То перед глазами возникает лохматое чудище, его слюна капает на меня, и кажется, оно вот-вот разорвет меня клыками.

Иногда моих губ касается что-то теплое, нежное, как поцелуй, но тут же в горло вливается горькое, омерзительное варево, от которого я задыхаюсь, кашляю, но не могу отвернуться. Но после этого, правда, ощущаю ток магии. Первым, чему меня научили — регенерировать собственное тело. Довели эту способность до идеала, чтобы даже если я без сознания, моя сила лечила меня. А точнее сказать, не давала умереть. Чтобы вылечить тяжелую рану без следа требовалось очень много времени.

Порой я не ощущаю в себе магию, а порой она течет во мне с избытком. А потом в какой-то момент она просто исчезает, будто втягивается в невидимую воронку. И это не походит на обычное истощение. Это что-то другое.

Иногда я слышу голос — звонкий, мелодичный, словно песня феи. И думаю: если ад таков, то он явно лучше моей проклятой жизни.

А потом я прихожу в себя окончательно. Просто открываю глаза и понимаю, что лежу в тени раскидистой яблони. Надо мной натянута полупрозрачная ткань, защищающая от насекомых, ее колышет легкий ветерок. Пахнет скошенной травой, щебечут птицы и стрекочут кузнечики. А еще я слышу тот самый мелодичный голос. Она поет, тихо, почти мурлычет, слов не разобрать, но мелодия льется, как ручей, успокаивая.

Пытаюсь приподняться на локтях, но слабость придавливает, словно камень. Лишь поворачиваю голову налево, надеясь разглядеть, где я и что происходит. Но никого не вижу. Только зелень и тени. Слышу частое дыхание справа, поворачиваю голову — боль пронзает шею, затылок, щеку, все тело, мир мутнеет. Замираю и делаю глубокий вдох. Взгляд проясняется. Рядом сидит огромный пес — лохматое чудище из моих видений?

Значит, и остальное правда? Закрываю глаза, сил нет. Лежу, пытаясь собрать себя по осколкам. Воспоминания просачиваются, как яд, отравляя разум. Мне плохо. Боль не только в теле — в душе будто помойка. Кто я? Зачем выжил? Те, за кого я цеплялся, избавились от меня, как от паразита. Наверное, паразит я и есть.

Вспоминаю слезы сестры, слова Горация: «это решение не далось нам легко». Спасибо и на том. Видать, большего я не заслуживаю. Но я должен был умереть. Что же произошло? Меня протащили по кустам, бросили с обрыва в реку. Я помню это очень слабо. А потом… белое пространство. Словно я утонул, но не в воде, а в пустоте. Неужели Всевышний приготовил мне еще одно испытание перед вечными муками? Я был на пути к смерти. Кто же вытащил меня с того света?

Мелодичный голос приближается.

— Так, ну что у нас тут? Ах вы ж, мелочь злостная, пошли прочь!

Меня обмахивают чем-то легким, по коже на животе ползет что-то крошечное. Муравьи? Их лапки щекочут, но я не двигаюсь. Собираю остатки сил, цепляясь за тишину в голове. Если открою глаза, меня начнут расспрашивать, а говорить нет ни сил, ни желания.

— Полная катастрофа, — бормочет нежный голос, и я чувствую, как с ноги медленно отдирают повязку. Рана пульсирует, боль усиливается, но я лежу неподвижно. Терпеть я умею. Не такое бывало. — Посмотри, лохмач, загноилась. Так и знала. Эй, я в тебя столько зелья влила, почему ты себя нормально не лечишь?

Ее голос сердитый и похоже обращен ко мне. Ощущаю, как что-то невесомое щекочет кожу на животе. Теряюсь в догадках. Приоткрываю глаза, и горло сжимает спазм. Она сидит полубоком, одетая в старое темное бесформенное тряпье, а ее зеленые волосы свисают на меня, лица не вижу, она смотрит на рану на моем бедре.

Зеленые волосы... Это все объясняет. Зачем спасла меня, тоже понимаю. Нет, я определенно неудачник. Проклятье на мне — пробыть в неволе до смерти. Вздрагиваю от резкой боли — она копается в моей ране.

— Тише, тише мой хороший, — шепчет она нежно, ее рука невесомо гладит бедро выше раны, и по коже бегут мурашки от ощущения неуместности ее действий.

Отчаяние вначале охватывает меня, а потом наступает безразличие. Я заслужил. Все это я заслужил. И ненависть семьи, и темницы, и мое нынешнее положение. Та, кто меня «спасла», судя по зеленым волосам, лесная веда. Магическое существо, похожее внешне на старуху с зелеными волосами.

Они заманивают путников мелодичным пением. В основном мужчин. Ставят на них свое магическое клеймо, и те, как привязанные, ходят везде за ними. Веды следят за болотами и любят лакомиться человеческой кровью. Говорят, они одурманивают попавших в их сети мужчин и играют с их телами. Не знаю как, просто вспомнилось. Но похоже, мне предстоит узнать это в мельчайших подробностях.

Она продолжает промывать раны. А потом касается моего рта чем-то твердым, я чувствую сладковатый, похожий на мед, запах, сжимаю губы. Наверное, мои веки подрагивают, но она пока не предполагает, что я очнулся, иначе точно заставила бы говорить.

— Ох, опять... Ну нельзя же так постоянно, — бурчит веда. — Приходи поскорее в себя. Жаль, не могу зонд тебе поставить, это упростило бы все на свете. Ладно, где там моя тряпочка?

Слышу, что-то льется рядом, до меня снова доносится сладкий аромат, только будто издалека. А потом он оказывается у меня под носом. Моих губ касаются чужие пальцы. Я не выдерживаю, открываю глаза, отворачиваюсь.

— О, очнулся! — радуется веда. — Тогда выпей-ка глоточек.

— Не хочу, — сиплю я ужасным голосом.

— Это поможет скорее восстановиться. Давай же. Ладно, я рада, что ты наконец очнулся, но... Тебе предстоит долгий путь реабилитации.

Я хмурюсь, слово «реабилитация» режет слух. Что это значит? Так они называют рабство, в которое забирают мужчин? Я упорно смотрю на пса, что сидит рядом, его лохматая туша дышит тяжело, глаза блестят, как угли. Не знал, что веды держат питомцев. Хотя… «ручной» мужик — чем не питомец?

— Просто убей меня, — выдавливаю я, не поднимая взгляда. Смотреть на лесную нечисть не хочу.

— Вот еще! — злится она.

Ее ладонь касается моей щеки, теплая, мозолистая, но с нежными пальцами, и мягко, но настойчиво поворачивает мою голову. Я невольно вскидываю взгляд — и замираю. Надо мной склоняется не старуха, как я ждал, а молодая девушка. Лицо милое, даже хрупкое, с острыми скулами и голубыми глазами — обычными, без намека на болотное сияние вед. Ничего не понимаю.

— Где я? — хриплю, а она убирает руку с пахучей тряпицей — видимо, собиралась выдавить из нее какую-то жидкость мне в рот. Изобретательно.

— Во владениях лесничего, — вздыхает она, поджимая на миг губы. — Он умер, а я… пока тут за него. Все старое, неудобное, кошмар. Но хоть что-то… Лучше, чем валяться в грязи на берегу, правда?

Ее голос дрожит, она теребит край своего темного тряпья. Молодая. Красивая. Что она забыла в этой глуши? И эти зеленые волосы… Может, все-таки веда? Но я не слышал, чтобы веды выглядели молодо.

— Пей, — тепло улыбается она, протягивая мне теперь металлическую кружку. И я отбрасываю мысли о ведах. У тех должны быть клыки. У нее клыков нет. — Это поможет тебе прийти в себя и начать двигаться. Знаешь ли, мне не платят за работу сиделки.

— Что ты от меня хочешь? Зачем спасла? — мой голос звучит резче, чем хотел, но тревога грызет изнутри.

— Зачем… — она морщит нос, хмурится, в ее глазах мелькает раздражение. — Захотела и спасла!

Захотела. Ответ, как удар. Тревога вгрызается глубже. Нет зверя страшнее человека. Никакая веда не сравнится с жестокостью моего прошлого господина. Зачем этой живущей в лесу молодой девушке тратить на меня силы, время и средства? Что она задумала?

— Не слышу «спасибо». — Она снова улыбается, нежно, почти ласково, и это обескураживает. Даже голова кружится. Всевышний, уж и не помню, когда мне улыбалась женщина, кроме сестры. Увеселительные дома не в счет — там за монеты улыбаются всем. Но даже там я бывал всего пару раз. Не до этого мне было, да и мерзко это все.

— Тебе все еще слишком плохо, да? — Ее рука осторожно касается ран на моих пальцах. Сняла перчатку. Кошусь вперед, чуть приподнимаю голову. Вообще все сняла. На бедрах только тряпочка лежит. Всевышний, что ж ей надо-то от меня?

— У тебя есть семья, близкие? Тебя кто-то ищет? — спрашивает вкрадчиво. Зачем ей это? Узнать, будут ли меня искать?

— Нет, — вырывается раньше, чем я успеваю подумать. Ведь у меня и правда никого нет, и никто меня искать не будет. Смотрю на нее, и меня окутывает какое-то болезненное смирение. Пусть хоть ей нужен. Но узнать бы точно зачем. Просто подготовиться... Да, бороться за жизнь больше не хочу. За свободу тоже. Ничего не хочу.

— Ну ладно, — вздыхает она будто даже с сожалением. Странно.

Глава 6. Муж на час

Ева

Я, с одной стороны радуюсь, а с другой ужасно волнуюсь. Хочется подлечить этого бедолагу, поставить на ноги и выгнать подобру по здорову, пока он не узнал про мою дурную способность. Пока он лежит и хмурит лоб под своими тяжкими думами, я отправляюсь в избушку за перекусом. Хотя перекус у меня так себе. Крапивный суп с яйцами, вареные яйца. Еще есть свежие яйца, их можно пожарить или даже выпить сырыми.

Не густо, конечно, но и на этом спасибо большое куриной компании лесничего. Есть еще, конечно, остатки дедового кваса, но он уже больше похож на нечто живое и опасное, чем то, что можно пить человеку. Я сама до сих пор не решилась его хлебнуть. Да и вылить страшно: как начнет жрать все в округе и разрастется до размеров избушки…

Хлеба у меня нет, картошку надо откопать в огороде — да, я рассмотрела нечто похожее на картофельные стебли с высоты ветки яблони, на которую залезла вчера, чтобы осмотреть мои, так сказать, владения. Правда, пока не добралась до этого места. Но я на пути к этому.

Окидываю критическим взглядом дворик. Что ж, за два дня, пока мой пациент не приходил в себя, я нашла ржавенький серп и срезала траву на пути к огороду. Уже можно пробраться туда не через заросли. Хотя и там все плохо. Курицы с петухами ни в какую не хотели мне помогать, продолжая общипывать уже полюбившийся им пригорок. И сколько бы я их не приманивала сочными колосящимся сорняками, они максимум смотрели на меня как на дуру: возись де сама со своими зарослями.

Напоминаю сама себе Урфина Джуса из детской книжки, и как он боролся с сорняками. Только те сорняки были волшебными, а эти просто сорняки, которые, пользуясь слабостью старого лесничего, заполонили весь двор и огород. Хотя, кое-что все-таки объединяет мои сорняки с сорняками Урфина: некое полезное свойство.

Я обнаружила, что сок одного растения неплохо держит краску на волосах. Не так хорошо, конечно, как химическая краска из моего мира, но до мытья с мылом доживает. Обнаружила я это на собственных руках, пока пилила тупым серпом траву. Ну и решила от скуки попробовать покрасить волосы. Каково было мое удивление, когда шалость удалась!

Я подумала, что возможно мои зеленые волосы сослужат мне службу. Вряд ли в их мире в моде подобный окрас. Так что хоть бабок да молодежь в лесу отпугну в случае чего. Правда бродить по лесу не слишком хотелось. Мне вообще довольно жутко даже в разваливающемся, потрескивающем по ночам доме. Если бы не Лохмач с раненым бедолагой, наверное, я бы уже сдохла от тревоги.

А так я длинными темными вечерами отвлекалась на болтовню сама с собой (с Лохмачом и игнорирующим меня парнем), и на разглядывание вышеупомянутого игнорщика. Он и правда молодой и симпатичный. Если бы не его ужасные раны, можно было бы назвать его красавчиком. Я не знаю, кто он, но пока он пребывал без сознания, не вызывал опасений. Я даже с удовольствием ухаживала за ним, помыла его волосы и тело. Он казался мне спящим красавцев, вот только мои поцелуи с магическим самогоном не пробудили его ото сна.

И вот наконец мой бедолага приходит в себя. Наливаю все-таки своей диетической похлебки в миску, беру кружку, а также кувшин с водой и чистую тряпочку, укладываю все в корзину и возвращаюсь к своему пациенту.

— Как насчет перекусить? — бодро заявляю я.

Он смотрит тяжелы взглядом, с подозрением. Его губы упрямо сжаты, будто я предлагаю ему не еду, а нечто преступное. Вздыхаю и отставляю корзину, присаживаюсь рядом. С ранами я еще не закончила.

— Просто оставь меня, — хрипит он, когда я тянусь к его ужасным ссадинам на боку.

— Раз сразу не оставила, то и сейчас не оставлю, — вздыхаю я и осторожно продолжаю промывать раны от скопившегося поверхностного гноя.

На улице мой пациент лежит из-за надежды на пользу свежего воздуха и бактерицидность ультрафиолета. Но, разумеется, долго лежать под солнцем ему категорически нельзя, поэтому я оттаскиваю его периодически в тень.

— Что ты делаешь? — опять бурчит он, когда я мажу зеленой кашицей особенно нехорошие места.

— Подорожник накладываю.

Он опять хмурится. Я-прошлая, наверное, посмеялась бы над собой, если бы мне сказали, что буду лечить подорожником. Но вот он — перетертый в глиняной плошке, и я с важным видом намазываю им раны.

Перехожу к груди, потом мажу руку и возвращаюсь к бедру. Самое страшное. Оно выглядит так, будто не заживет никогда в жизни. Снова поднимаю тряпочку с ноги и мне в очередной раз становится дурно.

Нас приучили в универе не реагировать на наготу пациентов. Мы медики, а значит, тело человека для нас обычная работа. Своим спокойным видом мы помогаем больным справиться с неловкостью и довериться. Я стараюсь выглядеть именно так: собранно, спокойно. Хотя на самом деле я в ужасе.

Не из-за обнаженного тела, а из-за того, что на нем. Не хочу думать над тем, что стряслось с этим парнем, а также не хочу размышлять, за что с ним так обошлись. Хоть я и не видела прежде таких ран, но представляю, что могло их нанести.

И некоторые, явно крайние варианты приходят сами собой в голову и жужжат точно рой пчел: он преступник, сбежал из тюрьмы, и это может означать, что он в качестве благодарности свернет мне шею, когда окрепнет. Или он — шпион какой-нибудь вражеской страны. Тоже логично, и тоже опасно для меня, ведь в таком случае его враги могут нагрянуть и сюда. И никто не станет разбираться, кто я такая.

— Довольно. — Он перехватывает мое запястье исцарапанной дрожащей рукой с воспаленными ранами вместо ногтей. — Не трогай меня. Просто уйди.

— Уйти? — Я борюсь с желанием изобразить жест «рука-лицо». — Не трогать?

Если бы я могла просто уйти! Но сейчас, даже не будь этого проклятья, я бы не смогла бросить его в таком состоянии. Впрочем, похоже он не понимает, что все еще на волосок от смерти. И этот волосок — я с моей волшебной настойкой!

— И что сделаешь, если трону? — Я стараюсь усмехнуться уверенно и спокойно. Порой больному лучше говорить очевидные вещи не влоб, а как бы издалека, чтобы он сам пришел к нужному выводу.

Парень смотрит на меня пристально, дышит тяжело и хмурится. В его взгляде читается тревога. Хм, не сработал мой приемчик…

— Зачем? — Его брови изгибаются, губы совсем белеют. — Что хочешь от меня взамен?

— Хочу, чтобы ты заткнулся и не мешал, — уже злюсь я. Не, ну правда, где простое человеческое спасибо? Что за дурак мне попался?

— Нет. — Он продолжает сжимать мою руку. Несмотря на раны, он все равно довольно силен, и это пугает. — Потом. Что ты хочешь от меня после?

— Чтобы свалил в закат живым и здоровым, — бурчу я. — Пусти и дай закончить.

— Нет, ты лжешь!

Я даже рот открыла. Ничего не понимаю. Хотя, наверное, он не в себе. Надо постараться его успокоить. Я улыбаюсь и мягко касаюсь его напряженной руки, которой он, наверное, мне уже поставил синяк.

— Не лгу, — терпеливо объясняю я, перейдя к самому простому варианту: «разжевать и в рот положить». — Ты нуждался в помощи, я могла помочь. Вот и все. Я просто помогу тебе выздороветь, и наши дорожки разойдутся.

— Так не бывает… — хрипит он. — Чтобы делали просто так. Ты ведь поняла: денег у меня нет. Значит, тебе нужно что-то другое. Что? Прошу, скажи сразу.

Его глаза перестают выражать недовольство и злость, скорее, лихорадочное отчаяние и страх. Я совсем теряюсь. Признаться, что я заколдована оказывать помощь любому, кто просит и нуждается в ней, нельзя, он может запросто воспользоваться этим. Но похоже все равно надо придумать что-то, иначе он не успокоится.

— Ладно, — сдаюсь я. — Хорошо. Твоя взяла. Мне нужен мужчина.

Он хмурится.

— Как муж на час, понимаешь? — улыбаюсь я, все еще пытаясь пошутить и разрядить гнетущую обстановку.

Теперь он растерянно моргает, отводит взгляд, и щеки его внезапно розовеют.

— Я разочарую тебя, — хмурится он, не глядя на меня.

— Надеюсь, что нет, — радостно заявляю и намазываю рану подорожниковой кашей.

— Нет, лучше предупрежу заранее: я не искусен в подобных вещах, так что тебе лучше было бы поискать профессионала в борделе...

— Чего? — Я охаю. — Какой еще бордель?

— Сама же сказала, — тихо отвечает он и отворачивается, — «муж на час».

Теперь меня окатывает жаром с ног до головы, особенно если учесть, над чем я склонилась, чтобы достать до раны бедолаги.

— Скажи на милость, мужья только для развлечения нужны что ли? — бурчу я, пытаясь как-то себя реабилитировать в глазах собственного пациента, а сама ругаю себя на чем свет стоит. Надо мозгами шевелить, прежде чем языком ворочать! Это у нас устойчивое выражение, которым и на объявлениях пишут. А тут, кто его знает, в каком смысле такое выражение используют.

— Нет, но… — Он моргает своими темными глазищами, поджимает губы, и отворачивается снова.

— Эй! Есть кто живой? — раздается вдруг зычный мужской голос, и меня точно окатывает ледяной водой.

Глава 7. Доставка на дом

Илишан

Раздается мужской голос, девица вздрагивает, бледнеет, ползком, пригнувшись чуть не к самой земле, перемещается мимо меня ближе к яблоне, прижимается спиной к стволу дерева и хмурится. Беглянка, — смекаю я.

— Ого! — приближается голос. — Да ты никак траву покосил, Агапий. Лохмач, здорóво! Где хозяин? Я вот только приехал, привез шмотья кое-какого.

Шаги по деревянной лестнице. Не могу повернуться налево, но понимаю, что человек зашел в дом. Видимо из-за тени деревьев он нас пока не заметил.

Девица обнимает себя руками, на ее лице напряжение и даже обида. Но не бежит, смотрит на меня так, будто я в чем-то виноват.

— Скрываешься от кого-то? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Так беги.

— А ты?

— А я тут полежу.

Не понимаю, почему она спрашивает про меня, какое ей вообще дело? А, ну да, муж на час... Тьфу, опять в голове неуместные мысли.

— Мало ли, что подумают, — шепчет она. — Потом прибегут толпой. А мне... Мне пока некуда уходить. Если бы я тебя спрятать могла, тогда и сама бы тоже спряталась.

Теперь понимаю, боится, что выдам ее, следит. Хотя все равно странно. Уносила бы ноги, пока может.

— Агапий, где ты? — мужик выходит на улицу.

Девица сжимается, с тревогой смотрит вперед. Да, найдет нас нежданный гость, точно ведь найдет. Прикрываю глаза, ищу в себе магию. Ее опять нет. Пусто.

— Ты мне магию как-то восстанавливала, — шепчу я, пока мужик уходит за дом с другой стороны, судя по голосу.

— Да, зелье. — Она растерянно моргает.

— Дай еще.

Девица резво подползает ближе, наливает в кружку блестящей желтоватой жидкости и протягивает мне. Я с огромным трудом привстаю на руках и позволяю напоить себя. Ужасно раздражает беспомощность, но я и правда еще слишком слаб. Впрочем, на небольшой фокус меня хватит.

Медовый запах оказывается обманчив и горло обжигает горечь, как от самого отвратительного алкоголя.

Кое-как делаю несколько глотков и ощущаю наконец прилив магии. Опять ложусь на землю и пока магия не исчезла и не отправилась лечить мои раны, закрываю глаза и призываю туман.

Отчего-то думаю о волосах моей странной спасительницы и окрашиваю туман в зеленый. Он поднимается от земли, ползет из щелей дома, окутывает изгородь, кусты, просачивается везде. Безвредный, но впечатляющий. Для знающего — смехотворное зрелище, для неопытного — довольно ужасающе. Надеюсь, незваный гость не из магов.

Нам везет, и его вопль не заставляет себя ждать. Выкрикивая проклятья в сторону болотной нечисти, он убегает с треском по кустам, испугав ничего не подозревающих кур. Они с отчаянным кудахтаньем носятся по двору, парочка пробегает прямо по мне, явно напрашиваясь на ужин в качестве главного блюда.