Ненависть по наследству

Глава 1. Завещание

Серафима Ильинична умерла в среду вечером, в кресле, с книгой на коленях. Мне позвонила соседка, тётя Галя, и первое, что я спросила, прежде чем заплакать, было: «А какую книгу она читала?»

- Да я и не посмотрела, Варенька, - шумно высморкавшись в трубку, растерянно ответила тётя Галя. - Там такое творилось, скорая, участковый, все бегают. Ты уж прости меня, старую, не до книжки было…

Глупый вопрос, конечно. Но я до сих пор думаю, что, узнай я название, мне стало бы легче. Как будто книга могла объяснить, почему человек, который научил меня любить стихи на подоконнике в школьной библиотеке, ушёл, а я не успела даже отправить ей открытку к Новому году.

Хоронили её в четверг. Весь город пришёл, хотя Устье, если честно, не из тех мест, где люди охотно ходят друг к другу на похороны. Но Серафиму Ильиничну здесь знали все: сорок лет она была директором школы, и каждый второй на кладбище когда-то стоял перед ней в коридоре с красными ушами.

Я стояла в заднем ряду, в чёрном пальто, которое купила на прошлой неделе в Петербурге в спешке, между двумя совещаниями, и слушала, как кто-то говорит про «светлую память». Потом мама взяла меня под руку, и мы пошли к воротам. Мама держалась прямо. Она всегда держится прямо, даже когда у неё болит сердце, а оно у неё болит чаще, чем она признаётся.

Через девять дней после похорон мне пришло письмо. Не электронное, настоящее, на плотной бумаге, с водяным знаком и такой формулировкой, от которой хотелось сразу проверить, не забыла ли я заплатить налоги за последние пять лет.

«Уважаемая Варвара Георгиевна! Приглашаем Вас на оглашение завещания гр. Луниной С. И. Присутствие обязательно. Нотариус Э. Л. Шмелёв».

- Обязательно? - переспросила мама, прочитав письмо через моё плечо, и недоверчиво свела брови. - Что она могла тебе оставить, Варя? Книги, что ли? У неё же ничего, кроме книг, и не было, она всю жизнь на учительскую пенсию прожила.

- Наверное, книги, - пожала я плечами и аккуратно сложила бумагу пополам. - Я бы взяла книги. Хоть что-нибудь на память, мам. Ты же знаешь, как я её любила.

Мама поджала губы и ничего не ответила. Я заметила это тогда и не придала значения. Придала потом.

***

Контора нотариуса помещалась на втором этаже бывшего Дома культуры, в бывшей гримёрной. Об этом сообщала табличка на двери: «Нотариус». Остальное, видимо, предполагалось угадать по зеркалу в позолоченной раме, которое никто не догадался снять.

Эдуард Львович Шмелёв оказался сухоньким человеком лет шестидесяти пяти в жилетке и в бабочке горохового цвета. На столе перед ним стоял китайский термос с драконом и лежала папка, перевязанная синей лентой. Папка выглядела торжественнее всего остального в комнате.

- Варвара Георгиевна, - он поднялся из-за стола и пожал мою руку двумя своими, как врач, который сообщает хорошие новости. - Прошу вас, садитесь, садитесь. Мы ждём ещё одного участника. Он, по моим сведениям, уже в городе, но, возможно, заплутал. Устье, знаете ли, за последние годы столько всего…

- Не изменилось, - перебила я и села на жёсткий стул напротив.

- Именно! Совсем не изменилось, и потому так легко заплутать, - радостно согласился нотариус и развёл руками, будто это было величайшее открытие в его жизни.

Я принялась изучать зеркало. Моё отражение выглядело так, как будто его вытащили из реки: бледное, с мокрыми от дождя волосами и карандашом в пучке. Карандаш я воткнула утром, чтобы не мешали волосы, и забыла. Привычка реставратора: всё, что можно воткнуть в голову, лучше воткнуть в голову, руки заняты.

Я успела вытащить карандаш и воткнуть обратно дважды, когда дверь открылась.

Он вошёл, стряхивая воду с воротника тёмного пальто, и ни к кому конкретно не обратился:

- Прошу прощения за опоздание. На мосту пробка, какой-то трактор встал посреди дороги, объехать было невозможно.

Голос я не узнала. Он стал ниже, спокойнее, как у человека, привыкшего, что его слушают с первого раза. А вот то, как он держал плечи, как поворачивал голову, прежде чем посмотреть на собеседника, я узнала сразу, и во рту стало сухо, как будто я проглотила горсть песка.

Он увидел меня и остановился.

Семнадцать лет. Я не видела его семнадцать лет и всё это время помнила мальчишкой в грязных кроссовках на ступенях суда. Тот мальчишка был худым, остроплечим и злым. Этот был высоким, широким в плечах, с жёстко очерченным подбородком и седой прядью у левого виска, слишком ранней для его возраста. Злым он, судя по глазам, остался.

- Сомова, - произнёс он тихо и очень ровно, словно читал фамилию с чужого паспорта.

- Красильников, - ответила я в тон, и мне самой не понравилось, как звонко это вышло.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как с его пальто капает на старый паркет.

- Так вы знакомы! - всплеснул руками Шмелёв, переводя сияющий взгляд с меня на Матвея и обратно. - Ах, ну конечно. Это же Устье, здесь все друг друга знают с пелёнок. Тем лучше, тем лучше для дела! Матвей Андреевич, прошу вас, присаживайтесь, не стойте на пороге, как неродной.

- Я постою, - сухо отозвался Матвей и прислонился к стене у двери, скрестив руки на груди.

- Как вам угодно. Только предупреждаю, чтение займёт некоторое время, а стулья у нас, как видите, не самые удобные.

- Переживу.

Я демонстративно повернулась к нему боком. Шмелёв развязал синюю ленту, надел очки, откашлялся в кулак и начал читать глубоким торжественным голосом:

- «Я, Лунина Серафима Ильинична, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, что подтверждено справкой, которую нотариус, надеюсь, не потерял…» - он поднял глаза над очками и пояснил вполголоса: - Так и написано. Не потерял, смею заверить.

У меня против воли дрогнули губы. Это была она, вся целиком: сухая, лукавая, с этим ровным голосом, которым она могла объявить расстрел и поздравить с победой на олимпиаде одним и тем же тоном.

- «…завещаю принадлежащий мне дом по адресу: Набережная улица, четырнадцать, со всем находящимся в нём имуществом, библиотекой и архивом, двоим людям. Сомовой Варваре Георгиевне и Красильникову Матвею Андреевичу, в равных долях».

Слова прошли мимо меня, как поезд мимо платформы, на которой стоишь, и только потом ударили воздухом в лицо.

- Простите, - сказала я, вцепившись пальцами в край стула, - повторите, пожалуйста. Мне, наверное, послышалось.

- «Двоим людям. Сомовой Варваре Георгиевне и Красильникову Матвею Андреевичу, в равных долях», - послушно повторил Шмелёв, ни капли не смутившись.

- Это ошибка, - негромко, но жёстко произнёс Матвей от двери. - Эдуард Львович, перепроверьте документ. Серафима Ильинична не могла этого написать, она прекрасно знала, что между нашими семьями…

- Ошибки здесь нет, голубчик, - мягко, но непреклонно перебил нотариус. - Серафима Ильинична составила завещание три года назад и перечитывала его каждый год, в свой день рождения. Я лично удостоверял поправки. Ошибки нет. Есть условия.

- Какие ещё условия? - спросила я, чувствуя, как ледяная волна поднимается откуда-то из живота.

Шмелёв перелистнул страницу и продолжил:

- «Дом находится в аварийном состоянии, о чём прекрасно знают оба наследника, потому что они оба там лазили в детстве, когда думали, что я не вижу». - Он сделал паузу и добавил уже от себя, с лёгкой улыбкой: - Это тоже её слова, я ничего не выдумываю.

Я против воли посмотрела на Матвея. Он смотрел в окно, но уголок его рта дёрнулся, и я поняла, что он тоже вспомнил: гнилую лестницу на чердак, пыльный запах яблок в сентябре и строгий голос снизу: «Красильников, Сомова, слезайте немедленно, я уже знаю, что вы там!»

Когда-то мы были друзьями. Мне было восемь, ему двенадцать, и наши отцы вместе делали мебель.

- «Условие первое. Наследники обязаны в течение семи месяцев с момента оглашения завещания совместно восстановить дом и открыть в нём музей и общедоступную библиотеку. Открытие должно состояться не позднее первого июня, в День города».

- Семь месяцев? - Я невольно рассмеялась, нервно, на грани истерики. - Эдуард Львович, там крыша течёт как решето! Там половина перекрытий держится на честном слове и на паутине! Это же невозможно в такие сроки, даже если бы мы…

- «Условие второе, - невозмутимо продолжил Шмелёв, - наследники обязаны находиться на объекте не менее четырёх дней в неделю. Контроль поручаю нотариусу Шмелёву, у которого, как я знаю, есть блокнот и бесконечное терпение».

- Блокнот имеется, - гордо добавил он уже от себя и постучал пальцем по кожаной обложке. - Терпение, увы, не бесконечное, но развивается.

- «Условие третье. На реставрацию оставляю счёт в банке: три миллиона двести тысяч рублей. Это всё, что у меня есть, не считая дома, и больше не будет. Придётся думать».

- Три двести, - тихо, будто самому себе, сказал Матвей, и я услышала, как он выдохнул сквозь зубы. - Ну да, конечно. На такой дом. Это даже на одну кровлю не хватит, если делать по-человечески.

- «Если условия не будут выполнены, дом перейдёт в собственность города». - Шмелёв замолчал, снял очки и добавил уже совсем другим тоном, негромко, глядя куда-то мимо нас: - Я обязан вас предупредить. Администрация уже заключила предварительное соглашение с компанией «Бремень-Девелопмент» о передаче участка под застройку. Они ждут, и, признаться, ждут очень нетерпеливо.

Бремень. Это имя я знала с детства, как знают название болезни, которой переболела вся семья. Но сейчас не время было об этом думать.

- Нет, - сказала я и встала. Стул громко скрипнул по паркету. - Эдуард Львович, мне очень жаль, что Серафима Ильинична так решила. Правда жаль, я её любила. Но я отказываюсь. Работать вместе с ним? Нет. Оформляйте отказ от наследства, или как это у вас называется.

- Я тоже, - вставил Матвей, не оборачиваясь.

Я резко повернула голову. Мы впервые за семнадцать лет оказались согласны в чём-то, и это было почти оскорбительно.

- Прекрасно, - безмятежно улыбнулся Шмелёв, словно мы только что сообщили ему о помолвке. - Тогда у вас есть тридцать дней, чтобы оформить отказ. Согласно закону, никто не вправе принять решение за вас раньше. Но у меня к вам обоим одна просьба, и она не моя, а Серафимы Ильиничны. Вот, послушайте: «Прежде чем отказываться, пусть сходят в дом. Вместе. Один раз. И только потом решат».

- Это шантаж, - выдохнула я и опустилась обратно на стул.

- Это завещание, голубушка, - мягко поправил нотариус и подлил себе чаю из термоса. - Хотя, зная Серафиму Ильиничну, скажу честно: разница была невелика.

***

На улице шёл дождь. Тот самый устьенский: мелкий, косой, незлой, но такой упорный, что через пять минут промокаешь до нитки. Я стояла под козырьком Дома культуры и пыталась дышать ровно.

Рядом остановился Матвей. Не рядом, конечно, а на расстоянии, достаточном, чтобы я могла считать, что его здесь нет. Он достал из кармана телефон, посмотрел на экран и убрал обратно.

- Вы выросли, Варвара Георгиевна, - произнёс он, не поворачивая головы.

Это «вы» было как пощёчина, вежливая, в перчатке.

- А вы нет, Матвей Андреевич, - ответила я так же вежливо, хотя внутри всё кипело. - Всё так же умеете выбирать эффектный момент. Опоздали, вошли последним, когда все уже сидели и ждали. Пробка, трактор… Очень удобно! Это у вас тоже наследственное?

Он наконец повернулся. Глаза у него были серые, не светлые, а тёмные, как мокрый асфальт, и совершенно спокойные. Только в самой глубине шевельнулось что-то, чего я не успела прочитать.

- Это мост, Варя, - сказал он негромко. - Мост, трактор и дождь. Не всё в этом мире делается против вас, знаете ли. Бывают и просто пробки.

И спустился по ступеням, не открывая зонта.

Я смотрела ему в спину. Руки дрожали, и я сунула их в карманы, чтобы никто не заметил, хотя на площади не было ни души.

Он назвал меня Варей. Единственный раз за всё время.

Я поняла это только тогда, когда он уже скрылся за поворотом. И почему-то разозлилась ещё сильнее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.