Одна ночь не считается, босс

Правила

Глава 1

Пункт 7.4

Ника

Договор я читаю в коридоре, на широком подоконнике, поджав под себя ногу. За столом отдела кадров такие вещи читать нельзя: сидишь под чужим взглядом и чувствуешь себя обязанной подписать побыстрее.

У меня есть два закона. Первый: никогда не подписывать то, что не прочитано до последней запятой. Второй: никогда, ни при каких обстоятельствах не связываться с начальником. Первый я придумала в двадцать два года, второй в двадцать шесть, после Москвы. Первый сберёг мне много нервов. Второй обошёлся мне в два года жизни, но это отдельная история, и сегодня я не собираюсь её вспоминать.

Сегодня у меня первый рабочий день в «Литере».

Бюро занимает второй этаж бывшей типографии на Моховой. Кирпичные стены, потолки метра в четыре, чертёжные столы вдоль окон, на каждом по лампе и по кружке с остывшим кофе. Пахнет бумагой, пылью и чем-то тёплым, как в хорошей библиотеке. В Петербурге литерой называют отдельный корпус внутри одного адреса: литера А, литера Б. Дом один, а частей в нём много, и у каждой своя судьба. Мне нравится это слово. Оно про внимательность: чтобы не перепутать, надо смотреть.

Я добираюсь до седьмой страницы и перестаю улыбаться.

«7.4. Сотрудники, состоящие в близких личных отношениях, обязаны в течение трёх рабочих дней письменно уведомить об этом управляющего партнёра. Сотрудники, находящиеся в прямом подчинении друг другу, не вправе состоять в близких личных отношениях. Нарушение настоящего пункта является основанием для расторжения договора».

Я перечитываю дважды. Потом тихо фыркаю, потому что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

- Вы дошли до семь-четыре, - раздаётся над головой весёлый голос. - Поздравляю, Ксения проиграла мне кофе, а я теперь буду пить его неделю и вспоминать вас добрым словом.

Передо мной стоит девушка лет двадцати четырёх с ярко-рыжим каре и бейджем «Ксения, помощник управляющего партнёра». В руках у неё две кружки, одну она тут же протягивает мне.

- Вы ставили на то, что я не дойду? - спрашиваю я, принимая кофе и невольно улыбаясь в ответ.

- Нет, я ставила на то, что вы дойдёте быстрее, - качает головой Ксения и устраивается рядом на подоконнике, как будто мы сто лет знакомы. - Обычно все спотыкаются на пункте про коммерческую тайну и подписывают дальше не глядя. А этот пункт, между прочим, Глеб Андреевич писал лично. Говорят, после него в бюро отменилось пять свадеб.

- Свадеб? - переспрашиваю я и поднимаю бровь. - Серьёзно?

- Ну, не совсем свадеб, - она смеётся и машет рукой. - Скорее намерений. Хотя один проект-менеджер всё-таки уволился ради бухгалтера, и теперь они вдвоём держат пекарню в Выборге. Счастливы, говорят, до неприличия. Так что пункт работает, и работает идеально. Он у нас вообще самый исполнительный сотрудник.

Я делаю глоток. Кофе обжигающий, крепкий, без сахара. Мысленно ставлю Ксении плюс.

Подписываю договор прямо на подоконнике, прижав листы к колену. Подпись выходит ровной. Рука почти не дрожит. Почти.

Главный архитектор бюро ждёт меня в мастерской, и первое, что я там вижу, это макет. Он занимает весь центральный стол: четырёхэтажный дом из бумаги и гипса, выкрашенный в охру, без крыши, чтобы было видно внутренности. Масштаб один к пятидесяти. Крошечная парадная лестница, крошечные арочные окна, крошечный фронтон с крошечной надписью «Круглов и сыновья. Чай».

Я знаю этот дом. Я знала его ещё из Ярославля, по фотографиям из чужих архивов: Седьмая линия Васильевского острова, доходный дом девяносто третьего года, потом коммуналки, потом ничего, потом заколоченные окна. Когда «Литера» выиграла городской конкурс на его реставрацию, я неделю не могла заставить себя писать им письмо. Казалось, если напишу, обязательно всё испорчу.

Я написала. Испортить пока не успела.

- Вероника Сергеевна, - Ирина Марковна Зак не поворачивается от макета. Ей лет пятьдесят семь, у неё короткая седая стрижка, очки на цепочке и жилет с огромными карманами, в одном из которых, судя по шороху, живут леденцы. - Не садитесь, пожалуйста. Стойте и смотрите, пока я не спрошу. Я давно заметила, что человек, который сел, начинает рассказывать то, что хочет сказать, а человек, который стоит, рассказывает то, что думает. Итак, что вы сделаете в этом доме в первую очередь?

Правильный ответ я знаю. Историко-архивные изыскания, обмеры, зондажи, фиксация, консервация аварийных участков. Я могла бы отбарабанить его даже во сне. Но она спрашивает таким тоном, что правильный ответ, кажется, провалит меня с позором.

- Поздороваюсь, - говорю я, и сама слышу, как нелепо это звучит.

Ирина Марковна наконец оборачивается и смотрит на меня поверх очков, не мигая.

- С кем, простите?

- С домом. - Я пожимаю плечами и стараюсь говорить уверенно, хотя внутри всё сжимается. - Он три года простоял с заколоченными окнами, в парадной жили голуби, на лестнице что-то обрушилось, а люди ходили мимо и делали вид, что его нет. Мне кажется, нужно сначала дать ему понять, что мы пришли не добивать. А уже потом обмеры и зондажи.

Она запускает руку в карман жилета, достаёт леденец «Барбарис» и медленно разворачивает фантик.

- Сентиментальность, Вероника Сергеевна, обычно первый признак халтуры. Я видела десятки молодых специалистов, которые разговаривали со стенами, а потом сдавали акты с ошибками в расчётах.

- А мне кажется, что это первый признак того, что человек не собирается халтурить, - отвечаю я, чувствуя, как горят щёки. - Те, кто разговаривает со стенами, потом очень боятся эти стены испортить.

В мастерской становится тихо. Потом Ирина Марковна отправляет леденец в рот и впервые за всё время улыбается, одним уголком губ.

- Правильным ответом были обмеры и зондажи. Вы его, конечно, знали, и всё-таки сказали другой. Любопытно. Вы это сделали нарочно или просто не смогли удержаться?

- Скорее второе, - признаюсь я. - Правильный ответ вы бы услышали от любого из сорока трёх кандидатов. Ксения проговорилась, что их было так много. Вы же взяли не за правильные ответы.

- Ксения проговаривается только по заданию, имейте в виду. - Она снова поворачивается к макету и проводит пальцем по крошечному карнизу. - Ваше тестовое получило девяносто четыре балла из ста, а следующее было на тринадцать баллов ниже. Конверты с фамилиями мы вскрыли только после подсчёта, потому что Глеб Андреевич настоял, чтобы и он, и я, и приглашённый эксперт оценивали работы под номерами. Он называет это гигиеной, я называю занудством. Но сегодня его занудство играет вам на руку: никто в этой комнате не сможет сказать, что вас взяли за красивые глаза.

Я чувствую, как внутри что-то расслабляется. Какая-то струна, которую я, оказывается, держала натянутой с самой Москвы. Мои глаза никто не видел, пока не посчитали баллы. Спасибо анонимности. Спасибо занудству.

Дверь мастерской открывается без стука.

- ...нет, график платежей мы не двигаем. Я сказал: нет. Если фонд хочет пересматривать условия, пусть присылает письмо, а не звонит мне в девять утра. Да. Всего доброго.

Вошедший убирает телефон в карман и поднимает голову. Высокий, под метр девяносто. Тёмные волосы, виски уже тронуты сединой. Серая рубашка, рукава закатаны до локтей, на запястье простые часы на потёртом ремешке, в нагрудном кармане карандаш. Лицо спокойное и очень закрытое: такие лица бывают у людей, привыкших, что за ними наблюдают.

Он смотрит на меня так, как я смотрю на стену перед обмером. Оценивает, где поплывёт.

- Вероника Сергеевна. Глеб Седов.

Ладонь у него сухая и тёплая, рукопожатие вежливое и короткое. Ровно столько, сколько нужно, чтобы считаться рукопожатием. Я убираю руку и почему-то хочу вытереть её о джинсы. Не вытираю.

- Вы подписали договор? - спрашивает он. - Прочитав его до конца, а не по диагонали, как это обычно делают? Я заметил, что вы сидели в коридоре почти сорок минут.

- Подписала. И прочитала до последней запятой, - отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - У меня такое правило. А вы, судя по всему, следите за тем, кто сколько сидит в вашем коридоре?

- Я слежу за тем, кто сколько читает. Это разные вещи. - Он чуть склоняет голову набок. - Тогда у вас наверняка есть вопрос про пункт семь-четыре. Он всегда есть, и обычно его задают с таким лицом, будто хотят меня в чём-то уличить.

Я могла бы промолчать. Правильнее всего было бы промолчать, потому что это мой начальник, мой первый день, и вообще.

- Скорее предположение, чем вопрос, - говорю я. - Мне показалось, что автору этого пункта в жизни попадались очень плохие примеры, и он решил, что проще запретить, чем разбираться в каждом случае отдельно.

Ирина Марковна тихо хмыкает у меня за спиной. Седов не улыбается. Что-то на секунду меняется в его лице, словно в комнате хлопнула далёкая дверь, и тут же возвращается на место.

- Попадались, - произносит он ровно, глядя куда-то мимо меня. - Но разбираться в каждом случае отдельно у меня, к сожалению, нет времени. В бюро два правила, Вероника Сергеевна: не опаздывать и не врать. Всё остальное обсуждаемо. Дом Круглова наш главный проект, и на стадии изысканий вы подчиняетесь напрямую мне, без промежуточных звеньев. Ирина Марковна отвечает за архитектурную часть, вы за реставрационную. Вопросы есть?

- Один, - говорю я. - Почему напрямую вам? Обычно управляющие партнёры не работают с новыми сотрудниками так близко.

- Потому что от решений на этом доме зависит, будет ли у бюро следующий проект, - отвечает он, и в голосе слышна усталость, которую он тут же прячет. - Я не хочу узнавать о проблемах из третьих рук. Лучше услышать плохую новость сразу, чем хорошую, когда она уже протухла.

Он кивает Ирине Марковне, разворачивается и выходит. Всё занимает минуты три. В воздухе остаётся запах чего-то свежего и холодного, вроде мяты и дождя, и я злюсь, что заметила это.

- Не обращайте внимания, - говорит Ирина Марковна, не отрываясь от макета. - Он всегда так, это не вам лично. Привыкнете.

- Конечно, - отвечаю я. - Только я не собираюсь привыкать.

Ксения догоняет меня в коридоре, запыхавшаяся, с маленьким бумажным пакетом, и сразу же начинает тараторить, будто боится, что я исчезну.

- Вот, это вам! Он у нас один, второго нет, потеряете - Глеб Андреевич вас съест. Ладно, не съест, но посмотрит так, что вы сами захотите уволиться. Откройте, пожалуйста, я хочу видеть ваше лицо.

В пакете лежит ключ. Чугунный, тёмный, тяжёлый, длиной с мою ладонь, с большой фигурной головкой. Ключ от парадной Дома Круглова. Единственный, который уцелел: остальные потерялись при советской власти.

Я держу его обеими руками, как птицу.

- Здравствуй, красавица, - шепчу я.

- Вы только что поговорили с ключом? - Ксения прикрывает рот ладонью, но глаза у неё смеются.

- Я здороваюсь с домами, - объясняю я без тени смущения. - И с их ключами тоже. Это профессиональное, не обращай внимания. Бабушка говорила, что вещь, с которой не поздоровался, потом три года будет тебе назло ломаться.

- Прикольно. Знаете, Глеб Андреевич тоже собирает ключи, у него целый ящик в кабинете. Только он с ними не здоровается, - Ксения многозначительно поднимает палец. - Он их просто хранит, как другие хранят старые письма. Я один раз видела, как он стоял над этим ящиком минут десять и ничего не делал. Просто смотрел.

Вечером, выходя на Моховую, я достаю из сумки блокнот и пишу на последней странице, пока ветер треплет листы:

«1. Работать.

2. Не быть удобной.

3. Начальник это просто начальник».

Подумав, подчёркиваю слово «просто». Два раза.

Глава 2

Слепой конкурс

Глеб

Я не люблю, когда мне нравятся новые сотрудники. Это вредит объективности.

Поэтому, когда дверь за Вероникой Лебедевой закрылась, я немедленно занялся делом: выписал на лист три претензии, которые у меня к ней есть. Опоздание на четыре минуты на утреннюю планёрку, которая у неё должна была быть в десять сорок, но она не знала. Нет, это моя претензия к Ксении. Манера говорить то, что думает, не просчитав, кому это адресовано. Непонимание иерархии.

Третий пункт я зачеркнул. Иерархия ей, видимо, известна. Она просто не собирается перед ней трепетать.

Я откладываю ручку и откидываюсь на спинку кресла. Кабинет у меня небольшой, с одним окном во двор. Кабинет с видом на улицу занимает переговорная, и я считаю это правильным: приятный вид отвлекает клиентов от цифр. На стене чертёж лестницы Дома Круглова, привезённый из архива, рядом календарь с красными датами, их слишком много.

Сорок три человека откликнулись на вакансию руководителя реставрационного направления. Мы с Ириной просмотрели резюме и отобрали восемнадцать. Потом Ксения заменила в тестовых заданиях фамилии на номера, и мы с Ириной и профессором Бейном оценивали по отдельности, не обсуждая. Тестовое задание было простое и злое: по фотографиям и обмерам аварийной лестничной клетки составить программу реставрации интерьеров и обосновать приоритеты. Большинство прислали правильные схемы. Работа номер семнадцать была живой.

Я до сих пор помню абзац из неё, который заставил меня остановиться на кухне посреди ночи. Про известковую штукатурку: «Она дышит. Если закрыть её цементом, она не умрёт, но станет вести себя как человек, которого заставили молчать: сначала терпит, потом трескается там, где вы не ждали». И дальше расчёты. Таблицы, сметные коэффициенты, сроки просушки, всё сухо и точно. Никакого сентиментального тумана.

Когда баллы подсчитали, конверты вскрыл Бейн. Он прочитал вслух: «Лебедева Вероника Сергеевна, двадцать восемь лет, Ярославль». Я не знал ни лица, ни голоса. Только текст. И это важно, потому что я тридцать семь лет живу с точным знанием, что бывает, когда начальник принимает решения, глядя на человека, а не на работу.

Я открываю нижний ящик стола. Он у меня с замком, но замок давно сломан, и я его не чиню. Внутри на потёртом сукне лежат ключи. Четырнадцать штук, каждый с бумажной бирочкой: адрес и год. Ключ от дома на Лиговском, снесённого в две тысячи десятом. Ключ от подъезда на Таврической, где теперь стеклянный офис. Ключ от дачи, которой больше нет, и от мастерской, которую я не смог отстоять. Для Дома Круглова ключа в этом ящике нет. И не будет, пока я жив. Тот, единственный, что уцелел, теперь у неё.

Странно, что я об этом думаю.

В дверь стучат.

- Глеб, у тебя Кравец, - сообщает Ксения, которая в рабочее время со всеми на «вы», а мне перестала выкать на втором месяце работы. Она стоит в дверях, прижимая к груди планшет, и смотрит на меня с выражением человека, который заранее извиняется за плохие новости. - Просит всего пять минут. Говорит, что был рядом и решил заглянуть на чашку чая.

- Денис Кравец никогда не бывает рядом, - отвечаю я, не поднимая головы от бумаг. - Он бывает только там, где ему что-то нужно. Если он заехал без звонка, значит, у него уже есть ответ на вопрос, который я ещё не успел задать.

- Я так и сказала себе, когда увидела его машину у подъезда, - вздыхает Ксения. - Пустить?

Денис Кравец входит так, как входят люди, привыкшие, что двери открываются заранее. Сорок один год, дорогие часы, скромный пиджак, который стоит как моя машина. Его фонд «Северный капитал» владеет тридцатью процентами «Литеры». У меня сорок пять, у Ирины двадцать пять. Вместе мы держим бюро на плаву, и все трое делаем вид, что нам это нравится.

- Глеб Андреевич, - улыбается он и протягивает руку. - Давайте уже перейдём на «ты», мы ведь партнёры. Просто «Глеб» и «Денис». Я каждый раз чувствую себя нотариусом, когда обращаюсь к вам по отчеству.

- Мы договорились, что вы звоните, если собираетесь приехать, - напоминаю я, пожимая руку. - Но раз уж вы здесь, садитесь.

- Я был рядом. - Он садится, не дожидаясь приглашения, и оглядывает кабинет с лёгким любопытством, как будто оценивает мебель на аукционе. - Слышал, у вас новая звезда. Реставратор из Ярославля, которая, говорят, переспорила Ирину Марковну в первые же пять минут. Мне очень хочется, чтобы она оценила наш лифт.

Вот оно. Я мог бы догадаться по первой фразе.

- Какой лифт?

- Тот, который мы с вами обсуждали весной. Панорамный, в проёме парадной лестницы, - он говорит это так легко, словно речь о кофемашине. - Пятизвёздочный отель в историческом доме, Глеб, это не музей. Гостям не нужна чугунная лестница на двести ступеней, которую надо мыть и бояться за каждую балясину. Гостям нужен лифт, спа и номера с видом на Неву.

- Дом Круглова не стоит на Неве, - замечаю я.

- Он стоит рядом, а для маркетинга этого вполне достаточно.

Я молчу. Говорить сейчас бесполезно: он ждёт, пока я начну спорить, чтобы сделать вид, что идёт на уступки.

- Мы выиграли конкурс на реставрацию, Денис, а не на реконструкцию, - наконец произношу я спокойно, но чувствую, как стучит в висках. - Охранное обязательство включает парадную лестницу и все сохранившиеся элементы отделки, и вы это читали. Ваши юристы читали это три раза, потому что я лично отправлял им копии.

- Читал, конечно. И читал ваши обещания комитету про «бережное приспособление», - Кравец улыбается и кивает на чертёж лестницы на стене. - Бережное, Глеб, это такое, которое можно продать. Я искренне надеюсь, что ваш новый специалист разумный человек и реалист. Мне бы не хотелось выяснять, что будет, если окажется иначе.

- Она реставратор, - отвечаю я.

- Это не ответ.

- Это единственный ответ, который у меня есть, и другого я вам не дам.

Кравец смотрит на меня довольно долго. Потом поднимается и поправляет манжету.

- Кстати, я прочёл ваш обновлённый договор. Пункт семь-четыре. Красиво, ничего не скажешь, - улыбка у него очень мягкая, она как мягкий подбородок у человека, который уже решил, кого укусит. - Мне просто любопытно, сколько он продержится, пока его не проверят реальностью. Знаете, жизнь иногда оказывается изобретательнее регламента.

- Он продержался одиннадцать лет.

- В вашем случае я не сомневаюсь.

Он уходит. На столе остаётся запах дорогого парфюма, на душе осадок, как после разговора с человеком, который ни разу не повысил голос. С такими опаснее всего: они не ссорятся, они покупают.

Я встаю и подхожу к окну. Внизу светятся огни, мимо идёт кто-то в ярко-жёлтом дождевике, ветер разворачивает на заборе афишу. Привычный вид, привычный вечер, привычное чувство, что на мне слишком много ответственности и слишком мало союзников.

Союзники. Я думаю о женщине, которая сегодня утром, не моргнув, сообщила, что автору пункта семь-четыре, видимо, попадались плохие примеры.

Хорошо сказано. Слишком хорошо.

Мне было пятнадцать, когда мой отец, Андрей Седов, основатель бюро, на юбилее фирмы, при двухстах гостях, позволил себе посмотреть на свою помощницу так, что даже слепой понял бы, что за этим взглядом стоят два года. Я стоял в дверях банкетного зала с бокалом лимонада и видел, как лицо моей матери стало белым, как скатерть. Помощницу уволили через неделю. Отец сохранил за собой кабинет и статус. Мать забрала сестру и уехала к своей сестре в Псков. Половина сотрудников бюро ушла в течение полугода. Те, кто остался, ещё долго не здоровались с отцом в коридорах.

С тех пор у меня одно правило, и оно записано в договорах. Я не берусь судить, справедливо оно или нет. Оно просто работает. Пока в бюро нет романов между теми, кто подчиняется друг другу, никто не страдает.

Я закрываю шторы. Беру со стола лист с тремя претензиями и аккуратно рву его пополам. Не потому, что претензии неверны. Просто завтра они будут выглядеть смешно.

«Она будет моим сотрудником, - думаю я. - Лучшим, если повезёт. И всё».

Фраза получается ровная, убедительная и очень знакомая. Именно такими фразами я успокаивал себя последние одиннадцать лет, и ни разу они не понадобились дважды.

Глава 3

Дом на Седьмой линии

Ника

Дом Круглова встречает нас дождём. Это правильно. Мне кажется, он давно привык, что люди видят его только мокрым.

Мы выходим из машины на Седьмой линии Васильевского острова. Нас четверо: Глеб Андреевич, Артур Панкратов, старший архитектор бюро, прораб Пётр Михайлович Рябов, которого все зовут Михалыч, и я. Михалыч встречает нас у ворот, широкоплечий, в брезентовой куртке, с рулеткой на поясе и выражением лица человека, которому на этом объекте уже не раз объясняли, как надо работать.

Я поднимаю голову.

Охристый фасад в четыре этажа. Штукатурка осыпалась кусками, как старая кожа, из окон первого этажа торчат фанерные щиты, над ними фигурные наличники с отбитыми завитками. На фронтоне с трудом читается полустёртая надпись: «Круглов и сыновья». Слова «чай» уже нет, его смыло лет сто назад. Дом выглядит как старик, у которого отняли очки, трость и фамилию, а он всё равно держит спину.

- Здравствуй, красавица, - говорю я себе под нос.

- Простите, что? - переспрашивает Артур. Ему тридцать три, у него чистые ботинки, дорогая куртка и безупречно вежливый голос, из которого, тем не менее, никак не получается вытравить нотку снисходительности. - Вы что-то сказали про красавицу?

- Это я с домом, - объясняю я и пожимаю плечами. - Привычка. Лучше поздороваться сразу, а то потом он будет мстить сквозняками и осыпающейся штукатуркой.

Артур приподнимает бровь и обменивается взглядом с Михалычем. Михалыч отводит глаза, делая вид, что очень занят рулеткой. Глеб Андреевич вообще не реагирует. Он смотрит на фасад так, как будто видит его в первый раз, хотя я знаю, что он провёл здесь целый месяц ещё на стадии конкурса.

Мы заходим в парадную. Тяжёлая дубовая дверь, с которой облупился лак и осталась только почерневшая древесина, поддаётся мне не сразу. Я вставляю чугунный ключ в замок, поворачиваю, и дом выдыхает: изнутри тянет сыростью, кошками, старой краской, чем-то сладковатым, как забытые на подоконнике яблоки.

Лестничная клетка огромная. Пролёты идут вверх широкими маршами, перила кованые, местами заменённые чем-то деревянным и совершенно безобразным, видно, что в разные эпохи их чинили разные люди и каждый по-своему. Стены окрашены в десять слоёв масляной краски, на уровне глаз облупились, и сквозь них проступают другие цвета. Потолок высотой почти в шесть метров, там, наверху, угадывается лепной карниз. Капает где-то в глубине. Метроном маленького дождя.

Я стою посреди этого великолепия и чувствую, что у меня горят щёки.

- Вероника Сергеевна, - голос Седова нарушает тишину. Он стоит на нижней ступеньке и смотрит на меня без выражения. - Вы у нас эксперт по штукатуркам, во всяком случае так написано в вашем резюме. Прочитайте мне эту стену. Я хочу услышать не общие слова, а то, что вы видите прямо сейчас, своими глазами и своими руками.

Это испытание, и все понимают, что это испытание. Артур скрещивает руки на груди. Михалыч прячет улыбку в усы.

Я достаю из сумки шпатель, маленький, с деревянной ручкой, подарок бабушки. Подхожу к стене, выбираю участок, где облупилось больше всего, и аккуратно, миллиметр за миллиметром, снимаю слой.

- Верхний слой, - говорю я, не оборачиваясь, - это масляная краска, зелёная, шестидесятые или семидесятые годы, тогда красили всё в зелёный цвет, потому что это дёшево и успокаивает жильцов. Под ним клеевая, бежевая, довоенная. А ещё ниже, смотрите, - шпатель скользит по краю, я наклоняюсь, дую на пыль и трогаю подушечкой пальца, - известковая штукатурка с росписью. Видите, здесь тёплый охристый оттенок, а на границе остаток орнамента. Скорее всего, имитация гобелена: на стенах парадных лестниц в девяностых годах девятнадцатого века любили делать такое, покрывали стену лёгким рисунком, чтобы лестница не казалась голой. Штукатурка живая, трещин немного, её можно спасти. Если только нигде не лежит цемент.

- Лежит, - буркает Михалыч и неохотно подходит ближе. - В пятидесятых по всей лестнице заплатки ставили, а чем ставили, сами понимаете: что на складе было, тем и ставили. Цементом, конечно.

- Тогда по заплаткам придётся работать вручную, - киваю я, не отрываясь от стены. - И небыстро, Пётр Михайлович. Каждый квадратный метр придётся вскрывать и смотреть, что под ним.

- Нам не нужно «небыстро», - вставляет Артур, и голос у него звучит так любезно, что я невольно напрягаюсь. - У нас есть лазерное сканирование, модель в формате BIM, программа, которая выделит все слои автоматически. Это занимает неделю и не требует, - он взмахивает рукой в сторону моего шпателя, - сидеть на корточках перед каждой трещиной. Простите за прямоту, но это выглядит немного кустарно для бюро такого уровня.