Одна ночь не считается, босс

Глава 6

Счета не врут

Ника

Центральный государственный исторический архив в понедельник утром выглядит как собрание людей, которые договорились не разговаривать. Читальный зал, зелёные лампы, шорох бумаги, старушка в очках, которая смотрит на меня так, будто я принесла в храм бутерброд.

Я приношу три просьбы. Фонд Круглова Н. Ф., купца второй гильдии, торговца чаем. Строительное дело на дом по Седьмой линии. Архив Санкт-Петербургской городской управы, раздел «Домовые книги». Мне выдают тяжёлые папки, перевязанные тесёмками, и я сажусь за стол, как садятся за рояль перед концертом.

Первые два дня проходят впустую. Я нахожу план дома, подписанный архитектором Верховцевым, любопытное прошение о подключении водопровода, несколько писем о тяжбе с соседом. Нахожу список жильцов за тысяча девятьсот двенадцатый год: вдова с двумя детьми, фотограф, три чиновника. Читаю про то, как они жаловались на холод и тараканов. Мне уже кажется, что я лично знакома с вдовой и что ей надо отправить гуманитарную помощь.

На третий день, вечером, когда за окном уже зажигаются фонари, я открываю папку «Расходы по строительству», переплетённую так плотно, что страницы приходится придерживать ладонью.

Страница сорок вторая. Желтоватая бумага, фиолетовые чернила, ровный писарский почерк.

«Счёт мастерской витражей Э. Р. Гауфа, Санкт-Петербург, Вознесенский проспект. За изготовление витражного окна для парадной лестницы по эскизу г. Верховцева, сюжет «Журавли», семь птиц, оправа свинцовая, стекло цветное, двух сортов, с прорисовкой. Триста сорок рублей. Доставлено в двух ящиках, установлено в апреле 1894 года».

Я перечитываю три раза. Потом достаю телефон, фотографирую страницу, фотографирую ещё раз, с другой стороны, потом просто сижу, прижав ладонь ко рту.

«Журавли». Семь птиц.

Старушка в очках поднимает голову. Я шепчу «простите» и не могу перестать улыбаться.

Это ещё не всё. Остаётся второй документ: нужно доказать, что окно не было уничтожено. Я просматриваю описи военных лет, акты проверок, сводки управдома. Читаю про бомбоубежище, про поломанные трубы, про перебитые стёкла. В четверг вечером, уже перед самым закрытием читального зала, я нахожу последнюю бумагу.

Акт управляющего домом от четырнадцатого марта тысяча девятьсот сорок четвёртого года. Короткий, написанный простым карандашом, на обороте какой-то ведомости:

«Окно лестничное, витражное, на площадке между вторым и третьим этажами, ввиду опасности повторных обстрелов зашито фанерой изнутри и снаружи по предписанию МПВО. Витраж частично повреждён осколками, остальное цело. Сохранить до возвращения мастеров».

До возвращения мастеров. Я держу этот листок в руках и чувствую, как кто-то, кого давно нет, смотрит на меня из-за плеча. Кто-то написал это слово «сохранить» в зимнем, голодном городе, чтобы сохранить цветное стекло с птицами. А мастера так и не вернулись.

Я возвращаюсь.

В офисе горит свет. Дождь за окнами стоит стеной, потоки хлещут по стёклам, и только в кабинете в конце коридора ровно светится лампа. Я не думаю. Я просто иду туда с папкой в руках, мокрая, в заляпанных ботинках, и стучу в дверь костяшками пальцев.

- Войдите.

Седов сидит за столом без пиджака, в закатанных рукавах, с очками для чтения на кончике носа. Я никогда не видела его в очках. В очках он выглядит иначе: усталым и более человечным. Он снимает их и смотрит на меня, на мои мокрые волосы, на папку.

- Вероника Сергеевна, вы промокли до нитки. Что-то случилось? Вы ведь должны были быть в архиве до шести, я видел это в вашем графике.

- Я принесла основания, - выпаливаю я, так и не отдышавшись, и кладу папку на стол, раскрыв её на сорок второй странице. Рядом ставлю распечатки фотографий, а потом, последним, подвигаю акт сорок четвёртого года. Руки у меня влажные, и бумаги прилипают к столу, как к мокрому асфальту. - Вот, смотрите. Счёт мастерской Гауфа, тысяча восемьсот девяносто четвёртый год, витражное окно «Журавли», семь птиц. А вот акт управдома из блокады: окно зашито фанерой, витраж частично повреждён, но остальное цело. Сохранить до возвращения мастеров. Понимаете? Оно там. Оно ждёт.

Он надевает очки обратно и читает. Молча. Долго. Я смотрю на его лицо и замечаю, как оно меняется: сначала спокойное, потом сосредоточенное, потом неожиданно мягкое. Когда он доходит до слова «сохранить», я вижу, как у него чуть-чуть двигаются губы.

Потом он поднимает глаза.

- Вы сидели в архиве три дня подряд? - спрашивает он тихо, и в голосе слышно что-то, чего я раньше не слышала. - Я думал, вы просто просматриваете описи, а вы нашли счёт, которого не было ни в одном из каталогов. Как вам это удалось?

- Четыре дня, если считать понедельник, - поправляю я. - А счета не врут, Глеб Андреевич. Это бабушка сказала. Люди врут в письмах и воспоминаниях, а в бухгалтерии всё записано точно: кто заказывал, сколько заплатил и как везли. Вот я и искала не красивые слова, а цифры.

- Ваша бабушка сильный специалист, - произносит он, и уголок рта слегка дёргается. - Передайте ей мою благодарность, хотя она меня не знает.

- Она тридцать лет в мастерских Эрмитажа проработала. Так что она вас прекрасно знает, она таких начальников видела сотнями.

Он смотрит на меня очень странно. Как будто что-то давно закрытое внутри него медленно проворачивается на петлях.

- Журавли, - произносит он. - Семь птиц.

Я никогда не слышала, чтобы кто-то говорил это слово так. Вслух, коротко, с уважением.

- Если окно сохранилось, - торопливо говорю я, потому что молчать невозможно, - оно меняет всё. Охранный статус, смету, сроки, отношения с Кравцом, всё. Я понимаю, какие будут последствия, и я готова с ними жить. Мне просто нужно ваше слово, что вы поддержите заявку, потому что без вас комитет даже читать её не станет.

- Вы понимаете, что говорите, и всё равно пришли, - медленно повторяет он, откидываясь на спинку кресла. - Значит, вы либо очень храбрая, либо очень наивная, Вероника Сергеевна.

- Я реставратор, - пожимаю я плечами. - Нам можно и то, и другое. Это входит в профессию, как умение не чихать от пыли.

Тогда он смеётся.

Не улыбается, не усмехается, а именно смеётся: коротко, неожиданно, с лёгкой хрипотцой, будто давно не пользовался этим звуком. Лицо меняется до неузнаваемости. Исчезает складка между бровями, пропадает музейная отстранённость. На секунду он становится просто человеком, которому смешно и приятно, и у меня в груди что-то делает неожиданный кульбит.

«Так, - думаю я. - Отставить».

- Я подпишу дополнение к заявке, - говорит он, быстро вернув серьёзное лицо, но глаза всё ещё смеются. - Мы приложим эти документы, и я лично поеду в комитет, потому что письма они читают месяцами, а людей принимают за три дня. Три недели никто не обещает, но с такими основаниями будет быстрее. Вам нужно составить техническое описание зондажа: размер, метод вскрытия, меры безопасности. И желательно к понедельнику.

- Уже составила, - сообщаю я с достоинством. - Оно лежит в папке под счётом, вторая страница.

- Конечно, составили. - Он качает головой, и в голосе проскальзывает что-то похожее на восхищение. - Вы что, переночевали в архиве, чтобы принести мне эту бумагу?

- Нет, - честно отвечаю я. - Но я успела бы, если бы понадобилось.

- Верю.

Мы замолкаем. Дождь шумит за окном, в трубах гудит вода, где-то далеко щёлкает старый радиатор. Мне вдруг становится неловко. Наверное, потому что в кабинете очень тихо, потому что мои ботинки оставляют на полу мокрые следы, потому что он смотрит на меня слишком внимательно.

- Я поеду домой, - говорю я и подбираю папку. - Уже поздно, а завтра к девяти нужно быть с графиком зондажа.

- Я могу вас подвезти, - предлагает он, вставая из-за стола. - Дождь сильный, а до метро идти минут десять, вы окончательно промокнете. Мне всё равно по пути.

- Спасибо, не нужно, метро рядом, и я не растворюсь, - отвечаю я, и сама слышу, как поспешно это звучит. - Я люблю дождь. Он помогает думать.

Пауза. Долгая.

- Хорошо, - соглашается он. - Тогда завтра в девять, с графиком зондажа.

Я иду к двери, чувствуя его взгляд между лопаток. Горячий и спокойный. У порога оборачиваюсь.

- Глеб Андреевич, спасибо вам за чай в воскресенье.

Он замирает. Я вижу, как по его лицу пробегает что-то стремительное: удивление, растерянность и тут же маска, ровная, как лист ватмана.

- Это был не я, - говорит он. - Это Ксения оставила. Она часто ходит по офису вечерами и поит всех подряд.

- Конечно, - улыбаюсь я. - Я так и подумала.

Ксения по воскресеньям не работает. Но об этом я ему не скажу.

В метро я сажусь у окна и смотрю на своё отражение в тёмном стекле. Мокрые волосы, смятая куртка, чёрные круги под глазами. И улыбка. Большая, глупая, ничем не прикрытая улыбка человека, которому сегодня кто-то сказал «верю».

Я быстро стираю её с лица. Потом, на всякий случай, вспоминаю жёлтый стикер на холодильнике Сони и повторяю вслух, тихо, чтобы никто не услышал:

- Начальник это просто начальник.

Поезд въезжает в тоннель. Отражение исчезает, но мне ещё долго кажется, что улыбка осталась.

Глава 7

Журавли

Ника

Разрешение приходит через три недели и два дня. Я успеваю возненавидеть слово «рассмотрение» и выучить наизусть расписание заседаний комитета. Ксения вскрывает конверт при мне, пробегает глазами и молча протягивает листок. В нём написано, что «в порядке исключения, с учётом представленных архивных документов, допускается вскрытие участка площадью не более 0,16 квадратного метра под контролем представителя комитета».

Ноль целых шестнадцать сотых. Сорок на сорок сантиметров. Это как смотреть на океан в замочную скважину.

Но я счастлива.

В день зондажа на площадке между вторым и третьим этажами собираются все. Михалыч с ножовкой и двумя рабочими. Артур с планшетом, чтобы всё зафиксировать, как будто будет что фиксировать. Инспектор комитета, строгая женщина лет пятидесяти с папкой и красным карандашом. Ирина Марковна, которая делает вид, что зашла случайно, и стоит в углу с очками на цепочке. И Глеб Андреевич, который стоит у перил в серой рубашке и ничего не говорит.

Я размечаю границы мелом. Руки у меня почти не дрожат.

- Начинаем, - говорит инспектор, и в её голосе столько официальной строгости, что я невольно выпрямляюсь. - Напоминаю, что вскрытие производится строго в пределах отмеченного участка. Любое отклонение будет зафиксировано в протоколе и может повлечь приостановку работ. Пётр Михайлович, прошу вас, очень осторожно.

- Не впервой, - бурчит Михалыч, вставляя полотно ножовки в первый пропил. - Я эту фанеру как родную глажу, вы не переживайте. Если что, я и ножом дорежу, ножом даже надёжнее.

Фанера стонет, как старая лодка. Дерево пахнет сыростью, и с каждым движением вниз сыплется серая пыль, ложится на ботинки, на перила, на мои волосы. Я стою на коленях рядом, придерживаю щит, чтобы не свалился, и слышу, как у меня стучит сердце.

Левая сторона. Верх. Правая. Низ.

Щит поддаётся и отходит, как крышка старого сундука.

За ним ещё одна стена: жёлтоватые клочья газеты, набитые в щель между слоями. Я осторожно вытягиваю один из них и разворачиваю. «Ленинградская правда». Март тысяча девятьсот сорок четвёртого. Сводка Совинформбюро, колонка о ремонте трамвайных путей, объявление о потерянной хлебной карточке. Кто-то заткнул щели этой газетой, чтобы не дуло, и случайно сохранил для меня целую маленькую жизнь.

- Дальше, - тихо говорит инспектор. - Осторожно. Вероника Сергеевна, вы единственная, кто здесь понимает, что именно может оказаться внутри, поэтому лучше вы.

Я убираю клочья газет, один за другим, и наконец дотрагиваюсь рукой до чего-то холодного и гладкого.

Стекло.

Оно покрыто таким слоем пыли, что сначала я ничего не вижу. Беру мягкую кисть, провожу сверху вниз, и из серой мглы, как из тумана, выплывает цвет.

Синий. Глубокий, густой, как небо за час до ночи.

Я ещё раз провожу кистью. Ещё. Появляется золото: тёплое, медовое, горящее изнутри. Появляется тонкая свинцовая линия, оправа, потемневшая, с белым налётом окиси, но целая. А между линиями, на золотом поле, рисунок: изогнутая шея, узкая голова, длинный клюв. И глаз. Один круглый янтарный глаз, прорисованный тончайшей коричневой краской.

Журавль смотрит на меня из-за фанеры, как смотрел восемьдесят лет назад на тех, кто заколачивал гвозди.

Мир куда-то уходит. Я слышу только собственное дыхание.

- Вероника Сергеевна, - зовёт кто-то издалека. - Ника, вы меня слышите?

Я не сразу понимаю, что по щекам у меня катятся слёзы. Горячие, неожиданные, без всякого предупреждения. Я утираю лицо тыльной стороной ладони и размазываю по нему пыль.

- Это не я, - бормочу я, шмыгая носом и совершенно не понимая, кого пытаюсь обмануть. - Это пыль. Она в глаза попала, у меня на неё аллергия, а в таких домах её особенно много, вы же видите.

- Конечно, пыль, - произносит рядом ровный голос.

Седов стоит прямо надо мной. Я не заметила, как он подошёл. Он протягивает мне белый носовой платок: настоящий, хлопковый, тщательно проглаженный, с аккуратной вышивкой в углу: «Е. С.».

Я беру. Платок пахнет чистотой, мылом и чем-то очень далёким, как старый шкаф с бельём. Прижимаю его к лицу и пытаюсь взять себя в руки. Не выходит.

- Простите меня, - говорю я в ткань, и голос дрожит. - Я обычно не плачу на работе, правда. Вы, наверное, подумаете, что вы наняли истеричку, которая рыдает над каждым куском стекла. Но я столько недель ждала, что это окажется правдой, и боялась, что там ничего нет, что я напридумывала, что вы были бы правы и мне пришлось бы признать, что я ошиблась...

- Я не заметил, что вы плачете, - серьёзно отвечает он.

- Вы врёте. В бюро второе правило: не врать.

- Я говорил: не врать, когда это можно проверить. Проверить, плачете вы или нет, нельзя, потому что это пыль, мы с вами оба так решили.

Я издаю то ли смешок, то ли всхлип. Он молча опускается на корточки рядом со мной, так что наши лица оказываются на одном уровне, и смотрит на стекло.

Минуту никто не говорит ни слова. Ирина Марковна в углу тоже подошла ближе и тихо стоит, сняв очки. Михалыч снял каску, хотя ему никто не велел. Даже Артур молча опустил планшет.

- Птица, - басит Михалыч, и голос у него неожиданно мягкий. - Хозяйка, там птица. Я сорок лет на объектах, а такого не видел: чтобы под фанерой, в пыли, да такая красота. Как же её не разбили, а?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.