Через прошлое в будущее
- -
- 100%
- +
— Отец, как же мне разделить желания моего сердца и ума? – задал я мучавший меня вопрос. – Как мне понять, чье стремление, сердца или ума, владеет сейчас мною?
— Многие, более старшие мужи, не задавались таким вопросом. Сын мой, ты мудр не по годам, – сказал отец, хлопнув меня по плечу и одобрительно покивав. – Не иначе как тебе досталась мудрость твоей матери. Я давно уже видел, что тебе тесно в нашем мире, твой ум жаждет знаний и приключений. Поэтому мы с матерью давно уже готовы к тому, что судьба уводит тебя в сторону от нас. И мы решили не препятствовать тебе, лишь прося Богов, чтобы ты выбрал истинный путь для себя. Путь, который сделает тебя счастливым.
Неожиданны были для меня его слова. Ведь я думал, что держу в тайне свои помыслы. Но нет тайн от любящих людей, знающих тебя с колыбели, замечающих любую морщинку от нахмуренных в раздумье бровей, видящих тень печали или тоски в твоих глазах. Тем временем отец продолжал:
— Не так трудно понять, где желание сердца, а где желание ума. Ум всегда ищет и выбирает то, что выгоднее лишь для тебя одного, а сердце выбирает лишь беcкорыстное благо для себя и любимых. Гораздо труднее другое – сделать выбор в сторону сердца, когда он идёт наперекор выбору ума. Прислушаться к сердцу и поступить по его стремлению, даже когда ум видит иной путь. Выбор есть всегда, даже если глаза видят перед собой только тупик. Но сердце, не имея глаз, видит дальше ума. И когда ум строит стены на пути, сердце обращает их в пыль своей силою стремления.
Много мудрости было в его словах, и дальше мы шли молча, задумавшись каждый о своём. От мыслей меня отвлекли резкие порывы ветра. Подняв голову, я увидел, что все небо затягивается тучами, несущимися на нас со скоростью драккаров при попутном ветре. Ожидался редкий в наших местах, но оттого ещё более сильный ливневый дождь, предвестников которого никто не заметил. Спешно начали мы искать убежища. Чаще всего останавливались торговцы и путники в большой удобной пещере дальше по пути, но идти до неё пришлось бы долго, солнце, когда мы последний раз видели его, стояло ещё высоко.
— Идите сюда! - прокричал Орм, указывая на отвесную стену скалы без каких-либо отверстий.
Но, подойдя ближе, я увидел узкую расщелину, пройти в которую можно было только боком. Дальше расщелина расширялась, и я очутился в небольшом, но удобном гроте. Старшие уже обсуждали, как удачно удалось найти укрытие, какие метки оставить, чтобы в дальнейшем использовать этот грот не только как убежище от непогоды, но и как место отдыха или ночлега, и строили догадки, веселился или злился Тор, бросая молнии и гром на землю. Долго мы не могли уснуть, слушая грохот в своей тёплой пещере, камень которой за время солнечного круга нагрелся и теперь приятно согревал. Когда в узкое отверстие расщелины я видел вспышки молний, то думал о Богах, их мощи и замыслах, непонятных нам, обычным людям, не важно бонд ты или конунг. И тогда впервые меня посетила мысль найти в Нидаросе вёльву, чтобы спросить у неё, какое будущее меня ждет, и какую судьбу уготовили мне Боги. С такими мыслями я и уснул.
Какой-то шум я услышал сквозь сон. Знакомый и в то же время неизвестный. Открыв глаза, я прислушался, попытавшись понять, что это за звук и откуда он доносится. Глухой стук прялки и свист веретена – не раз я слышал и дома, когда мать и сестра пряли шерсть – но к знакомому звуку добавлялись еще шум листвы и звон, настолько тихий и тонкий, что улавливался как-будто не ухом, а всеми внутренностями. Я сел, оглянувшись по сторонам. Все спали, дозорных в эту ночь мы не выставляли, так как не было в том необходимости. По-видимому, никого, кроме меня, эти звуки не разбудили.
В дальнем конце нашей пещеры я увидел слабые отблески света. Но как такое возможно? Ведь я сам лично обошёл грот несколько раз с факелом, не увидев ни одного отверстия в шершавой серой стене. Не став никого будить, я решил проверить, не дверги ли играются со мной. Тихо встал и, осторожно обходя тела спящих людей, пошёл в сторону света и неясного звука. Дойдя до стены, я увидел почти такую же расщелину, как и та, что служила входом нам в грот.
Несколько ударов сердца я размышлял, разбудить ли отца, но все же решил сначала проверить сам, и если бы увидел или почувствовал хоть малейшую опасность, то тут же закричал бы, предупреждая и остальных об этой опасности.
Боком я начал продвигаться вглубь скалы. Впереди я видел тот же неясный свет и слышал тот же странный звук, но выход будто отодвигался от меня все дальше и дальше. И когда я почти решил двинуться назад, проход так неожиданно расширился, что я чуть не упал. То, что я увидел, на миг вытеснило все мысли из моей головы. Безграничная темнота простиралась надо мной, передо мной и вокруг меня. Но темнота была темнотой лишь миг, и тут же я увидел огромное количество звезд, окружающих меня и складывающихся в созвездия, известные мне и никогда ранее не виденные. Надо мной раскинул молодую листву исполинский ясень, пронзая небеса ветвями, а землю - корнями. Ствол его был так широк, что не видно ему ни конца, ни края, а кора на том стволе испещрена древними рунами и рубцами времён. Листья Иггдрасиля, я тут же понял, что стою перед священным деревом, переливались всеми цветами, от фиолетового до красного, в зависимости от того, какой из миров отражался в них. Прямо передо мной, под сенью мирового древа, сидели три женщины у источника, выложенного по краю серыми камнями, покрытыми пятнами мха, а вода из того источника разливалась мелкими ручейками на все стороны света.
Была одна из них стара и сгорблена, а лицо и руки её были в глубоких морщинах. Медленно, не торопясь, почти закончив работу, тянула нить она из старой потрескавшейся прялки седую, местами свалявшуюся, со множеством узелков. Красивый гребень из оленьего рога держал её седые волосы. Смотрела она вниз на свою работу.
Вторая же женщина, более молодая, в расцвете сил и лет, пряла шерсть быстрыми руками, и тянулась её нить неровная, то грубая как верёвка, то тонкая как шелк. И веретено её был из березы, лёгкое, но со следами выбоин. Волосы её были собраны в косы и украшали их пыльца цветов, пыль дорог и цветы чертополоха. И смотрела она прямо на меня.
Третья же, юная девушка с распущенными волосами устремила свой взгляд вдаль, пуст был её взор, будто смотрела она и видела не то, что ее окружает, а то, что лежит за гранью нашего мира, будто видела сквозь время. Волосы ее не были ничем украшены, а нить свою, еще не готовую, не скрученную, она не пряла, а рвала, сплевывая на пальцы и связывая, и снова разрывая.
Одеты они были одинаково, в шерстяные серые платья из нитей неровных, будто спряденных из самой жизни. А рядом с каждой лежали кучки шерсти из шкуры Фенрира, пуха Хрёсвельг и волос из гривы Слейпнира.
Понял я тогда, что вижу перед собой норн.
— Крепко же спишь ты, Сигмунд Золотоглазый, – разсмеялась Верданди смехом приятным и мелодичным. – Мы уж думали, не придёшь ты. Хотя данная Богами сила внутри тебя и стремилась к нам, разрывая нити бытия, чтобы ты мог узнать свою судьбу.
— Знание не всегда помогает так, как того хотят люди. Иногда знание может ещё больше запутать, внести сомнения в уже принятые решения и усложнить выбор там, где он казался простым и лёгким. Мне ли не знать об этом? – прошелестел тихий голос Урд, которая продолжала работать, не поднимая глаз.
Я и сам не заметил, как подошёл к ним ближе. Я увидел туман, клубившийся над чернотой воды природного колодца, почувствовал плотный густой запах мокрой шерсти и зелени глухого леса, услышал журчание маленьких ручейков, вытекающих из источника и тот же тихий звон, что разбудил меня и, подняв взгляд, увидел, что уже три пары глаз смотрят на меня. Три богини судьбы стояли перед ткацким станком с уже почти вытканным полотном из разноцветных нитей, среди которых особенно выделялись две сверкающие нити – первая яркой зеленью мха после дождя и вторая золотым сиянием, более ярким, чем солнце в жаркий день. Нити блестели и тихо звенели.
— Подойди, Сигмунд Златоглазый, и узри свою судьбу, что так тревожит тебя, – сказала дряхлая Урд, проводя костлявой рукой по законченной части полотна. – Твоя нить крепка, молодой воин, как корни самого Иггдрасиля. Видишь эти узлы? – спросила она, ткнув узловатым пальцем по рыжей нити. – Каждый узел – твой выбор. Здесь – твоя первая охота, вот здесь – топор отца в твоей руке. А здесь – ты выбрал быть воином-искателем новых земель, а не охотником.
Наклонившись, я увидел, как в этом месте рыжая нить становится толще и грубее, как верёвка.
— Но теперь начинает завязываться новый узел, – говорит Верданди, быстро перебирая нити полотна. – Смотри! Две нити стремятся соединиться, но никогда не смогут сплестись вместе в узоре твоей жизни. Одна – лёгким касанием она трогает золотую нить, заставляя её сверкнуть, – ведёт тебя к Ней. К той, что будет смеяться в твоих снах. Другая – зеленая нить вспыхивает молнией – ведет тебя туда, где твой топор получит истинное имя, которое останется в легендах, но твое собственное имя будет забыто. Ее нить могла бы сплестись с твоей, но посмотри дальше, выбор почти сделан...
Богиня откидывает часть готового полотна и я вижу, как зеленые нити густеют, сплетаясь в узор, похожий на высокие травы, колыхающиеся на ветру.
Скульд внезапно хватает золотую нить, и та звенит, как натянутая тетива.
— Потянешь золотую нить, и зеленая со временем истлеет, разсыпавшись и исчезнув из ткани бытия. Потянешь зеленую и золотая, – она щелкает пальцами и золотая нить истончается, – порвется, исчезнув из полотна твоей жизни и сплетясь с чужой серебряной. Время выбора близится. Узел должен быть завязан.
Я стоял, наклонившись, над полотном своей жизни так низко, что чувствовал, как золотая нить пахнет медом, цветами и дымом очага, а зеленая - морем, железом и сырой землёй.
— Неужели у меня нет другого выбора?! – воскликнул я. – Вы же Богини, подскажите мне правильный путь.
— Мы не решаем. Мы только прядем. – хрипло смеётся Урд.
— Не выбирать – тоже выбор. Но тогда мы отпустим обе нити, и они станут пепельными, как туман над болотом, а жизнь твоя станет пуста, невзрачна и полна сомнений над каждым решением. – говорит Верданди.
Скульд, наклоняясь ко мне так близко, что я вижу свое отражение в ее пустых глазах, шепчет:
— Великая любовь сделает тебя простым человеком. Жажда свершения великих дел оставит тебя невидимой тенью в сагах и легендах потомков. Решай, что выбрать, когда время придет. Но знай – выбор ложится только на твои плечи, и никто не должен помогать тебе, иначе ты будешь пребывать в вечных сомнениях о правильности выбора.
И теперь в её глазах я вижу лишь темноту.
Тут меня разбудил отец.
— Долго же ты спал. Наверное, снились приятные сны? – посмеивался отец, доставая наш завтрак, пока я умывался холодной водой, набранной в чашки во время ночного дождя, и чистил зубы березовой веточкой, смоченной в травяном отваре.
Я улыбнулся отцу как можно веселее, промолчав, так как понимал, что не могу разсказывать ему о своём сне и милости Богинь, что даровали мне знание (и был ли это сон?), а в голове у меня стучал глухо, как удары сердца, стук ткацкого станка.
Встреча
На шестой день мы добрались до Нидароса. Город открылся нам внезапно. Вот мы шли по тропе, а на следующем шаге перед нами уже раскинулась долина с высоты птичьего полета. Красота этого поселения поразила меня с первого взгляда. Основано оно было в устье реки, которая, извиваясь, впадала во фьорд. Изгиб реки создавал отличную защищенную стоянку для кораблей, а её тихие воды питали обширные плодородные земли на много миль вокруг поселения. Мой взгляд сразу же уловил леса за городом, которые наверняка изобиловали дичью. Поселение не считалось самым большим, но было крупным и важным торговым узлом между северными землями, Швецией, Данией и странами за границами Скандинавии. И, спускаясь к нему, я уже понимал, что такого количества людей, что сновали внизу между постройками, я не увижу больше нигде.
Дойдя до города, мы со спутниками разделились, так как отец повел меня к дому моего дяди. Дому, в котором он когда-то вырос и который теперь принадлежал сыну его дяди, умершего много лет назад от болезни. Поселение дышало смолой, дымом и деревом. Около пристаней теснились многочисленные драккары и корабли чужеземцев, только что прибывшие, или отплывающие, или стоящие на ремонте. Деревянные причалы скрипели от тяжести грузов, спускаемых с кораблей или поднимавшихся на них. Повсюду кипела жизнь. Вот справа послышались крики торговцев, бранящих рабочих, которые уронили ящик с ценным грузом. Дробный стук деревянных колодок говорил о том, что где-то толкли зерно на муку. А прямо перед нами работорговец провел вереницу англов и ирландцев, которых не выкупили или не смогли выкупить родственники при захвате, и лица которых не выражали ничего, кроме покорности судьбе, а глаза были пусты и тусклы в своей обреченности.
Длинные дома, к которым я привык, практически отсутствовали. Их сменили небольшие, больше квадратные, чем прямоугольные, постройки из грубо обтесанных бревен с крышей из коры и дерна. Между ними бегали ребятишки, кто помладше – с игрушечными деревянными мечами и топорами, кто постарше – с поручениями от взрослых.
Каждый был занят своим делом, люди не останавливались и не разговаривали, спеша сделать за день как можно больше. Кузнецы пели звоном и лязгом металла, прядильщицы шептали шорохом шерстяных нитей, вплетая в карабельные канаты волосы рано умерших девственных девушек для защиты мореплавателей от чар ундин, плотники и корабельщики переговаривались стуками молотков и топоров. Поселение существовало и жило, как огромный организм, каждый его орган делал свою работу, но вместе они соединялись в единое целое, следуя единственной цели – жить и двигаться.
Пробираясь сквозь толпу людей, которые не обращали на нас никакого внимания, мы быстро двигались в одному отцу известном направлении. Даже с моим опытом охотника я вскоре запутался в многочисленных переходах и поворотах. Но ни на миг не потерял бдительности. Почему-то этот город показался мне опаснее, чем леса с дикими зверями. В лесу все было просто и понятно, опасность представала перед тобой лицом к лицу, здесь же опасность будто пряталась за каждым поворотом, выслеживая слабую или больную добычу, и ускользала за следующий поворот, как только ты проходил этот. Ускользала не для того, чтобы уйти, уползти, а лишь для того, чтобы переждать и напасть, когда добыча разслабиться и почувствует себя в безопасности, когда добыча будет уязвимой. И я почувствовал незримые глаза, следящие за мной из каждой тени.
Что это было за ощущение? Предчувствие угрозы. Касалось оно меня одного, предвещало лишь мне беду или это была часть самого существа города, его внутренняя скрытая сторона? Будто чья-то ладонь сжала моё сердце, заставив его на миг остановиться, после чего оно вновь глухо застучало в груди, быть может, чуточку быстрее, чем пару вздохов назад. Отвлек меня отец, коснувшись моего локтя и указывая на что-то. Я сразу узнал это строение, хотя и увидел его впервые. Христианская церковь с крестом на двери и крестом на крыше стояла на возвышенности немного в стороне от домов. Отец разсказывал мне о христианстве, которое было распространено у англов, ирландцев, шотландцев и франков. Поэтому узнать христианский храм не представлялось сложным из-за многочисленных крестов.
— Я помню на этом месте хов великому Тору и Одину, – тихо, почти шёпотом, сказал отец. – Я слышал, что конунг не только сам принял христианство, но и всячески поощряет его распространение. Но до этого момента я и подумать не мог, что он осмелится разрушить хов наших Богов, не боясь их гнева... Пойдём, на улице опасно высказывать свои мысли. Мне нужно поговорить с твоим дядей.
Дальше мы шли молча до самого дома дяди. Мой дядя, брат отца по брату моего деда, был кузнецом. И, увидев, к какому добротному дому мы подходили, я предположил, что кузнецом он был известным и уважаемым. Длинный дом, больше пятнадцати шагов в длину, опирался на шесть толстых стволов, не менее двух пядей в обхвате. Крыша, в отличие от большинства местных построек, была покрыта не дерном или берестой, а деревянными дощечками. На отдалении от дома стояла большая рабочая постройка из камня и бревен, закопченных до черноты, которая и была кузницей.
Сейчас, накануне тинга, кузница стояла безмолвная, и можно было подумать, что она пустует, если бы не приоткрытая в узком проеме двери кожаная завеса. Отец направился напрямую к кузнице, я двинулся следом, незаметно поглядывая по сторонам.
— Хальвдан! – воскликнул отец вышедшему из кузницы мужчине могучего телосложения с длинными темными волосами, собранными кожаной лентой в хвост на затылке. – Надеюсь, ты получил мое послание и наш приход не стал для тебя неожиданностью?
— Да, Ульф. – ответил Хальвдан и по-мужски неловко приобнял отца, хлопнув его по спине. – Торговец был здесь в конце весны. Не советую тебе больше обращаться к нему с просьбами. Говорил о себе, как о добром христианине, а сам только и намекал на то, чтобы не оплачивать бо'льшую часть работы по оковке сундуков за услугу, что оказал моему брату.
— Да как он посмел, – разозлился отец, – я ему не только вяленого мяса и рыбы дал в дорогу, но и несколько бобровых и лисьих мехов лишь за то, чтобы он передал тебе моё послание о прибытии на тинг со старшим сыном. И ему даже не пришлось специально заворачивать к тебе, так как он намеревался идти в твою кузницу по прибытию в город. Порой мне кажется, что чем громче человек кричит о своей христианской добродетели, тем скорее нужно обходить его стороной, так как в нем нет ни капли этой самой добродетели. – отец покачал головой, нахмурив брови.
— Наше время слишком ценное, чтобы тратить его на таких типов – не будем о нем больше говорить. Познакомь меня лучше со своим сыном. Вижу, крепкий малый вырос. А глаза-то, глаза – как янтарь искрят. – пожал мне руку дядя после моего приветствия, оценивающе разсматривая меня. – Ну пойдёмте в дом, пообедаем да поговорим.
Все вместе направились мы в дом, который, войдя, я тут же с любопытством стал осматривать. Хозяин водил нас из комнаты в комнату, чтобы мы смогли оценить, какие изменения он внес в его конструкцию для удобства детей и жены. Дом состоял не из одной комнаты, как я привык видеть, а был поделен на несколько. В одной оказалась кладовка, в другой кухня с маленьким круглым очагом, чаном для сыра и масла, лавками, прялками и ткацким станком, а третью занимали хозяин с хозяйкой во время сна. Самая большая же комната, с очагом шагов пять в длину, вмещала в себя лавки, разставленные вдоль стен, матрасы, набитые соломой, медвежьи и волчьи меха для сна, которые разстилались лишь на ночь. Такого большого дома я ещё не видел. Наш дом был значительно меньше, отец был свободным бондом, но владел лишь небольшим участком земли, который смог купить на деньги, оставшиеся от его доли добычи после выкупа матери.
Показав дом, довольный дядя представил нас своей семье – жене, крепкой рослой женщине с широкой костью, в волосах которой, несмотря на возраст, не было ни одного серебряного волоска, двум дочерям примерно моего возраста, и трём сыновьям подросткам, четвёртого сына, совсем малыша, держала на руках одна из сестёр. Первый же сын вместе с женой и детьми обосновался в Исландии, взяв там свободный участок земли и занявшись скотоводством.
Женщины уже хлопотали у очага, попеременно выбегая то на кухню, то в кладовую. Скоро стол был накрыт, и мы с отцом принялись за домашнюю еду, по которой соскучились за время перехода. Отец лишь изредка задавал вопросы, дядю дважды просить не нужно было – он, не замолкая, разсказывал новости о жизни Нидароса, слухи, что привозили с собой торговцы о других странах и то, о чем шептались многие, но вслух сказать не решался никто – о притеснении истинной веры в Богов чуждой верой, которая, практически насильно, навязывалась. Если собирался поход из множества драккаров, то выплыть из фьорда разрешалось только тем, кто принял христианство, иначе человеку было отказано участвовать в походе под каким-то предлогом.
Хёрги, ховы и вё уничтожались. Но уничтожались скрытно. Так однажды ночью неизвестно кем был сожжен и разрушен хов Тора. Был разрушен, но не был восстановлен. Спустя время на его месте появилась христианская часовня. Несколько жрецов годи были найдены мёртвыми в своих домах, убийц так и не нашли.
Слушая разсказ дяди, я решил, что не дам обратить себя в ложную навязанную веру. Что я и моя будущая семья не предадим своих Богов, а значит, мои планы о новых землях находили под собой все более твердую почву для действий. В голове у меня уже появились мысли, как уплыть, не проходя крещение – я куплю и повешу себе на шею крест, говоря, что уже крещен, а как только покину берега Нидароса – спрячу его подальше, но не выброшу, вдруг мне придётся притворяться ещё где-то. О'дин поймет, что крест я надевал, притворяясь, и простит меня. Я видел христианинов среди торговцев у себя в поселении, видел их в большом количестве и здесь. Они всегда пытались выделиться, показать другим свое превосходство, вывешивая кресты на всеобщее обозрение. Сила же наших Богов была незрима, но могущественна. Амулеты, что создавали мы, защищали нас от врагов, но никогда не выставлялись напоказ как символ поклонения. И мы никогда насильно не заставляли никого менять свою веру, даже рабов. Здесь, где мою свободу хотели отнять, для меня больше не было места.
Такие мысли бродили в моей голове, пока я после обеда учил во дворе трех своих братьев метать чекан. Я всегда предпочитал топор мечу и луку. Меч был хорош в ближнем бою, но становился беcполезен на разстоянии. Лук же, наоборот, был беcполезен при ближнем бое, убивая на разстоянии. Топор же мог заменить и меч, и лук.
— Неплохо ты управляешься с топором, – послышался сзади голос дяди. – Дай посмотреть.
Я вложил свой топор в протянутую руку, которая начала быстрыми движениями пальцев ощупывать рукоять, простукивать лезвие и выравнивать баланс на ладони.
— Хороший топор. Ваш кузнец делал? Неплохо, неплохо для кузнеца небольшого поселения. Хороший топор, – вновь повторил он в задумчивости, – только без души, неживой. Как, кстати, и все мои работы в последнее время… Теперь у нас запрещено говорить и даже думать, что вещь у мастера может получиться одушевленной, со своим нравом, способным влиять на человека. Ересь, вот как это теперь называют. – и, вернув мне топор, он в задумчивости ушел в кузницу, не произнеся более ни слова.
Спустя немного времени мы все собрались в доме и стали готовиться ко сну, так как тинг начинался с восходом солнца, поэтому нужно было встать пораньше. К тому же место для всеобщего тинга находилось за пределами поселения, в отличии от площади для внутригородских собраний. Утром мы встали, когда женщины и дети ещё спали. Доев остатки ужина, я, отец и дядя вышли из дома и пошли в сторону площадки для тинга, которая виднелась на возвышении за поселением. Несмотря на раннее время, мы были не первые, кто уже шёл на тинг. Неясные в утреннем свете тени двигались в одну сторону, сливаясь в безмолвную серую реку.
Место для тинга находилось на обширном пологом холме сразу за границей поселения. Площадка была подобрана очень удачно – голос говорившего разносился по всей площадке, а естественная возвышенность защищала собрание от внезапного нападения. Вся территория тинга была окружена ритуальными камнями с дорожками рунических заклинаний и оберегов. Рунические камни в рост человека должны были не только внушить благоговение входящим на тинг, но и показать, что всё, что происходило на тинге, происходило по воле Богов. Мы двинулись к середине площадки, к законному камню. Ближе всего к лагманам и конунгу, место которых было у законного камня, в первых рядах расположились ярлы и хёвдинги, представлявшие свои семейства, далее - бонды, свободные ремесленники и воины Нидароса, пользующиеся всеобщим уважением и признанием. Именно здесь было наше с отцом и дядей место.
Шагах в тридцати от законного камня я увидел жертвенный камень. Священный камень стал основанием для большого, в два или три человеских роста, креста. Издали, при подходе, я видел крест, но думал, что его установили на северной стороне тинговой поляны рядом с жертвенным камнем. Возмущение и ярость вскипели во мне при виде осквернения священного хёрга. Мелкая дрожь охватила все тело, а руки сжались в кулаки, отчего вены вздулись как корабельные верёвки. На своей руке я почувствовал руку отца. Он с такой силой сжал моё запястье, что там наверняка останутся следы, и прошептал:
— Успокойся. Сейчас не время давать волю чувствам.
Я с трудом унял волну гнева, всколыхнувшуюся во мне. И до самого начала тинга думал о том, как христианский Бог, о котором говорили, как о добром, милостивом и всепонимающем, принимает то, что вера в него пришла не через добрую волю человека, а насилием над ним. В думах этих я не замечал ни разговоров вокруг себя, ни самих людей. И очнулся только тогда, когда услышал громкий голос законоговорителя, который известил о начале тинга.