Через прошлое в будущее

Последняя стрела

Пока мы разговаривали, я шёл с ней к дому конунга. И вот я опять стою на его пороге, но теперь не как сопровождающий, но как проситель. Чувства бурлили во мне, словно горная река в половодье. Но как река теснилась среди двух берегов, убегая по проложенному однажды руслу, так и чувства мои теснились среди берегов здравомыслия, были закрыты для окружающих, не выплескивая наружу ни одной капли ни в жесте, ни в слове, ни во взгляде.

Думать нужно было быстро. Принимать решение еще быстрее. Если конунг поймёт, какие истинные чувства руководят мною, то я никогда не увижу Альвхильд рядом с собой. Если же он будет думать, что мной руководят лишь желания тела, что я не готов буду оплатить назначенную цену выкупа, которую он, несомненно, завысит, то у нашего будущего будет шанс. Потому что я был готов. Все эти мысли пронеслись в моей голове за то время, что я ждал приглашения пройти в общую залу дома конунга. И вот я опять стою перед ним. Но в этот раз на моей шее, поверх куртки, висит кусок металла в виде креста, который я надел сразу же перед входом в Нидарос. Маскироваться умеют все охотники.

Рядом с конунгом сидел незнакомый мне человек с волосами цвета спелой пшеницы. Приятные черты лица располагали к нему, а молодость вызывала уважение, так как я понял, что вижу перед собой Лейфа Эрикссона, сына вождя Гренландии, уже имеющего известность как хорошего мореплавателя и торговца.

После обмена приветствиями конунг перешёл сразу к делу:

— Не ожидал увидеть тебя так скоро, Сигмунд Ульфссон. Неужели ты решил сменить тишину своего дома на шум и суету большого поселения? Может, ты хочешь стать одним из моих личных охотников?

— Благодаря вашему мудрому правлению, конунг, Нидарос процветает и развивается, а выстроенная оборона вокруг города внушает страх, мало кто рискнет напасть на город. Рынки полны всевозможных товаров из стран, о которых я даже не слышал. А считая корабли у пристаней можно легко сбиться со счета. Меня так поразила столица, что я решил погостить у дяди, может, я смогу найти занятие, которое мне больше по душе, чем охота.

— Я согласен с тобой. Мой город действительно впечатляет. Удача улыбнулась мне, когда я нашёл это место, – довольно ухмыльнулся конунг. Как и любой самоуверенный правитель, он очень любил лесть своим действиям. – Но зачем ты пришел сегодня ко мне? Какое дело привело тебя?

— У меня к тебе два дела, конунг. Первое – узнать, нет ли намеченных боевых или торговых походов в другие земли. Мне бы хотелось повидать мир, и хотя бы раз проплыть по водам мирового океана, – я специально первой озвучил мою старую цель, от которой уже отказался ради любимой, чтобы преувеличить её значимость перед второй, истинной целью. – А второе дело таково – я хотел бы выкупить у тебя служанку, которая приглянулась мне в прошлый раз. Ту, что присутствовала при нашем с отцом крещении. Красота её не оставила меня равнодушным.

Вскользь упомянув про крещение, я не только напомнил конунгу, что мы с отцом без раздумий приняли христианство, но и привлёк его внимание к тому, что видел я девушку последний раз именно тогда, а значит у меня не могло быть серьезных чувств к ней. Я стоял и смотрел в глаза конунгу, не отводя взгляд.

— Молодое сердце горячо, раз ты готов взять в жёны ту, которую видел несколько раз, – разсмеялся Олаф. – Тебе повезло, оба твоих дела могут решиться быстро. А я-то знаю, как нетерпеливы бывают молодые юноши. Если Альвхильд даст свое согласие, то я назначу цену выкупа. Но знай, молодой охотник, что уже дважды она отказывалась получить свободу и уйти, так что мне даже не пришлось назначать цену выкупа. А с первым твоим делом и того проще – через два дня я собираю пир на городской площади в честь Лейфа Эрикссона, который принял от моих рук христианскую веру и станет божьим посланником, взяв с собой в Гренландию священника. Ты можешь отправиться вместе с ним. Ведь надолго в Гренландии Лейф не задержится, он хочет найти ту землю, о которой говорил Бьярни Херьюльфссон. Я дам несколько драккаров и пятьдесят моих лучших воинов. Хороший охотник будет нужен при исследовании новых земель. А ты, судя по слухам, хороший охотник, хоть и хочешь найти себе другое занятие. Если новые земли окажутся плодородны и богаты, то, приняв мою власть, ты сможешь стать ярлом и взять себе достаточно земли, на которую получишь одал. Думай, Сигмунд Ульфссон. Ответ свой дашь на пиру. За все время нашего разговора Лейф не сказал ни слова, но теперь, когда я уже повернулся уйти, произнес:

— Хорошие охотники в походе важны не меньше, чем хорошие воины. Я надеюсь, что твой ответ будет утвердительным, Сигмунд сын Ульфа.

Кивнув ему в знак уважения, я вышел и направился домой. А спустя два дня я, уже с дядей, шёл на пиршество. В самом начале конунг должен был держать речь о важных новостях и принятых решениях по обращенным к нему делам. Я шёл, а внутри меня засел страх, настороженный будто лесной зверь. Вернулось то ощущение, которое я испытал в самый первый свой день в городе. Предчувствие угрозы. И если в первый раз это предчувствие предупредило меня о том, что нужно согласиться с условиями конунга и принять христианство, то сейчас угроза могла быть лишь одна, и связана она была с моим желанием выкупить Альвхильд. Решив не поддаваться страху, я заставил эти мысли уйти из моей головы, но они притаились где-то в её глубине, готовые явиться сразу же при первом подтверждении.

Празднование проходило на главной площади, которая была не такая большая, как площадь для тинга, но все же имела внушительные размеры. Были разставлены длинные столы и скамьи, а рабы стояли недалеко от своих хозяев, готовые тут же откликнуться на любое движение головы или руки. Вначале конунг объявил о скором отплытии к новым землям, призывая всех достойных отправиться в поход. Не так много людей откликнулись, предпочитая уже обжитые земли и налаженные ремесленные дела призрачным богатствам и плодородию неизвестной земли. А затем каждый из просителей получал ответ на свое прошение, и мало кто остался доволен ответом. Народное негодование, всколыхнувшееся насаждаемой чужой верой, выражалось пока что в ропоте, но ропот становился все громче. И многие свободные и знатные люди были недовольны правлением Олафа Трюгвассона, которому дали за его спиной имя Олаф Воронья кость. Ходили слухи, что в птичнике у него были прирученные во'роны для гадания по полетам, либо же по костям и внутренностям – ритуалы старой веры, которые он же сам и запретил, сурово карая за нарушение запрета всех, кроме себя.

Я был одним из последних, кто получил ответ, так как был молод и не столь знатен.

— Сигмунд Ульфссон, ты хотел выкупить мою ключницу. Что ж, она дала свое согласие. Так как она очень ценная для меня служанка, к тому же образованная и красивая, то моя цена выкупа – две тысячи марок серебра.

Над площадью воцарилось молчание. Такое количество серебра даже за кюну никто никогда не платил, не говоря уж о служанке. Множество глаз устремились на меня, я же не мог пошевелить даже языком, чтобы ответить конунгу – мое тело оцепенело. В мыслях я представлял, что конунг сильно завысит цену выкупа, но столько серебра... Где мне взять столько серебра? Все ждали моего ответа.

— Я принимаю твою цену выкупа и уплачу её, – произнес я негромко, но так тихо было вокруг, что все услышали мои слова, как если бы я прокричал их. Спустя несколько мгновений стали доноситься первые вскрики и смех, те же, кто был ближе ко мне, подходили и хлопали меня по плечу, отпуская шутки о безразсудной юности и девах, которые сводят достойных мужей с ума своими песнями и прекрасными глазами. Мысли мои метались, но, незаметно сделав несколько вдохов-выдохов, как учил меня отец для обретения спокойствия, я отложил вопрос о деньгах. Я получил то, что хотел. Цена была назначена и это главное. Альвхильд станет моей женой, она дала согласие конунгу на выкуп. И я достану это серебро, чего бы мне это не стоило.

Начался пир. Много эля и забродившего мёда было выпито, много мяса съедено. Я же сидел молча, ожидая удобного случая, чтобы уйти никого не оскорбив, и обдумывал свое положение. Чтобы получить столько серебра, мне нужно убить больше ста медведей или больше трехсот соболей и горностаев. Сколько зим уйдёт, прежде чем я соберу выкуп? И тут я подумал о Лейфе Эрикссоне и его походе. Новые земли, покрытые лесами с дичью. Новые земли, в которых, возможно, есть монастыри как на Британских островах, из которых привозили богатую добычу несколько столетий назад во времена великих конунгов Рагнара Лодброка и Харальда Прекрасноволосого. Слава их не померкла с годами, но стала ещё более яркой, обрастая легендами и сагами, которые пели скальды.

— Подожди! – сказал я сам себе. – Вспомни про норн, вспомни ткань своей жизни. Ты видел ее. И ты знаешь, что этот путь проложен зеленой нитью. Разве сама Скульд не сказала тебе, что, выбрав зеленую нить, ты потеряешь золотую? Зачем думать о славе и богатстве, если рядом с тобой не будет Ее? Этот путь, такой ясный, так явно стелющийся пред тобой, не может ли он быть ловушкой, обманкой для твоей гордыни, жаждущей славы и приключений, жаждущей остаться в легендах? Может быть, топор не для битв, а для охоты был создан? Предмет становится в руках оружием лишь тогда, когда мы сами определяем его таковым.

Со стороны могло показаться, что я задумался о чем-то, в то время как внутри меня шёл спор с самим собой.

— Но я не выбираю зеленую нить, я выбираю золотую. И что с того, что, выбрав золотую, мне придётся пойти по пути, вытканному зеленой нитью? Ведь важен изначальный выбор? Я выбрал Альвхильд. И чтобы выкупить её как можно скорее, я отправлюсь к неизвестным землям. Я видел, как Скульд рвёт и соединяет нить будущего, которое меняется от того, какие решения приняты и какие тропы выбраны.

Тут я услышал, что ко мне обращаются:

— Эй, охотник, я слышал, что ты приносишь на продажу в основном горностаевые и куньи меха? С медведем справиться не под силу? Не по тебе добыча! Или ты слишком труслив, чтобы смотреть в глаза опасности, поэтому и промышляешь только ловушками да стрелами. Видать, топор-то у тебя на поясе висит для красоты?

Я оглянулся на голос и увидел невысокого, но широкоплечего воина, покрытого шрамами, сидящего через несколько человек вправо и напротив меня. На шее у него висело ожерелье из волчьих клыков, плечи покрывала медвежья шкура, а на поясе виднелась широкая петля, не иначе как для секиры. Я впервые увидел этого человека, но тут же понял, что это берсерк, да к тому же изрядно выпивший. На наш разговор повернули головы несколько человек.

Если бы мои мысли не были заняты другим, я бы подумал, что лучше не связываться с пьяным берсерком – много плохих историй я слышал о них. Но не успел я как следует поразмыслить, а с моих губ уже сорвались слова:

— Умный охотник знает, что размер шкуры не всегда влияет на ценность её меха, а умный воин побеждает без лишних ран. Мой топор всегда попадает в цель в отличие от твоего, судя по многочисленным шрамам.

— Ты обозвал меня дураком?! – вскричал берсерк, вскочив на ноги. – Как смеешь ты оскорблять меня, щенок! Вызываю тебя на хольмганг! Сейчас! И мы посмотрим, чей топор попадает в цель первым.

Теперь уже многие смотрели на нас, а я увидел то, на что вначале не обратил внимания – берсерк уже не казался таким пьяным. И, обернувшись в сторону конунга, я увидел, как он пристально смотрит на меня, а его губы чуть заметно изогнулись в насмешливой улыбке. Я попался в ловушку как последний дурак. Мне стало ясно, что берсерк в любом случае нашел бы повод вызвать меня на поединок, ведь ему за это заплатили, и немало.

Мне не оставили выбора. Если я откажусь от поединка, то меня назовут нидингом, и я потеряю все свои права, в том числе и право выкупа моей Альвхильд. Лучшего места и времени нельзя было и придумать – множество свидетелей, большинство из которых так разгорячены выпивкой, что встретили хольмганг бурным возбуждением от предстоящего веселья. Ведь сейчас поединки проводились только до первой крови, исключая убийства. Хотя я и сомневался, что, если проиграю, останусь жив. Первая кровь от удара по шее или бедру лишила бы меня всех шансов выжить. И множество свидетелей подтвердят, что правила не были нарушены. "Твоя нить крепка" – слышал я шёпот старой Урд, когда принимал вызов.

Пока разчищалась небольшая площадка перед конунгом и его приближенными, дядя разсказывал мне о берсерке то, что знал сам. Соперник у меня был сильным и опытным воином, а ещё хуже было то, что за свой нрав он получил второе имя Безумный. Гутрум Безумный – под таким именем его знали в этих краях, разсказывал мне дядя. В бою он был не особо хитер и проворен, шёл напролом прямо в лоб, пытаясь задавить противника мощью и яростью атаки. Имея вспыльчивый нрав, уже не первый раз он вызывал на хольмганг тех, кто якобы нанес ему оскорбление. И ни разу не проиграл, получая плату от проигравшего, а иногда и его женщину в счёт платы.

Слушая дядю, я заметил, как к конунгу подошли две женские фигуры, в одной из которых я узнал Альвхильд. И почувствовал закипающую ярость. На пиру Альвхильд не было, так как роль хозяйки и распорядительницы пира приняла на себя кюна Тюра. А прислуживали за столом рабыни и служанки более низкого статуса. Но за ней под каким-то предлогом послали рабыню, может быть, чтобы прислуживать лично конунгу или продолжить обязанности кюны, и вот она пришла к началу хольмганга. Увидев её, я окончательно уверился в том, что все было подстроено заранее, слишком многое говорило об этом. Я не пытался сдерживать ярость. Управляемая, в тисках холодного разума, она придала мне сил. И все время, что шла подготовка к поединку, я смотрел только в одну сторону, только на одного человека. Моя любимая, моя избранница. Я либо потеряю её навсегда, либо уничтожу препятствие, которое возникло у меня на пути. Теперь я понимал, что конунг не оставит меня в покое, придумает еще какие-либо способы помешать мне собрать выкуп. Добиться своей цели я мог, только уплыв и вернувшись со славой и богатством.

Её глаза от страха потемнели – наверное, именно так выглядит болотная трясина, скрывая за внешней гладью пучину. А лицо её, бледное, обманчиво спокойное, наполнило меня нежностью. Как хотелось мне сейчас подойти к ней, взять в ладони её лицо и прижаться к этим полным губам, перебирая её длинные густые волосы и вдыхая аромат очага, цветов и мёда. Прошептав ей одними губами "люблю", я отвернулся и пошел к берсерку.

О правилах мы договорились быстро. Из оружия были выбраны топоры и только один щит, без возможности замены. Проигравший должен был выплатить победителю пять марок серебра. Берсерк громко хохотал, осмеивая меня и стукая секирой о щит в каком-то своём ритме. При взгляде на него каждый бы понял, что он уверен в своей победе. Я же молча стоял, ожидая провозглашения начала хольмганга, и мысли мои быстро, но не лихорадочно, проносились в голове. Секунды мне понадобились на то, чтобы понять – у меня был только один шанс на победу в первые минуты боя. Ярости, опыту и мощи берсерка я мог противопоставить только быстроту, ловкость, хитрость и замешательство противника от моей атаки первым, которой берсерк от меня не ожидает.

Мы стояли друг напротив друга. Топор в моей руке пульсировал в такт моему сердцебиению – тук-тук-тук – пальцы мои сжались крепче, поудобнее перехватывая рукоять. Я услышал призыв к началу поединка, и вокруг установилась такая тишина, что я слышал шорох ветра. Берсерк стал медленно обходить меня справа, двигаясь безшумной походкой рыси. Его глаза блестели алчностью крови, а из груди раздался рык дикого зверя. Мелькнуло желание взглянуть на ту, ради которой я сейчас рисковал жизнью, своей свободой, своим положением, но я подавил мимолетное желание. Доли секунды понадобились мне на то, чтобы понять – он заходит справа, чтобы не дать мне возможность защититься щитом от его более длинной и тяжелой секиры в левой руке, то ли он свободно владел обеими руками в бою, то ли был левшой, используя сейчас это преимущество. Времени не осталось. Я бросился на противника по кратчайшей прямой, в несколько шагов преодолев разделявшее нас разстояние. Попытавшись отвлечь его взмахом щита в лицо, я поднырнул под его левую руку, целясь ударить топором в бедро. Но я недооценил его. Его реакция была молниеносной. Разгадав мой трюк, он шагнул в сторону и переместил свой щит так, что не только защитил левую сторону тела, но и краем щита чуть не пробил мне голову. Чудом удалось мне избежать удара, перекувыркнувшись в сторону. Резко вскочив на ноги, я тут же отбежал на безопасное разстояние. И, взглянув в глаза берсерку, понял, что мое первоначальное преимущество было упущено. В его глазах не осталось ни капли насмешки, они пылали яростью так ярко, словно меч Сурта в день Рагнарёка.

Тишину вокруг нас так никто и не нарушил, не считая единственного судорожного вздоха. Вдали раздалось утробное уханье филина, предвещая смерть одному из нас. Берсерк кинулся на меня с грозным ревом, используя попеременно щит как таран, чтобы сбить меня с ног, и секиру, размахивая ею с неистовостью загнанного в угол зверя. Только ловкость и гибкость, тренированные во мне годами охоты и столкновениями с дикими зверями, сохранили мне жизнь. Но долго избегать прямого столкновения я не мог. Воспользовавшись заминкой, когда берсерк перехватывал удобнее щит и секиру, я, отбросив щит, кинулся на него с правой стороны, которую он защищал своим щитом. Со всей силы оттолкнувшись от земли в прыжке и используя его щит как опору, я на лету перехватил топор, оставив на его щеке длинный кровоточащий порез.

Приземлившись позади берсерка, я резко обернулся и настороженно ждал, опустив руки. И я не понимал, то ли топор был частью меня, то ли я стал частью топора, готовый рубить и резать. Он будто ожил, вкусив крови врага. А вокруг меня поднималась волна рёва и криков. Была пролита первая кровь. Хольмганг закончен.

Недоумевая, берсерк провел ладонью по щеке, размазав кровь по лицу в боевой окрас, и, взглянув сначала на ладонь, посмотрел на меня. И в его глазах я больше не увидел ничего человеческого, только слепую смерть. Отбросив щит и схватив секиру двумя руками, с беззвучным криком он кинулся ко мне, замахиваясь топором. Я увидел только одну возможность, времени на раздумья не было – сделав шаг в сторону и извернувшись под неестественным углом, я топором распорол раскрытую от взмаха рук грудину, разрезая кожу, внутренности и кости как масло. Стоя на колене, я слышал, как позади меня упал берсерк, чувствовал дрожание рук… или топора в моей руке? Я опустил взгляд вниз, а перед моим взором тускло и опасно блестело лезвие топора без единой капли крови. Впервые я убил человека. И в этот момент я понял, что ради Неё убил бы еще сотню без сожалений. Сердце моё было черство снаружи, но пылало огнём любви внутри.

План конунга о множестве свидетелей обернулся против него самого. Ведь теперь эти же свидетели видели, что у меня не оставалось иного выбора, только как убить противника или умереть самому. Поэтому я мог не опасаться наказания за убийство.

Медленно поднялся я, видя, как открываются рты в криках и приветствиях, но не слыша ни звука. Медленно повернулся в ту сторону, где последний раз видел Альвхильд. Она все еще стояла там, с полными слёз глазами, и, казалось, готова была броситься ко мне. Я был рад, что она сдержалась и осталась стоять на месте, хотя я видел, каких усилий ей это стоило. Нельзя было позволить показать всем силу нашей привязанности, нашего родства душ. Не время. Несколько мгновений я смотрел на неё, постаравшись вложить в свой взгляд всю любовь и нежность, переполнявшие меня к этой маленькой и изящной, но сильной и умной девушке, на долю которой выпало так много горя. Медленно подошёл я к конунгу и сидящему рядом с ним Лейфу, обратившись к нему:

— Я поплыву с вами на поиски новой земли.

И отправился домой с дядей готовиться к отплытию.

Накануне отплытия мне удалось встретится с любимой, которую я поджидал на рынке, отправив ей записку с одной из рабынь. Встреча была болезненно короткой, ведь за ней теперь следили. Прикосновение рук, пересечение зелёных и янтарных глаз, и всего несколько слов:

— Я вернусь за тобой. Клянусь перед лицом Одина, что сделаю все, чтобы мы были вместе.

Спустя день я уже плыл в сторону Исландии, где мы должны были сделать остановку на пути к Гренландии. К счастью, я не страдал морской болезнью и в полной мере наслаждался плаванием первое время, восхищаясь безбрежностью морского простора. Затем дни стали походить один на другой, превращаясь в однообразную вереницу, и я начал осознавать, что леса, горы и реки мне милее моря. В Исландии мы не задержались надолго, лишь пополнили запасы еды и воды, и вот впереди показались берега Гренландии.

Это была небольшая земля, изобиловавшая больше зеленью степей, чем лесов. Климат здесь был таким же мягким, как у нас на побережье и в Исландии. Но, как и в Исландии, свободной земли, которую можно было бы взять в одал, на ней уже не осталось. Ранние переселенцы из Скандинавии поделили территорию с местным населением после затяжной войны, которую они проигрывали незнанием местности, но выигрывали количеством людей. И я был только рад покинуть её. Начиная с Гренландии, я начал ощущать какую-то внутреннюю лихорадку, внутреннее беспокойство. Я не находил себе места. Время тянулось так медленно, что я каждый день ходил на побережье, проверяя, как идет подготовка к долгому плаванию. Ведь мы должны были запастись едой на путь туда и обратно на тот случай, если нам не удастся обнаружить новую землю и пополнить запасы воды и еды.