- -
- 100%
- +
Запах библиотеки — это смесь вековой пыли, засохшего казеинового клея и экзистенциального отчаяния тридцатилетних людей, пишущих диссертации по раннему классицизму.
Я сидела за высокой дубовой стойкой абонемента, подперев щеку кулаком, и методично нажимала сканером на штрихкоды. Пик. Пик. Пик.
«Методика преподавания природоведения», «Сборник задач по сопромату», тонкий потрепанный томик любовного романа с полуголым пиратом на обложке, стыдливо завернутый какой-то пенсионеркой в газету «Вестник садовода». Нормальный рабочий понедельник, второе сентября. Жизнь текла так же плавно и уныло, как остывающий ромашковый чай в моей керамической кружке с надписью «Ш-ш-ш!».
Из методического кабинета за моей спиной выплыла Тамара Львовна — наша старшая методистка и хранительница пыльных традиций. В библиотечном мире она занимала статус цербера на полставки. В руках Тамара Львовна несла пластиковый ящик с книгами, сброшенными читателями в ночной бокс возврата.
Она с глухим стуком опустила ящик на дальний край стойки, вытерла ладони о трикотажную юбку и поправила очки на бисерной цепочке.
— Екатерина, разбери ночные возвраты. Там опять какие-то умники напихали методичек без вкладышей. И ради бога, если найдешь обертки от сырков, выброси сразу в ведро под столом, а не оставляй на клавиатуре. У нас тут храм просвещения, а не помойка у вокзала.
— Тамара Львовна, сырок на клавиатуре в прошлый вторник забыли вы, — вежливо напомнила я, не отрывая взгляда от монитора.
Она поджала губы так плотно, будто сделала глоток концентрированного лимонного сока:
— Я проводила органолептический тест свежести творожного продукта в условиях пониженной влажности книгохранилища. Работай, Катя.
Цербер прошуршал войлочными тапками обратно в кабинет, прикрыв за собой фанерную дверь.
Я вздохнула, придвинула к себе ящик и взяла верхнюю стопку. Сказки Андерсена, справочник слесаря и… плотная книга в глянцевой темно-синей обложке.
«Развод: пошаговый план для тех, кто хочет уйти красиво и сохранить имущество».
Я усмехнулась. Хорошее название. Мотивирующее. Обычно такие шедевры прикладной психологии у нас берут затюканные женщины лет сорока пяти, у которых мужья пьют пиво на диване в майках-алкоголичках и ругают правительство.
Я перевернула книгу, поднесла лазерный сканер к штрих коду на форзаце. Красный луч скользнул по полоскам. Пик.
На экране библиотечной программы мигнуло диалоговое окно. В графе «Читатель» высветилась фамилия: Резников Виктор Сергеевич.
Я моргнула. Нажала клавишу обновления страницы. Фамилия не исчезла.
Витя. Мой законный муж Витенька, с которым мы делили двушку на Речном вокзале, ипотеку на стиральную машину и субботние поездки в «Ашан» за гречкой по акции.
— Да ладно, — пробормотала я вслух.
Витя не читал ничего длиннее состава на пачке пельменей последние лет пять. Чтобы Витя дошел до библиотеки своими ногами, взял читательский билет и оформил книгу — это должно было случиться второе пришествие или падение метеорита прямо на его любимый пивной ларек.
К форзацу книги канцелярской скрепкой был аккуратно приколот пластиковый читательский билет с его фотографией. На фото Витя улыбался своей фирменной придурковатой улыбкой человека, которого только что спросили: «А сколько будет семью восемь?».
Я открыла книгу посередине.
Из глубины страниц на деревянную столешницу выскользнул сложенный вчетверо розовый стикер. Тот самый плотный, ароматизированный стикер из набора «ванильные сердечки», который я видела в канцелярском отделе у метро.
Я развернула бумажку.
Почерк был круглый, девичий, с дурацкими кружочками вместо точек над буквой «ё»:
«Витюша! Адвокат сказал, что если квартира приватизирована до брака на ее маму, претендовать бесполезно. Но машину и счет в Тинькофф можно отпилить напополам. Дочитай главу 4 про брачный договор, там как раз про твою клушу написано. Жду в пятницу у меня, купи то сухое грузинское, целую в носик! Твоя Лена».
Несколько секунд я просто смотрела на бумажку. Мозг выдал короткое замыкание.
«Клуша».
Брачный договор.
Отпилить напополам.
Лена.
«Целую в носик».
Блядь. В носик он, оказывается, целуется. А дома он в этот носик три года подряд только капли от аллергии закапывал и стонал, что у него искривление перегородки и ему нужен абсолютный покой, поэтому мыть посуду должна я.
Входная дубовая дверь библиотеки распахнулась с таким грохотом, будто в здание влетел отряд спецназа.
Колокольчик над притолокой истошно заверещал. На пороге возник Витя. В расстегнутой ветровке, взмокший, с дикими глазами и торчащим вихром волос на макушке.
Он бегло оглядел пустой холл, споткнулся о резиновый коврик у входа и рысью рванул прямо к моей стойке. Дистанция между дверью и кафедрой была метров десять, и он преодолел ее за три секунды, тяжело дыша и шумно хватая ртом воздух.
Я машинально накрыла ладонью розовый стикер и синюю книгу. Рука лежала ровно, пальцы не дрожали. Наоборот, внутри разлилось странное, кристально чистое, почти космическое спокойствие. Знаете это чувство, когда цирк сгорел, а клоуны внезапно выстроились в ровный стройный хор? Вот это было оно.
Витя уперся ладонями в деревянный бортик стойки с противоположной стороны. Из-за высоты перегородки он видел только мою голову, плечи и клавиатуру терминала. Монитор был повернут под углом строго ко мне, а книги лежали прямо передо мной за бортиком.
— Катька! Фу-у-ух… — он вытер лоб рукавом ветровки, часто дыша. — Ты… ты ящик уже разбирала?
— Какой ящик, Витенька? — ласково поинтересовалась я, глядя ему прямо в переносицу.
— Ну этот… ночной! Для возвратов! — он суетливо вытянул шею, пытаясь заглянуть за барьер, но я слегка сдвинула корпус влево, перекрывая обзор. — Я там… это… шел мимо в гараж, нашел у подъезда чужой пакет с макулатурой. Думаю: дай закину в библиотеку, чё добру пропадать, пусть люди читают! А потом вспомнил, что случайно сунул туда документы по работе! Папку синюю такую!
— Папку по работе? — переспросила я, медленно поглаживая корешок пособия по разводу под ладонью.
— Да! Синяя такая, толстая! Отчеты по логистике за третий квартал! Жутко важная вещь, начальник убьет нахрен, если потеряю! Ты ее не видела?
Я опустила взгляд под стойку. На синей обложке золотом горело: «Как забрать максимум у бывшего партнера и не сесть в лужу». Рядом лежал стикер с «носиком».
— Знаешь, Витя, логистика — это удивительная наука, — задумчиво протянула я. — Особенно когда груз идет налево, а накладная выписывается на Лену.
Витя замер.
Его лицо за полторы секунды сменило три оттенка: от пунцово-красного через землисто-серый к цвету несвежего обезжиренного кефира.
— Ч-что?.. — сипло выдавил он.
Я медленно подняла со стола синюю книгу двумя пальцами, словно дохлую крысу за хвост, и положила ее на верхний бортик стойки прямо перед его носом.
Сверху лег розовый ванильный стикер. Текстом вверх.
— Твоя «папка по работе», Витюш. Читательский билет номер 4082. Срок возврата, кстати, истек в прошлую пятницу. С тебя пеня сорок рублей. Картой или наличными закрывать будешь, стратег хренов?
Витя выпучил глаза на стикер. Его правая рука дернулась вперед, чтобы сгрести улику, но я молниеносно прижала бумажку ладонью обратно к деревянной полке:
— Руки на ширину плеч, Резников. Документ находится на балансе библиотеки.
— Катя… ты… ты всё неправильно поняла, — пролепетал он классическую фразу всех идиотов вселенной. — Это… это не мое. Это Колька попросил взять! У него жена стерва, он разводиться хочет, а сам светиться боится!
— А читательский билет тоже Колькин? — я щелкнула ногтем по пластиковой карточке с его круглой физиономией. — И носик у тебя общий с Колькой? И в пятницу ты к Кольке пойдешь сухое грузинское пить?
Дверь методического кабинета с тихим скрипом приоткрылась. В щель высунулся острый нос Тамары Львовны с очками:
— Екатерина! У нас на абонементе не повышают голос! Что за шум?
Витя втянул голову в плечи.
Я медленно убрала ладонь с книги, аккуратно свернула розовый стикер пополам и сунула его в карман своего кардигана. Книгу подвинула ближе к себе.
— Никакого шума, Тамара Львовна, — крикнула я спокойным, звонким голосом. — Читатель просто пришел оформить продление литературы. Тематика специфическая. «Семейное право и утилизация мелких паразитов».
Тамара Львовна неодобрительно хмыкнула и скрылась в кабинете.
Витя стоял у стойки, вцепившись пальцами в дерево. Глаза его бегали по холлу, словно он искал пожарный выход или возможность телепортироваться в другое измерение.
— Кать… давай дома поговорим, а? — прошептал он, нагибаясь ближе. — Не пори горячку. Мы шесть лет вместе. Это просто ерунда. Поговорим вечером, ладно?
Я посмотрела на него.
Шесть лет. Шесть долгих лет я стирала его носки, варила ему борщи, слушала его рассуждения о том, что женщины не умеют шутить, и гасила свет в спальне ровно в одиннадцать, потому что «Витеньке завтра рано вставать на склад». А Витенька в это время зубрил четвертую главу о том, как отпилить у клуши машину.
Внутри что-то щелкнуло. Не лопнуло с болью, а именно щелкнуло, как выключатель на лестничной клетке. Темнота кончилась. Зажегся ослепительно яркий, безжалостный свет.
— Дома? — я улыбнулась. Самой широкой, милой и людоедской улыбкой библиотекаря высшей категории. — Конечно, Витенька. Обязательно поговорим дома. Только сначала я дочитаю четвертую главу. Надо же знать, к чему готовиться на твоих семинарах по логистике.
Я взяла сканер, прицелилась ему прямо в лоб красной точкой прицела и нажала кнопку. Пик.
— Свободен, читатель. И не забудь: книги надо сдавать вовремя. Иначе штрафы сожрут твой бюджет на сухое грузинское.
Витя попятился к выходу, спотыкаясь на ровном месте, неловко толкнул входную дверь плечом и вывалился на улицу.
Я осталась одна за стойкой абонемента.
Взяла синюю книгу, раскрыла четвертую главу, налила в кружку глоток остывшего ромашкового чая и впервые за последние шесть лет искренне, от души рассмеялась.
ГЛАВА 2. ТЫ ВСЁ УСЛОЖНЯЕШЬ
Самое сложное в измене — это не сам факт того, что твой муж спит с кем-то еще. Самое сложное — это осознать, насколько убого и бездарно он это обставил.
Никаких тайных номеров в швейцарских отелях, никаких зашифрованных переписок в секретных чатах. Библиотечный абонемент, блядь. Интеллектуальный крах отечественной логистики.
Я сидела за круглым кухонным столом нашей двушки. На клеенке с блеклыми лимонами стояла моя любимая толстостенная кружка. Я методично опустила в кипяток два куска рафинада. Бульк. Бульк.
Посередине стола, словно гранитный памятник семейной идиллии, лежала синяя книга. «Развод: пошаговый план». На ней сверху — розовый стикер с кружочками над «ё» и поцелуями в сопливый Витин носик.
В замке входной двери заскрежетал ключ.
Два оборота. Щелчок. Дверь открылась, впустив запах осеннего подъезда и влажного асфальта.
— Катюш? Ты дома? — голос Вити звучал нарочито бодро, с той противной, паточной интонацией, с которой обычно разговаривают с душевнобольными или с собаками, нагадившими на ковер.
Я не ответила. Помешала чай ложкой. Звон серебра о керамику получился громким и отчетливым.
Шуршание снимаемой куртки в прихожей. Глухой стук ботинок о полку. Витя потоптался у зеркала — я слышала, как он приглаживает пятерней волосы, настраивая на лице выражение «уставший, но благородный добытчик».
Он вошел на кухню. В руках — шуршащий крафтовый пакет из кондитерской у метро.
— А я эклеры принес, — он фальшиво улыбнулся, выставляя пакет перед собой, как щит от ядерного удара. — Твои любимые, с заварным кремом. Помнишь, ты говорила, что…
Фраза застряла у него в горле.
Взгляд Вити упал на центр стола. На синюю глянцевую обложку. На розовую ванильную бумажку.
Улыбка сползла с его лица медленно, как подтаявший студень. Рука с пакетом дернулась вниз. Витя поставил эклеры на край тумбы у холодильника, словно боялся подойти ближе к столу.
— Чай остынет, Витя, — спокойно сказала я, сделав глоток. — Садись. Расскажешь, как продвигается освоение четвертой главы. Ты ведь, кажется, до нее вчера так и не дошел?
Витя сглотнул. Кадык на его шее дернулся вверх-вниз.
Он обошел стол по широкой дуге, держа дистанцию метра в полтора, и выдвинул стул напротив меня. Сел на самый краешек, уперев колени в край столешницы. Руки положил на колени под столом — поза школьника, которого поймали за курением за гаражами, но он всё ещё надеется доказать, что сигарета сама залетела ему в карман.
— Кать… — начал он мягким, глубоким голосом. Тот самый тембр, которым он обычно убеждал тещу, что дачный забор покосился исключительно из-за гравитационных аномалий Подмосковья. — Я весь день на работе сам не свой был. Из рук всё валится. Нам надо спокойно, по-взрослому поговорить.
— Давай по-взрослому, — согласилась я. — Начнем со списка имущества. Машину ты, значит, решил отпилить? «Хендай Солярис» двенадцатого года с битым левым крылом? Серьезный куш, Витюш. За такой и в суде пободаться не грех.
Витя поморщился, будто у него внезапно заныл зуб:
— Катя, прекрати ёрничать. Ну зачем ты сразу начинаешь цирк? Ты же умная женщина.
— Спасибо за комплимент. Жаль, Лена считает меня просто «клушей». Ей, наверное, виднее. Вы давно консультируетесь по поводу моих умственных способностей?
Витя шумно выдохнул через нос, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Классическая фаза номер два: переход от фальшивого раскаяния к праведному мужскому раздражению.
— Да господи, Катя! — он закатил глаза к потолку. — Ты всё усложняешь! Ну вот вечно ты из мухи раздуваешь слона!
— Я раздуваю? — я искренне восхитилась наглости конструкции.
— Конечно ты! — он приободрился, нащупав привычную колею. — Ну нашла ты эту чертову книгу. Ну оставила мне знакомая записку. Да, неловко вышло. Да, я сглупил, что в библиотеку записался. Но ты ведешь себя так, будто я семью предал!
— А ты не предал? — я наклонила голову набок, разглядывая его лицо. Ни морщинки раскаяния. Только досада на то, что капкан захлопнулся слишком громко.
— Нет, не предал! — отрезал Витя, повысив голос. — У нас с Леной… это просто общение! Ну флирт, ну встретились пару раз в кафе! Ничего серьезного там не было! А записка… Господи, да девчонка просто перегнула палку! Она эмоциональная, наслушалась своих подруг-разведенок, вот и ляпнула глупость про имущество.
— И в носик она тебя целует исключительно в рамках дружеского общения? — уточнила я. — Наверное, по-соседски? Как пионерка ветерана?
Витя дернул щекой:
— Да какая разница, что там написано?! Ты суть улови! Я дома? Дома. Зарплату приношу? Приношу. Я от тебя ушел? Нет! А ты из-за сраной бумажки готова перечеркнуть шесть лет нормальной жизни!
Нормальной жизни.
Я посмотрела на белую кружку. На трещинку у ручки. На кухонную занавеску, которую я выбирала три года назад, чтобы «создать уют».
— Вить, скажи честно, — тихо спросила я. — Ты ведь несчастлив со мной?
Он замер. Вопрос явно выбил его из заготовленного сценария обороны. Он ждал слез, истерики, криков «Кто она такая?!», битья чашек об пол. Он готовился утешать, снисходительно гладить по голове и великодушно обещать, что «больше никаких Лен не будет, если ты перестанешь выносить мозг».
А я спросила спокойно.
Витя опустил глаза на свои сцепленные пальцы. На секунду — всего на одну крошечную секунду — его наглая броня треснула, и из-под нее выглянул настоящий Витя: трусливый, инфантильный мальчик, который смертельно боится взрослой ответственности.
— Ну… — пробормотал он, глядя куда-то в район сахарницы. — Мы как-то… увяли, Кать. Всё одно и то же. Работа, магазин, телевизор. Секс по расписанию в субботу утром, если голова не болит. Ты вечно в своих книжках, молчишь, думаешь о чем-то. С тобой… скучно стало. Как на кладбище.
— И поэтому ты решил втайне проконсультироваться с юристом, чтобы втихую выгрести совместный счет в банке?
— Я просто страховался! — снова вскинулся он, мгновенно пряча минутную искренность обратно под маску агрессии. — Потому что знаю твой характер! Ты же за копейку удавишься, если обидишься! Мама твоя сразу на дыбы встанет, начнет судами грозить! Я просто хотел… чтобы всё было цивилизованно!
— Цивилизованно, — повторила я. Слово перекатывалось на языке, каксухой песок. — Понятно.
Я встала со стула.
Витя инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая удара или скандала. Но я просто взяла свою чашку, подошла к раковине и вылила остатки чая. Включила кран. Вода с шумом смыла коричневые потеки.
— Кать? — настороженно позвал он со спины. — Ты куда?
Я вытерла руки полотенцем, повернулась к нему и оперлась поясницей о край кухонной столешницы:
— Никуда. Я спать пойду. В гостиную, на диван.
Витя моргнул. Его брови полезли на лоб:
— В смысле на диван? Мы даже не договорили!
— А о чем говорить, Витя? — я улыбнулась. Без злости, без сарказма — просто и устало. — Ты мне всё объяснил. Ты несчастлив, но уходить тебе лень, потому что здесь эклеры, постиранные носки и удобная жена-клуша. А там надо снимать квартиру, нести ответственность и целоваться в носик на постоянной основе. Это же напрягаться надо. Ты не любишь напрягаться.
— Катя, не начинай, — он поморщился. — Давай ляжем по-человечески в спальне. Завтра проснемся, голова свежая будет…
— Не будет, Витюш. У тебя теперь долго не будет свежей головы.
Я подошла к столу, взяла синюю книгу и розовый стикер. Сунула их под мышку.
— Книгу я пока оставлю у себя. Библиотечный экземпляр, всё-таки. А эклеры сам съешь. В них калорий много, а тебе еще делить имущество, силы понадобятся.
Я вышла из кухни в коридор, чувствуя его ошарашенный, непонимающий взгляд между лопаток.
В гостиной я бросила книгу на журнальный столик, достала из шкафа старый клетчатый плед и легла на узкий диван.
В спальне хлопнула дверь. Потом зашумела вода в ванной. Витя чистил зубы. Жизнь продолжалась в своем привычном ритме, но внутри меня шестеренки старого часового механизма окончательно встали.
Шесть лет я старалась быть незаметной. Старалась не раздражать, сглаживать углы, извиняться первой, даже когда на ногу наступали мне. Я думала, что это называется «сохранять семью».
Оказалось, это называлось «быть удобной мебелью».
Я протянула руку к нижней полке журнального столика и вытащила толстую тетрадь в серой картонной обложке. На титульном листе черным маркером было криво выведено: «Не смешно». Мой тайный архив шуток, наблюдений и мыслей, которые я копила десять лет, с тех самых пор, как Витя заржал над моей первой заявкой на стендап и сказал: «Катька, ну какой из тебя комик? Ты же библиотекарь, не позорься».
Я щелкнула автоматической ручкой, открыла чистый разворот и вывела на белой бумаге:
«Мой муж изменяет мне по читательскому билету. Видимо, боялся, что если спалится в Тиндере, там придется платить за премиум-аккаунт, а в районной библиотеке блуд пока выдают бесплатно».
Я перечитала строчку. Усмехнулась в темноту пустой комнаты.
Кажется, на самом деле это было довольно смешно.
ГЛАВА 3. НЕ СМЕШНО
Неделя молчания в одной квартире с человеком, который отпилил твой «Солярис» в мечтах своей секретарши, превращает воздух в стекловату. Ты им дышишь, а горло дерет.
Витя выбрал идеальную тактику домашнего слизня: он не извинялся, не скандалил и не собирал чемодан. Он просто вел себя так, будто мы оба заболели легкой простудой. По утрам он тихо шуршал пакетом овсяных хлопьев, оставлял на кухонном столе немытую ложку и уходил на свою логистическую базу до того, как я открывала глаза в гостиной на диване. Книгу «Развод: пошаговый план» я переложила на сервант прямо поверх бабушкиного хрусталя. Витя обходил сервант по широкой дуге, словно там стояла открытая банка с радиоактивным полонием.
В понедельник в обеденный перерыв я сидела в полуподвальном кафе «Бублик» напротив библиотеки.
Передо мной остывала чашка черного чая. Рядом, на салфетке, аккуратно лежали два кусочка рафинада. По привычке. Сахар я так и не бросила.
Напротив, на ярко-желтом пластиковом стуле, сидела Марина. Наша младшая библиотекарша из отдела периодики, человек с внешностью тихого одуванчика и хваткой питбуля. Марина жевала маковый рулет, кроша глазурью на полированный стол, и не отрывала от меня подозрительных круглых глаз.
— Ты бледная, как формуляр шестидесятого года, — констатировала она, проглотив кусок. — Львовна на абонементе уже три раза спросила, не подхватила ли ты мышиную лихорадку в книгохранилище. Резников до сих пор спит в спальне?
— Спит, — я дернула уголком рта. — В позе эмбриона. Очень компактно. Экономит жилплощадь перед разделом имущества.
— А ты?
— А я на диване. Спина затекла так, будто меня вчера разгружали вместе с подшивками «Советского спорта».
Я полезла в тряпичную сумку, стоявшую у моих ног. Пальцы нащупали плотную обложку. Серая тетрадь с надписью «Не смешно» легла на стол. Уголки потрепались, картон на сгибе побелел. Из-под форзаца торчал желтый край сложенного вчетверо альбомного листа.
Та самая заявка.
Десять лет назад. Мне двадцать два года, у меня смешная челка, непоколебимая вера в собственный сарказм и распечатанная анкета на первый городской фестиваль комедии.
Витя тогда нашел ее на кухонном подоконнике. Взял двумя пальцами, покрутил перед моим носом и заржал: «Комик из библиотекаря? Катька, ну ты насмешила! Там же со сцены матом орут и член сорок минут обсуждают. А ты Тургенева от Бунина по запаху отличаешь. Сиди на попе ровно, не позорься».
И я села. Ровно на десять лет. Настолько ровно, что приросла к стулу абонемента.
— Достала? — Марина подалась вперед, перестав жевать. Глаза за толстыми стеклами очков вспыхнули азартом.
— Достала, — я положила ладонь на тетрадь.
Экран моего телефона, лежащего экраном вверх рядом с сахарницей, вдруг ожил. Завибрировал по гладкой поверхности стола со звуком взлетающего шмеля: вж-ж-ж, вж-ж-ж.
На дисплее высветилось: «Мама».
Я поморщилась. Марина сочувственно втянула голову в плечи и отодвинулась.
Я провела пальцем по зеленому кружку, включила громкую связь и положила аппарат обратно на стол.
— Да, мам.
— Катя, почему ты берешь трубку на шестом гудке? — строгий, скрипучий голос Нины Петровны заполнил пространство между чашками. Никаких приветствий. Сразу протокол допроса. — У тебя что-то с голосом. Ты не обедала?
— Обедаю, мам. В «Бублике».
— Вечно ты хватаешь эту сухомятку, — с тяжелым вздохом выдала трубка. — Виктор звонил вчера вечером.
Я замерла. Пальцы на обложке тетради слегка сжались.
— Вот как? И что сказал Виктор?
— Сказал, что ты уже неделю ведешь себя странно. Раздражаешься на пустом месте, на диван ушла. Говорит, у тебя опять осенняя хандра. Катя, тебе тридцать два года. Мужчина приходит со службы усталый, ему нужен нормальный горячий суп и спокойная жена, а не твои демонстративные обиды! Ты что, хочешь, чтобы он на сторону пошел? Мужика в доме держать надо, а не углы точить!
Марина за столом медленно открыла рот и беззвучно выругалась одними губами.
Я сделала медленный вдох через нос. Воздух отдавал дешевым ванилином и корицей.
— Мам, он уже сходил, — тихо сказала я.
В трубке повисла тишина. Ровно на три секунды.
— Что ты несешь? — с нажимом переспросила Нина Петровна. — Катя, не придумывай глупостей. У Вити прекрасная семья, хорошая стабильная работа в снабжении. Ну посмотрел на кого-то, ну улыбнулся — вы, молодые, сейчас из каждого чиха трагедию делаете! Ты на себя в зеркало давно смотрела? Кардиган этот серый сними, помаду купи нормальную. Мужчине глаз радовать надо! А то останешься одна на бобах, как…
Она осеклась. Не договорила: «как я».
Нина Петровна вырастила меня одна в однушке с текущим краном. Она сорок лет преподавала химию в вечерней школе, а по ночам прятала в бельевом шкафу вырезки из журналов «Советский экран» с монологами Райкина и стихами Ахмадулиной. Она сама когда-то мечтала о театральном училище. Но побоялась позора, побоялась нестабильности, вышла замуж за надежного слесаря, который испарился через два года, оставив ей меня и ненависть ко всем, кто пытается высунуться из строя.
— Я не останусь на бобах, мам, — сказала я ровно. — У меня есть зарплата в библиотеке. Целых двадцать восемь тысяч.