Чужая Земля: Вторжение

Элли Ван Хаутен

Чужая Земля: Вторжение

Предисловие

Последнюю воду в доме берегли для тех, кто ещё мог глотать.

Её держали в стеклянной банке под кроватью. На стенке карандашом отмечали уровень, чтобы утром проверить, не пил ли кто-нибудь ночью. В темноте лежали без сна и прислушивались к дыханию близких. Иногда скрипела половица — и человек, которого любили всю жизнь, на несколько секунд становился вором.

Дети быстро усвоили, что плакать бесполезно. После слёз хотелось пить ещё сильнее.

Земля высыхала медленно. Достаточно медленно, чтобы каждое новое лишение успевало стать привычкой. Сначала перестали поливать газоны. Потом закрыли бассейны. Затем в больницах начали протирать лица влажной тканью, которую после каждого пациента отжимали над ведром.

По телевизору ещё показывали океан. Огромную синюю воду, до которой было невозможно добраться и которую нельзя было пить. Люди смотрели на неё с ненавистью.

В Харвесте высохшее русло реки превратили в дорогу. Машины ездили по дну, где прежде ловили рыбу. Иногда из-под колёс выскакивала белая раковина и разбивалась о камни. Никто уже не останавливался, чтобы поднять её.

С каждым месяцем церковь наполнялась всё сильнее.

Туда приходили с пустыми канистрами, хотя воды там тоже не было. Приносили больных детей, усаживали стариков поближе к открытым дверям. Просили прощения за поступки, которых раньше не стыдились. Людям требовалось объяснение: они должны были знать, за что мучаются и что нужно сделать, чтобы мучение закончилось.

Виноватому человеку можно дать надежду. Нужно лишь назвать цену прощения.

Поэтому, когда в небе появился первый багровый столп, многие опустились на колени прежде, чем услышали голос.

Свет стоял над полем, где уже два года ничего не росло. Он поднимался так высоко, что нельзя было увидеть его вершину. Красное сияние ложилось на крыши, проникало сквозь занавески, окрашивало воду на дне стаканов. Спящие просыпались с ощущением, что в комнате кто-то есть.

Глава 1

Мера воды

В то утро Эстер украла у отца сорок миллилитров воды.

Не целую кружку, даже не глоток, каким пили раньше: запрокинув голову, позволяя воде пролиться на подбородок. Она набрала её в стеклянную мерку для лекарств. В доме больше не было лекарств, но мерка осталась. Между отметками двадцать и сорок на стекле желтела полоска известкового налёта.

Эстер стояла босиком у кухонного стола и прислушивалась к потолку. Над ней, в спальне, скрипнула кровать. Она накрыла мерку ладонью, будто воду можно было спрятать таким способом.

Отец кашлянул. Потом всё стихло.

Из окна тянуло горячим воздухом, хотя солнце ещё не поднялось над силосной башней. На дверце холодильника висела ведомость. Сайлас начертил её сам, разделив лист линейкой: число, остаток, расход, назначение. В графе «назначение» вчерашним вечером он написал: «Семья. Господь усмотрит». Запись занимала две строки, а количество — три цифры.

Эстер подняла канистру обеими руками и поставила точно на прежний след в пыли. Затем опустила тонкую деревянную рейку в горловину. Намокший край оказался чуть ниже карандашной черты. Она посмотрела на дверь, вытащила рейку и вытерла её о подол ночной рубашки.

Сорок миллилитров отец мог заметить. Он замечал вещи, которые Эстер надеялась сделать невидимыми: смятый угол страницы, грязь под ногтями после школы, слишком долгую паузу перед «аминь».

С меркой в руке она вышла через заднюю дверь.

Под ступеньками крыльца пряталась собака.

Чужая, почти без шерсти на боках, с обломком чёрного ремня вместо ошейника. Она появилась вчера после заката, легла в углубление у фундамента и не ушла, даже когда Сайлас бросил в неё камень. Отец промахнулся. Обычно он не промахивался, но в тот вечер долго работал на солнце.

Эстер присела. Собака следила за ней, не поднимая головы. Один глаз был мутный, другой — светло-карий, человечески внимательный.

— Только не стучи хвостом, — прошептала Эстер.

Она вылила воду в крышку от банки. Собака попробовала подняться, передние лапы разъехались. Эстер подвинула крышку ближе. Язык оказался сухим, тёмным; он касался воды медленно, с усилием. Эстер всё ждала, что собака начнёт лакать по-настоящему, как их старый Бен, но та только двигала языком и дрожала.

— Вот так. Ещё.

Воды хватило ненадолго.

Эстер смотрела на пустую крышку и чувствовала злость на мерку. Цифра сорок обещала определённое количество чего-то. Оказалось, что этого количества недостаточно даже для маленькой собаки.

Из дома донёсся удар: отец поставил ботинки на пол.

— Я вернусь, — сказала Эстер.

Собака закрыла здоровый глаз.

На кухне мать уже разрезала вчерашнюю кукурузную лепёшку на три части. Руфь делала это ножом для хлеба, короткими движениями, придерживая крошившийся край пальцем. Прежде она смахивала крошки в раковину. Теперь собирала в блюдце.

Эстер поставила мерку возле пустого флакона от сиропа.

— Где ты была? — спросила мать.

— На крыльце.

Руфь посмотрела на мокрый подол. Её палец замер на лепёшке.

— Оденься. Он сегодня хочет выехать раньше.

Мать не стала спрашивать о воде. Эстер не знала, была ли это помощь или только желание не услышать ответ.

В коридоре появился Сайлас. Белая рубашка, застёгнутая до предпоследней пуговицы, серые рабочие брюки. На левом запястье белел участок кожи: он снял часы три недели назад и продал их перекупщику за две запечатанные бутылки. Каждый раз, когда Эстер замечала этот след, ей хотелось пожалеть отца. Она помнила, как он учил её определять время по стрелкам, терпеливо возвращая маленькую стрелку к трём. Тогда у него были тёплые руки и он смеялся, когда она называла без четверти четыре «сломавшимися тремя».

Теперь он остановился возле канистры.

— Кто открывал?

Руфь отложила нож.

— Я готовила завтрак.

Сайлас провёл пальцем по краю крышки, проверяя резьбу. Посмотрел на ведомость. Эстер держала руки за спиной; там, на одном пальце, оставалась капля, и она незаметно стёрла её о стену.

— После еды запишешь расход, — сказал он жене.

Они сели за стол. Сайлас прикрыл глаза. Эстер смотрела на его сложенные руки. Правый большой палец тёр костяшку левого: единственное движение, которое он позволял себе во время молитвы.

— Благодарим Тебя за то, что ещё имеем. Прости нашу неблагодарность. Научи нас принимать испытание без ропота.

За окном скрипнула жестяная крыша сарая.

— Аминь, — сказала Руфь.

Эстер повторила вслед за ней.

Каждому досталось по половине кружки. Отец отпил мало, остальное оставил рядом с тарелкой. Это тоже бывало частью урока. Эстер пила, считая глотки, и ненавидела себя за то, что думала об оставленной воде.

— Сегодня у цистерны будешь стоять сама, — сказал Сайлас. — Карточку держи при себе. Ни с кем не меняйся местами. Мне нужно поговорить с людьми в часовне.

— У школы тоже выдавали, — сказала Эстер.

— Уже не выдают.

— Мисс Белл говорила, что утром…

Он поднял глаза.

— Ты пойдёшь туда, куда я сказал.

Эстер положила лепёшку на тарелку. Крошка застряла у неё между щекой и десной; вытолкнуть её языком было больно.

— Я просто подумала, там очередь короче.

— Сначала вы едете в школу за водой. Потом за едой. Потом они объясняют вам, почему засуха случилась и кто виноват. Я слышал достаточно.

Руфь подцепила ногтем крошку на столе, но промахнулась.

Сайлас повернулся к ней:

— В западном окне щель. К полудню закрой тканью. Не надо греть дом.

На этом завтрак закончился.

Эстер оделась в своей комнате на верхнем этаже. Голубое платье прилипало к лопаткам ещё до того, как она застегнула молнию. Она сняла его и надела хлопковую рубашку с длинным рукавом, которой отец не возражал, и старые джинсы. На столе лежал школьный атлас, раскрытый на странице с речными бассейнами. Мисс Белл разрешила забрать его после закрытия школы. Цветные реки занимали в нём столько места, что смотреть на страницу было почти неприлично.

У Эстер была привычка водить пальцем по Миссисипи от верховья до устья. Она знала, что синие линии ничего не содержат. И всё же иногда чувствовала облегчение, добравшись до большого голубого пятна внизу карты.

В атласе она прятала тетрадь.

Эстер не называла её дневником. Отец однажды прочёл дневник её двоюродной сестры и пересказал часть записей на семейном обеде, чтобы девочка поняла, какие мысли стыдно держать даже при себе. В этой тетради были числа: температура, время, даты последнего дождя. То, что можно было объяснить школьным заданием.

Она записала: «Пятница. В 6:10 на крыльце 33. В канистре меньше четырёх литров. Собака пьёт с трудом».

Потом вычеркнула последнюю фразу. Под ней, мельче, написала: «40».

Из двора прозвучал автомобильный гудок.

Она спрятала тетрадь, подняла пустые канистры и спустилась.

По пути к пикапу Эстер оглянулась на крыльцо. Из-под ступеней было видно только ремешок. Собака дышала: его край слабо поднимался и опускался.

Руфь стояла в дверях, держа кружку Сайласа. Воды в ней оставалось почти столько же, сколько он получил за завтраком.

На мгновение мать встретилась с Эстер глазами. Потом отступила в дом.

Дорога в Харвест проходила между кукурузными полями. На одном из них ещё стояли стебли, низкие, с туго свёрнутыми листьями. На остальных лежала стерня. Сайлас не стал перепахивать их после того, как трактор в третий раз перегрелся. У железнодорожного переезда висел рекламный щит с изображением стейка и стакана воды, покрытого каплями. Кто-то закрасил стакан чёрной краской. Из-под мазков выступала светлая полоска стекла.

Эстер отвернулась к боковому окну. Там тоже был щит, местной церкви: «ОН ЗНАЕТ, ЧЕГО ВЫ ЖАЖДЕТЕ».

Вчера последнего слова ещё не было. На его месте оставалась пустая белая рейка.

— Видишь? — спросил Сайлас.

Она не ответила сразу.

— Люди вспоминают главное, — сказал он.

Пикап подпрыгнул на трещине. Пустые канистры за спиной загремели. Эстер прижала локоть к двери и попыталась вспомнить, когда отец в последний раз говорил о чём-нибудь, не превращая это в доказательство.

На въезде в город они проехали мимо сухого пруда. Раньше на нём устраивали рыбалку для детей; отец брал выходной, покупал червей, терпеливо распутывал её леску. Теперь на дне стоял перевёрнутый дорожный конус. Пруд казался неглубоким, даже глупым. Эстер помнила, как боялась утонуть в нём, и ей было стыдно за ту маленькую себя, которую ещё можно было напугать водой.

Сайлас высадил её у муниципальной стоянки.

— Я найду тебя здесь. Не уходи.

Он подождал, пока она повторит приказ, и только тогда отъехал.

Очередь начиналась за оградой и огибала бывший садовый центр. Ряды пластиковых горшков лежали вверх дном под навесом. На воротах болтался баннер: «ПОСАДИ СВОЁ ЛЕТО». Перед ним стояла женщина с младенцем; она держала над его головой раскрытую папку.

Эстер заняла место за мужчиной в форме почтовой службы. От его рубашки пахло несвежим потом. Мужчина нёс одну канистру и складной табурет, но не садился: очередь всё время двигалась на шаг, затем замирала.

— Из дома? — спросил он, кивнув на две ёмкости Эстер.

— Да.

— По два галлона на карточку. Остальное не дадут.

— Нас трое.

— Теперь считают дом, а не людей.

Эстер вытащила карточку из кармана. Бумага была мягкой от пота. Три фамилии, печать округа и шестнадцать маленьких квадратиков; половину перечеркнули чёрным маркером.

— С какого дня?

Почтальон пожал плечами:

— С этого.

На соседней улице звякнуло стекло. Все повернули головы. За оградой стояли два полицейских, но ни один не пошёл на звук. Один держал ладонь на затылке, другой смотрел на телефон, прижав экран к груди, чтобы спрятать от солнца.

Эстер переложила канистры. Пальцы болели от ручек, хотя ёмкости были пустыми.

К десяти часам она дошла до угла здания. В тени бетонной стены сидели четверо стариков. Над ними работал вентилятор на аккумуляторе: каждые несколько секунд поворачивал решётку в сторону очереди. Когда поток попадал на лицо Эстер, хотелось шагнуть за ним, не отпускать.

Тогда она увидела Ноя.

Он стоял по другую сторону ограды, с велосипедом. Велосипед был слишком маленьким: Ной вырос за зиму, а его младший брат ещё не дорос до своей очереди. На руле висела сумка, из которой выглядывал прозрачный пакет со льдом.

— Эс!

Она поморщилась и посмотрела в сторону выезда. Отцовского пикапа не было.

— Ты откуда взял лёд?

— В медпункте. Везу бабушке. Они дали один пакет на всю улицу, так что это, считай, мой служебный транспорт.

Он попытался улыбнуться, но увидел канистры и перестал.

— Тебя одну отправили?

— Отец в часовне.

— Ясно.

Это слово ей не понравилось. Ной в последние месяцы произносил его всякий раз, когда речь заходила о Сайласе.

— Всё нормально, — сказала она.

— Я ничего не говорил.

Почтальон сделал шаг вперёд. Эстер передвинулась вместе с ним.

— Мисс Белл вчера спрашивала про тебя, — сказал Ной.

— Зачем?

— У неё есть работа. В старой школе надо разобрать кабинет. До понедельника вывезут всё, что ещё можно использовать. Учебники, приборы. Она попросила узнать, придёшь ли ты.

Эстер вспомнила прохладный линолеум лаборатории, раковины вдоль стены, настенный плакат с клеткой, похожей на разрезанное драже. Там можно было задать вопрос и получить ответ, который не начинался со слова «должна».

— Я не знаю.

— Она будет завтра до обеда.

— Там же отключили электричество.

— На первом этаже окна большие. И генератор иногда включают.

Очередь снова двинулась. Женщина позади Эстер сердито сказала, что некоторые разговаривают, а остальные жарятся. Ной отступил от ограды.

— Я могу зайти за тобой.

— Не надо.

Он опустил глаза на пакет. Нижний угол уже наполнился водой.

— Ладно. Если придёшь, она обрадуется.

Эстер хотела спросить, как его бабушка. Но он развернул велосипед, и вопрос показался способом удержать его возле забора. Она смотрела, как Ной едет по улице, слишком высоко поднимая колени. Хотелось оказаться с ним, взять вторую сторону руля, довезти этот нелепый тающий лёд куда-нибудь, где от него будет польза.

За углом снова звякнуло стекло. На этот раз послышались крики.

Почтальон поднялся на носки.

— Магазин на Пятой, — сказал он. — Дождались.

Эстер не видела, что происходило на Пятой. Она увидела только женщину, выбежавшую на перекрёсток. Та несла упаковку маленьких бутылок и держала её так, как держат что-то живое. За ней бежал мужчина. Женщина оступилась; упаковка ударилась об асфальт, несколько бутылок откатились в сторону.

Из очереди вышел парень в баскетбольной майке.

— Эй! — крикнул полицейский.

Парень даже не взглянул на него. Он побежал к бутылкам. Потом из очереди вышли ещё двое.

Почтальон опустил табурет на землю и наступил на него ногой, освобождая руки.

— Держись ближе к стене, — сказал он Эстер.

За оградой резко завыла сирена. Толпа возле цистерны подалась вперёд. Эстер услышала плеск — первый настоящий плеск за всё утро — и не сразу поняла, что кто-то опрокинул уже наполненную канистру.

Вода потекла по бетону под ногами.

Люди кричали. Мужчина возле шланга стоял на коленях и прижимал ладони к растекающейся луже. Он пытался загнать её обратно в горловину. Женщина рядом с ним ругалась, затем тоже опустилась на колени. Эстер смотрела на их руки и не могла отвести глаз.

Солнце отражалось в луже. Бетон темнел, принимая воду быстрее, чем они успевали собирать её.

Почтальон взял Эстер за локоть. Она отдёрнула руку, прежде чем сообразила, зачем он это сделал.

— Стена, — повторил он.

Двое протиснулись между ними и сеткой. Один задел пустую канистру, и Эстер прижала её к груди. Сирена смолкла. Полицейский что-то говорил через громкоговоритель; слова распадались в треске.

Потом раздался выстрел.

Он был коротким и совсем не похожим на те, что Эстер слышала в фильмах. Очередь присела. Кто-то ударил её в спину, и она ткнулась лбом в бетонную стену.

— В воздух, — сказал почтальон. — Это в воздух.

Он повторил ещё раз, будто проверял.

Эстер стояла, чувствуя, как на лбу раздувается шишка. В ограде, прямо перед её глазами, застрял кусок голубой нити. Нить шевелилась от горячего ветра. Она смотрела на неё, пока вокруг люди снова не начали подниматься.

В тот день им всё-таки выдали воду.

Одну канистру наполнили примерно на две трети; вторая осталась пустой. Служащая поставила на карточке новый штамп и сказала: «Следующий». На её щеке был длинный потёк туши. Эстер хотела поблагодарить её, но служащая уже забрала чужую карточку.

До скамейки у выезда Эстер дошла, волоча полную канистру обеими руками. Земля под ней оставалась светлой: крышка не пропускала ни капли. Это почему-то успокоило.

Сайлас приехал через полчаса.

— Что у тебя со лбом?

— Толкнули.

Он посмотрел в сторону цистерны. Ворота закрывали, последние люди спорили с охраной. Полицейская машина стояла поперёк въезда.

— Вот до чего дошли, — сказал он.

Сайлас поднял канистру, проверяя вес. Эстер заметила, что рука у него дрогнула.

— Больше не давали.

— Я вижу.

Он открыл пассажирскую дверь. Прежде чем сесть, Эстер ещё раз посмотрела на карточку. Новый штамп был красным, с неровным краем. Под ним нельзя было прочитать её имя.

На обратном пути отец молчал. Возле пруда они встретили школьный автобус, набитый взрослыми. У открытого окна сидел мужчина с бинтом на шее. Он поднял руку, но Сайлас не остановился.

— Может, ему нужно…

— У нас нет.

Эстер посмотрела на полную канистру в кузове.

Отец увидел её взгляд в зеркале.

— Это для твоей матери. Для тебя. Ты хотела бы, чтобы я раздал всё?

Она знала ответ, который он ждал. И другой, которого не могла произнести, потому что тоже хотела пить.

— Нет.

Он кивнул.

У дома Руфь вышла им навстречу. В руках у неё было пустое ведро. Она не стала спрашивать о количестве воды; по тому, как Сайлас нёс канистру, было понятно, что второй рейс ей не понадобится.

— Что с колодцем? — спросил он.

— Как утром.

Он пошёл к колодцу сам.

Эстер задержалась у крыльца. Под ступеньками было пусто. Крышка от банки стояла на прежнем месте, но теперь в ней темнело немного воды.

— Ушла? — тихо спросила она.

Мать поправила ручку ведра.

— Я не видела.

— Ты ей дала?

Руфь смотрела мимо неё.

— Занеси пустую канистру. Нечего оставлять на солнце.

Эстер обошла дом. Проверила пространство за бочкой, где раньше собирали дождевую воду, и низкое место под сараем. Собака нигде не лежала. На рыхлой земле остались следы, но возле дороги их затоптали колёса пикапа.

Она вернулась, когда отец доставал ведро из колодца.

Оно стукнулось о каменный край. На дне перекатывалась мутная жидкость, не закрывая выпуклого сварного шва. Сайлас наклонил ведро, и жидкость собралась с одной стороны.

— Ещё есть, — сказал он.

Руфь стояла рядом и кивала.

Колодец был старше дома. Дед Сайласа обложил его плоским известняком и вырезал год на одном из камней. В детстве Эстер любила опускать туда голову и говорить что-нибудь громко. Колодец возвращал ей слова. Теперь пахло глиной и нагретым железом, а голос почти не отзывался.

Отец вылил добытую воду в отдельный таз.

— На стирку.

Он посмотрел на Эстер:

— Чего ждёшь? Матери помогай.

После полудня дом закрыли. Ткань на окнах не пропускала прямой свет, но жара проникала без света. Руфь мыла чашки водой после замачивания фасоли, потом отдала её Эстер для пола. Они передавали друг другу таз, стараясь не расплескать. От воды пахло кислым.

На кухонной полке стояло радио. Сайлас слушал его недолго: батарейки были на исходе. Когда передали сводку, он увеличил громкость.

«…пункты охлаждения продолжают работу до двадцати часов. Просим не занимать линии экстренной помощи запросами о доставке. В округе…»

Шум съел название.

«…комиссия пока не располагает данными, позволяющими связать наблюдавшееся свечение с перебоями связи. Повторяем: не следует…»

— Свечение? — спросила Эстер.

Отец повернул регулятор. На другой частоте мужчина читал молитву за дождь.

— Там ничего толком не знают, — сказал Сайлас.

Он оставил молитву.

Эстер продолжала вытирать пол. Слово «свечение» удерживалось в голове: не тревожило, скорее обещало, что в мире ещё происходят вещи, не сводящиеся к уменьшению запасов.

В четыре часа Сайлас позвал её в гостиную.

На столе лежала раскрытая Библия. Он поставил её так, чтобы Эстер не могла сесть напротив, и указал на место рядом.

— Прочти.

Она посмотрела на страницу. Подчёркнутые строки были знакомы: отец возвращался к ним с начала лета. О народе, забывшем завет, о небе, которое закрывается, о земле, которая не даёт плодов.

Эстер начала читать. Голос был хриплым, слова цеплялись за сухое горло.

— Громче.

Она прочитала громче. Сайлас слушал, держа ладони на коленях.

— Что это значит?

— Что люди нарушили…

— Я спрашиваю не о людях в книге.

За стеной Руфь двигала стул. Потом стул затих.

Эстер смотрела на знакомые буквы. В старой школе на стене висел график температуры, красная линия на белой бумаге. Мисс Белл объясняла его так, что Эстер могла повторить объяснение: что меняется, где измеряли, почему один жаркий день ничего не доказывает. Здесь ей требовалось назвать причину, которую нельзя было проверить, и признать собственную долю вины.

— Ты спрашиваешь про засуху? — сказала она.

— А ты умеешь видеть разницу между словами и тем, о чём они говорят?

Он не повысил голоса. Это было хуже: когда он кричал, можно было думать, что скоро устанет.

— Умею.

— Тогда ответь.

Эстер облизнула губы.

— Мы должны покаяться.

— В чём?

На этот вопрос тоже существовали правильные ответы. Гордыня. Непослушание. Маловерие. Она могла выбрать любой, но почему-то представила женщину с ребёнком у цистерны. Папку над маленькой головой. У женщины дрожала рука, когда она перекладывала папку с одной стороны на другую.

— Не знаю, — сказала Эстер.

Отец ждал.

— Я не знаю, в чём виноват ребёнок.

Из кухни донёсся тихий стук. Руфь уронила ложку.

Сайлас повернулся к дочери всем корпусом.

— Ты думаешь, я не видел сегодня детей?

Эстер сжала край сиденья.

— Я этого не говорила.

— Думаешь, мне легко? Думаешь, я не понимаю, что с нами происходит?

Он снял очки для чтения. На переносице остались две красные вмятины.

— Я держу этот дом. Я каждый день ищу, чем вас напоить. И каждый день прошу только об одном: чтобы здесь был мир.

Она почувствовала знакомое смятение. Он действительно искал воду. Носил канистры, стоял под солнцем, отдавал вещи. Эстер не могла вычеркнуть это из него, оставить одного жестокого человека и ненавидеть без помех.

— Я знаю, — сказала она.

— Тогда не повторяй чужие слова в моём доме.

— Это мои слова.

Она поняла, что ошиблась, ещё до того, как он встал.

Сайлас положил ладонь ей на затылок и наклонил голову к странице. Не ударил. Просто держал, заставляя согнуться, пока подбородок не упёрся в грудь.

— Начни сначала.

Буквы расплылись. Её лоб пульсировал там, где ударился о стену.

— Папа, мне больно.

Он отпустил не сразу.

— Начни сначала, Эстер.

Она начала.

Позже, когда отец вышел во двор, Руфь принесла ей смоченную тряпку. Эстер сидела на ступеньке у лестницы. Мать присела рядом и приложила ткань ко лбу.

— Не надо было спорить.

— Я спросила.

— Ты знаешь, какой он сейчас.

Тряпка быстро нагрелась. Эстер подняла руку, но мать удержала её запястье.

— Подержи ещё.

Руфь выглядела усталой до прозрачности. На её шее под кожей бился сосуд. Эстер смотрела на это движение и хотела спросить, боится ли мать так же, как она. Но в ответ могло прозвучать всё то же: не спорь, подожди, ему тяжело.

— Я хочу завтра в школу, — сказала Эстер.

Мать посмотрела в сторону задней двери.

— Школа закрыта.

— Мисс Белл разбирает кабинет. Ей нужна помощь.

— Тогда пусть попросит твоего отца.

Эстер отвернулась.

Руфь сняла тряпку. Подержала её в ладонях, словно не знала, куда деть.

— Он раньше не был таким, — сказала она.

Эстер услышала в её голосе просьбу. Мать хотела, чтобы дочь подтвердила это, вспомнила вместе с ней другую жизнь. Рыбалку. Подаренные часы. Тёплые руки.