Код Совершенства: Красота Неизбежна

Код Совершенства:

Красота Неизбежна

Элли Ван Хаутен

Глава первая

Смешанные чувства

Рождение - одно из самых скучных событий на земле. Когда я появилась на свет, никто не оценил мой наивный детский взгляд. Меня просто положили на руки матери, и так началась моя жизнь. Мама рассказывала, о чем она думала в то время. Что так быть не должно: мои глаза смотрели то на нее, то на женщин в медицинских халатах, я словно растерялась в мире однообразных лиц и не могла понять, кто же именно моя мама.

Сейчас меня сложно удивить, ибо я привыкла жить среди людей, выпущенных будто с одного конвейера. Мы практически не отличаемся друг от друга овалом лица, формой губ и глаз, скул. Разве что возрастом.

В детстве я пыталась запоминать людей по мелочам. Продавщицу в магазине — по треснутому ногтю, учительницу — по цепочке на шее, соседку — по тому, как она придерживала дверь бедром, когда несла пакеты. Но ногти отрастали, цепочки менялись, пакеты исчезали, а лица оставались. Иногда мне казалось, что взрослые нарочно усложняют задачу: утром выходят из одного дома, вечером возвращаются в другой, и только делают вид, будто так было всегда.

Мама смеялась, когда я рассказывала ей об этом.

— А меня ты с кем-нибудь путаешь?

— Нет.

— Вот и хорошо.

Она считала ответ достаточным. Я же думала: мне повезло, что я столько времени провожу с ней. Наверное, если бы мы виделись реже, мне тоже пришлось бы придумывать приметы.

Эмма имела привычку поправлять мои волосы, даже когда поправлять было нечего. Теплыми пальцами убирала прядь со лба, словно хотела убедиться, что под ней по-прежнему я. Этот жест я узнала бы с закрытыми глазами. О нем нельзя было рассказать аттестатору: в отчетах не существовало графы «мама касается лба, и становится легче жить».

Они записывали длину волос, расстояние между глазами, угол скул. Все необходимое для того, чтобы определить, хорошая ли я дочь. Ничего необходимого для того, чтобы узнать мою маму.

Впрочем, это я слишком много требовала. Сканер должен был заниматься своим делом, а не вспоминать, кто укрыл меня одеялом.

В школе нам объясняли, что первоначальная похожесть — это справедливость. Никому не дают преимуществ при рождении. Все начинают с одной ступеньки, а потом каждый поднимается настолько высоко, насколько заслуживает. Красивый человек не мог свалить ответственность за свою красоту на родителей. Он трудился, становился лучше и получал награду, которую невозможно забыть дома.

Мне нравилось думать о внешности как о награде. Особенно в те дни, когда собственное отражение казалось немного интереснее вчерашнего. Но все равно хотелось знать, кто решил, какими должны быть наши первые лица. Не то чтобы я собиралась спрашивать. Просто иногда подобные мысли приходили, как мошки: отмахнешься, а одна уже сидит на носу.

Самую важную роль в нашем мире играют поступки. Живи правильно, мирно, соблюдая духовные ценности, и ты изменишься сам собой – лицо освежится, или губы обретут новое очарование, форма тела и так далее. Станешь чуточку красивее.

Граждан, которые живут неправильно, карают: кого-то сажают в тюрьму, и мы поддерживаем их жизни, уплачивая налог на уродство, а кого-то казнят на площади. Наблюдать за свершением правосудия разрешено только по телевизору – психологи Администрации считают, что у некоторых индивидов среди публики могут возникнуть чуждые закону чувства. К примеру, удовольствие при виде казни, или желание поучаствовать в расправе. А это вредно влияет на психику.

Но люди должны знать, что правосудие не бездействует, поэтому во время казни все телеканалы прерывают обычные передачи и транслируют Судный час.

На самом деле не все так плохо, как может показаться. Администрация желает нам счастья, поэтому следит за нашей жизнью. Чтобы выяснить, совершаем ли мы что-то противозаконное или противоречащее духовным ценностям. Правительство стремится сделать каждого человека красивым.

У каждого дома было свое маленькое место для Мамы. У нас — экран на кухне, под которым Эмма держала календарь с графиком платежей. Если в новостях правительница говорила о достатке, мама иногда наклонялась и что-то исправляла карандашом. Наверное, проверяла, совпадает ли обещанный достаток с тем, что осталось до зарплаты.

Мне хотелось, чтобы совпадал.

Один раз я спросила, почему бы Администрации не отменить налог на уродство. Мама объяснила, что тюрьмы тоже нужно содержать, а заключенные не перестают быть людьми, даже если перестали поступать по-человечески. Тогда я решила, что налог — неплохое дело. Только странно было каждый месяц платить за чью-то жизнь и ни разу не увидеть, как этот человек живет.

В доме все платежи знала Эмма. Отец знал, какие передачи идут вечером, сколько осталось сигарет и где лежит запасная бутылка. В последнее время мне казалось, что знания можно разделить на полезные и те, за которые расплачивается кто-то другой.

Я не произносила этого вслух. Наши разговоры с Валерием и без того обычно заканчивались раньше, чем успевали начаться.

Накануне он пришел в мою комнату после полуночи. Я уже выключила свет, но не спала. В коридоре долго скрипела половица, та самая, которую мама просила его починить с прошлого лета.

— Спишь?

Мне не хотелось отвечать, однако молчание тоже могло его разозлить.

— Пытаюсь.

Он постоял в дверях. В темноте я видела только плечи и светлый прямоугольник коридора за спиной.

— Завтра не болтай лишнего.

— Я знаю.

— Ты ничего не знаешь.

Удивительно, как легко человек может перечеркнуть твои шестнадцать лет тремя словами.

Я ждала, что он продолжит, но отец только задел ногой край стула. Стул стукнулся о стену, и я вздрогнула.

— Осторожней, — сказала я.

— Что?

— Со стулом.

Он наклонился, и на секунду мне показалось, что сейчас схватит меня за плечо. Я отодвинулась к стене. Но он выпрямился и ушел, оставив дверь открытой.

Через несколько минут по лестнице поднялась мама. Она закрыла дверь, даже не заглянув внутрь. Я услышала ее тихое «иди спать» и что-то невнятное в ответ.

После этого лежать с пустыми руками было невозможно. Мне требовалась хоть какая-нибудь вещь, за которую можно ухватиться, если ночь снова решит войти без приглашения.

Сегодня я спала с ножом в руке. К сожалению, он был деревянным, с настолько хрупким острием, что вряд ли его можно считать оружием. Нож подарила мне Хлоя, подруга. Она сделала его сама как сувенир. Но этой ночью ничего, кроме этой безделушки, я не нашла.

Проснулась я от криков на кухне и поняла, что наступило утро. Нож не пригодился, да и, честно говоря, я понятия не имела, что бы с ним делала. Хотя, лежа ночью в кровати, поворачивала его то так, то эдак, обдумывая, как лучше им действовать.

Проснувшись, я сначала проверила пальцы. Дерево оставило на ладони красную полосу. Я разжала руку и положила нож на тумбочку, повернув лезвием к стене, чтобы мама не увидела его, если зайдет.

Сувенир был довольно смешной: рукоятка толще самого лезвия, на боку крошечный цветок, вырезанный Хлоей. В прошлом году она решила, что у нее талант к работе с деревом, и целую неделю ходила с забинтованными пальцами. Потом увлеклась чем-то другим. А нож остался у меня, словно свидетельство того, что дружба иногда переживает даже творческие намерения.

Я села и прислушалась.

По звукам можно было определить, насколько плохое утро ждет нас внизу. Звон ложки о кружку означал, что мама еще старается вести себя обычно. Скрип стула — что отец собирается встать. Если он вставал, мама отходила к раковине и включала воду. Я никогда не спрашивала, зачем. Видимо, с шумом воды слова становятся чуть менее настоящими.

Сегодня кран был закрыт. Это вселяло надежду.

На стуле у окна лежала одежда, которую я приготовила с вечера: простая, чистая, без лишних деталей. На аттестацию всегда хотелось одеться так, чтобы не возникало дополнительных вопросов. Слишком яркая юбка могла показаться признаком тщеславия. Слишком мятая — равнодушия к окружающим. Я не знала, действительно ли Милиса учитывает такие мелочи, и именно поэтому предпочитала их учитывать сама.

В верхнем ящике комода лежала тетрадь с вопросами. Я открыла ее, хотя могла повторить некоторые страницы наизусть.

«Что ты чувствуешь, когда знакомого человека наказывают?»

«Способна ли ты радоваться чужим достижениям?»

«Кому принадлежит ответственность за твои поступки?»

На последней строчке я задержалась. Если ответственность моя, почему за нее так переживает мама? Почему отец приходит ночью и требует молчать? Получалось, мои поступки принадлежат всем, кроме меня, пока кто-нибудь не назовет их плохими. Тогда они тут же становятся исключительно моими.

Я захлопнула тетрадь. Сегодня не время путать себя собственными выводами.

На внутренней стороне обложки была написана дата первого предупреждения. Когда-то я вывела ее жирно, чтобы помнить. Теперь чернила поблекли. Три года — достаточно большой срок даже для чернил. Сколько можно держать одну девочку за горло из-за того, что она неправильно посмотрела на смерть?

Крики моего отца Валерия заставили меня подумать о том, что всему этому безумию, которое творилось в нашей семье, должен когда-нибудь прийти конец. У отца уже было два предупреждения. Доиграется и до третьего. Ноющая тяжесть в груди убавилась за ночь, и, окончательно проснувшись, я прислушалась к тому, что делалось на кухне. Помимо телевизора, оравшего утренние новости – Валерий снова, назло всем, включил предельную громкость, – оттуда неслись его пьяные выкрики о том, какая моя мать ужасная содержательница семьи. А сам ведь уже забыл, что такое работа. Даже меня в мои шестнадцать лет грызла совесть за то, что я не могу помочь матери деньгами. Не всей семье, а именно матери.

В воздухе висел запах сигарет и шарлотки – странная приторная смесь. Этот день был для меня особенным – сегодня у меня аттестация, которую периодически проходили все жители Квадрата. Мне хотелось наскоро одеться и уйти в аттестационный центр, но нужно было помыть голову. И еще я была просто обязана съесть кусочек пирога, чтобы не обижать мою маму Эмму, которая считала шарлотку самым хорошим успокаивающим средством перед аттестацией.

Аттестационный центр был местом, где следили за изменениями внешности. Там находились данные на всех жителей города, периодически их сверяли с прошлыми показаниями, заносили новые, и так повторялось снова и снова. За исключением тех случаев, когда внешность ухудшалась. Мне пока что везло, подобного не происходило. Страшно представить реакцию родителей, если правительство сообщит такую весть. Представитель Администрации, разодетый в черно-красное, промарширует из центра города, привлекая всеобщее внимание, и на пороге твоего дома на глазах у всех вручит черный конверт.

Однако провиниться один раз еще не так страшно. Все самое горячее начинается после третьего предупреждения. Ученые ужесточили правила три года назад, когда я в первый раз проходила аттестацию. Как только они научились отслеживать негативные всплески в мозге, был издан указ о запрете на проявление негативных эмоций.

«Пора вставать и принять душ!» – сказала я себе.

Я жила в городе, который называли «вторым». В Квадрате было четыре города, и каждый отличался от другого социальным статусом жителей. В «первом», или «верхнем», жили те, кто побогаче. В двух других – те, кто находился где-то посередине между бедными и богатыми, как и наша семья. И, следовательно, четвертый – «нижний» – был городом нищеты.

О нем я тоже знала понаслышке. Говорили, если провинишься перед Администрацией три раза, то отправляешься прямиком к беднякам. А уж они-то новичков не любят, поскольку самих себя прокормить не в состоянии. После новых провинностей путь либо в тюрьму, либо на казнь. За особо тяжкие грехи карали мгновенно.

Из окна моей комнаты было видно только наш переулок и кусочек улицы за ним. Если встать на носки, появлялся верхний край автобусной остановки. По утрам там собирались люди с одинаково усталыми лицами. Они держали в руках сумки, пакеты с едой, стаканы с напитками и старались не смотреть друг на друга слишком долго.

Я тоже старалась. Вдруг кто-нибудь решит, что я подсчитываю недостатки?

Однажды мама потеряла там перчатку. Через два дня нашла ее на скамейке, аккуратно расправленную. Никто не забрал дешевую старую вещь, а кто-то положил ее так, чтобы хозяин заметил. Мама обрадовалась. Я же невольно начала высматривать у остановки человека, который мог оставить перчатку.

Мне казалось, у него обязательно должны быть красивые руки.

Это было глупо. Но я еще не знала другого способа представить хорошего незнакомца.

Наш переулок заканчивался рядом с домом, перед которым хозяева выставляли летом горшки с цветами. Зимой горшки оставались пустыми, и никто не убирал их в сарай. Они стояли как обещание, на которое все имели право смотреть бесплатно. Мне нравились эти горшки. В Квадрате столько вещей приходилось заслуживать, что пустой горшок, просто ожидающий весны, выглядел почти роскошью.

Сегодня около соседнего дома остановилась машина. Ее я заметила еще из комнаты, но не придала значения. Какая-то семья наконец получила разрешение на переезд. Либо кто-то привез мебель. Коробки сами по себе не обещали интересной жизни.

Если бы я знала, как изменится мой день, я бы задержалась у окна. Но мы редко смотрим внимательно на события, пока они не начинают касаться нас.

Мама всегда говорила, что перед аттестацией нужно оставить себе достаточно времени. Прийти заранее, спокойно посидеть, привести мысли в порядок. Я предпочитала приехать как можно раньше и поскорее оказаться внутри. Ожидание не приводило мои мысли в порядок. Оно строило их в очередь, и каждая хотела рассказать, почему я сегодня обязательно провалюсь.

Больше всего пугала не сама машина, а разговор после нее. Машина по крайней мере не могла обидеться. С людьми все сложнее: один и тот же ответ вчера считался честным, а сегодня мог оказаться дерзким. И никто заранее не предупреждал, где проходит граница.

Несколько раз, находясь на улице, я слышала гимн Судного часа. Грозная мелодия терзает весь город в течение пятнадцати минут, за которые все должны вернуться домой или пойти туда, где есть экран. Чтобы каждый мог наблюдать прямую трансляцию Судного часа. Помню, в первый раз я забежала в ближайший супермаркет, двери закрыли, опустили жалюзи, и включили телевизоры.

Казнь, увиденная на экране в супермаркете, зародила во мне ненависть к людям. Раньше мне приходилось видеть казнь только дома, а не среди толпы. Толпы, которая равнодушно взирала на чужую смерть. Я призналась в этой ненависти на первой аттестации, хотя мама просила меня не делать этого. Но врать нельзя, сказала я ей, на что Эмма возразила: ложь - не грех, если она не приносит зла.

Она меня не убедила, и вот так, в тринадцать лет, я получила первое предупреждение.

В тот день, в супермаркете, у меня в руках была сетчатая сумка с апельсинами. Я держала ее обеими руками, и ручки врезались в пальцы. Мама попросила купить фруктов для меня, хотя я знала: ей тоже хочется.

На экране человек двигал губами. Звука его голоса не было. Покупатели вокруг смотрели спокойно, а женщина рядом со мной поправляла ребенку капюшон, словно мы ждали автобус.

Я попыталась рассмотреть лицо осужденного. Хотела понять, есть ли на нем то, за что его наказывают. Но камера показывала его слишком издалека.

Потом продавец прибавил громкость, и гимн стал громче. Мне захотелось уронить сумку, чтобы хотя бы кто-нибудь отвел глаза от экрана. Апельсины могли покатиться между ног, люди начали бы поднимать их, ругаться, спрашивать, что со мной. Произошло бы что-то живое.

Я не уронила сумку.

После трансляции жалюзи подняли, и дневной свет показался неприличным. Будто кто-то распахнул шторы в комнате, где еще не убрали тело. Люди вернулись к полкам. Женщина с ребенком спросила, где находится отдел молочных продуктов.

Дома мама потрогала мои пальцы и увидела полосы от ручек.

— Почему не попросила помочь?

— Кто бы помог?

Она ничего не ответила. Только забрала сумку и поставила передо мной воду.

Когда аттестатор спросил, испытываю ли я неприязнь к другим людям, я вспомнила этот стакан. И все равно ответила не о нем. Я рассказала о магазине, о женщине, о продавце. Сказала, что ненавижу их спокойствие.

Предупреждение принесли к вечеру. Черный конверт был гладким, красивым, и мне стало стыдно за то, что я трогала его мокрыми пальцами. Мама положила бумагу в ящик, где хранила документы. Отец долго рассказывал, что хорошие дети не подводят семьи.

Несколько дней я боялась даже смотреть на одноклассников. Вдруг моя неприязнь успела изменить лицо и теперь они все видят ее? Потом они сами перестали смотреть на меня, и задача упростилась.

Три года я пыталась вспомнить, в какой именно момент должна была поступить иначе. В магазине? Дома? В кресле перед аттестатором?

Наверное, разумнее было сказать о воде. О том, как мама подала мне стакан. Это тоже произошло в тот день. И это тоже было правдой.

Если выбирать правильную часть правды, можно оказаться хорошим человеком. По крайней мере, в чужом отчете.

Но среди множества указов Администрации был и такой, в котором говорилось: "Предупреждение аннулируется через три года после даты его вынесения, если очередная аттестация покажет, что предупрежденное лицо исправилось". Сегодня прошло ровно три года с того дня, и меня ждала аттестация. И я хотела покончить с этим побыстрее.

Умывшись и одевшись, я спустилась по лестнице на кухню. Дом у нас был невелик, без гостиной – ее заменяла кухня.

— Слишком много воды расходуешь, - обвиняюще произнес нетрезвый отец.

— Я провела под душем всего пять минут, - без эмоций возразила я, сканируя кухню в поисках пирога.

Отец экономил и воду, и электричество, но тепло - увы. Из-за частых перепадов давления ему то и дело было жарко, и он открывал окна. Ему хорошо, а маме – платить.

Грех желать человеку плохого, но, как говорил мой лучший друг Дин, человек является свободным до тех пор, пока он не мешает жить другим. А Валерий попортил мне жизнь изрядно. И я вновь с надеждой подумала: а вдруг он получит третье предупреждение?

У мамы был усталый вид. Тем не менее, она улыбнулась мне:

— Ты все хорошеешь, дочка.

— Мам, прекрати!

Но Эмма была права: я выделялась в толпе. Волосы все больше темнели, карие глаза приобретали блеск и выразительность – это я видела в зеркале. Если буду хорошеть и дальше, одноклассницы с ума сойдут от зависти.

Мама поставила передо мной кружку. Я увидела, что ее большой палец был обмотан полоской пластыря. Вероятно, порезалась, пока чистила яблоки.

— Болит?

— Что?

Я показала на руку.

— Уже нет.

Она ответила слишком быстро, как всегда отвечала на вопросы о себе.

Отец отодвинул тарелку с недоеденным бутербродом. Мне вдруг захотелось попросить маму забрать ее обратно: раз не ест, пусть не держит перед собой то, что она приготовила с утра. Но я молча подвинула свою кружку, освобождая место для тарелки.

— Ты подготовилась? — спросила Эмма.

— Это не контрольная, мам.

— Я знаю.

— Там не поставят оценку за красиво выученный ответ.

Я сказала это резко и тут же пожалела. Она боялась за меня, а я разговаривала так, будто она виновата в существовании аттестаторов.

— Подготовилась, — добавила я тише. — Все будет нормально.

Мама кивнула. Ей хотелось мне верить.

Валерий вдруг убавил телевизор. Тишина стала заметнее крика.

— Нормально, — повторил он. — Посмотрим.

Я подняла глаза.

Он смотрел не на меня, а на экран, где ведущая с аккуратными светлыми волосами уже сменяла утренний прогноз. Пальцы отца лежали на пульте. Они были темными, сухими. Раньше мне нравилось сравнивать наши руки и находить сходство. Теперь я старалась его не видеть.

— Не надо так говорить, — попросила мама.

— Как?

Она не ответила, и телевизор снова заорал.

Я отвела взгляд. Мне казалось, если я признаю свое облегчение при мысли о его третьем предупреждении, машина немедленно это обнаружит. Но я уже признала. Сидела на кухне и пыталась назвать надежду как-нибудь иначе.

Может, заботой о маме?

Или желанием порядка?

Если поменять название, станет ли само чувство менее постыдным?

Отец потянулся за пачкой сигарет. Мама убрала с края стола полотенце, потому что знала, куда он стряхнет пепел, если пепельница окажется слишком далеко. Они проделали это молча, точно давно отрепетированный номер. Я смотрела на них и вдруг поняла, насколько устала от домашних представлений.

В дверь позвонили. Мы втроем замерли, и я стала перебирать в голове все возможные варианты нежданных гостей, которые могут заявиться в семь утра. Может, за мной? Пригласить на аттестацию?

Я открыла дверь. Там стоял незнакомый юноша в куртке, на вид старшеклассник. Выше меня ростом, смуглый, курчавый и, на мой взгляд, очень красивый. Этим он отличался от наших. Такого я бы сразу заметила на улице. Я вообще имела склонность следить за красивыми людьми, узнавать, кто они, лазить по их социальным сетям, чтобы выяснить, что делает их лучше других.

— Привет, я Кори, – как-то поспешно сказал он. - Мы переехали в соседний дом сегодня ночью.

Мама тоже подошла к двери:

— Под покровом ночи люди приезжают, если им есть что скрывать. Откуда вы?

Я озадаченно повернулась к ней: с чего вдруг она так грубо?

— Из первого города, - объяснил парень.

– Ах, вот как… – многозначительно протянула Эмма.

— Мы Джефферсоны, - добавил Кори. – Я должен явиться в аттестационный центр, но не знаю, как до него добраться.

У меня появился отличный предлог побыстрее убраться из дому. Пусть даже без завтрака!

Я схватила куртку, нырнула ногами в потрепанные кеды и вымелась за порог.

— Тебе повезло, Кори Джефферсон, мне туда же.

— Но, Хизер, ты не попробовала мой пирог! - мама закричала так обиженно, что я почувствовала угрызения совести.

Однако я и Кори были уже почти у машины. Спиной я ощущала взгляд мамы и словно видела ее – в старом домашнем халате, ненакрашенную, утомившуюся после бессонной ночи.

И ее пирог. Его я тоже видела. Он стоял на столе в ожидании, когда я отрежу первый кусок. Маленькая традиция семьи – дочери всегда достается первый кусок.

Я развернулась на сто восемьдесят градусов, точно зачарованная, и, не веря своим ногам, ссутулившись, вернулась в дом.

— Я совсем забыла, мам. Я отрежу кусок Джефферсону?

Обида с лица Эммы исчезла, и она смущенно улыбнулась:

— Четвертый кусок.

Потому что первые три достаются членам семьи.

Я погрузила нож в шарлотку и отрезала четыре куска. Первый мне, четвертый Кори.

Пока я заворачивала кусочки в то, что удалось найти на столе, мама придерживала край бумаги. Ее пластырь прилип, и она тихо вздохнула, отлепляя его.

— Торопишься всегда, — сказала она.

— Он ждет.

— Люди умеют ждать.

По ее голосу я поняла: речь уже не о соседском мальчике.

Я коснулась ее руки.

— Мам, я правда забыла. Не нарочно.

Она посмотрела на меня, и на секунду усталость отступила. Я не знала, заметит ли такую перемену машина, но сама заметила совершенно точно.

— Съешь по дороге, — сказала Эмма. — И не гони.

Отец хмыкнул у телевизора.

— Из первого, значит.

Мама перестала двигать руками. Я ждала продолжения, но он снова занялся передачей. Мне захотелось спросить, что ему известно о новой семье. Я не спросила. У нас дома вопросы слишком часто служили началом ссоры.

Я сложила свой кусок рядом с кусочком для Кори и понесла их к двери. Мама проводила меня до порога. Грузовичок стоял недалеко, и новый сосед мог видеть нас обеих.

Не хотелось, чтобы он решил, будто я маленькая девочка, которой мать складывает завтрак в сумку. Еще меньше хотелось, чтобы мама снова почувствовала себя лишней.

Я повернулась и быстро обняла ее одной рукой.

— Вечером расскажу.

— Что?

— Все.

Это было слишком большое обещание для такого маленького утра. Но тогда мне казалось, что рассказать обо всем просто. Возвращаешься домой, садишься за стол, и мама узнает, каким был твой день.

Она поправила воротник моей куртки. На внутренней стороне ткани распустилась нитка, и я машинально спрятала ее пальцем.

— Не холодно тебе?

— Нет.

— Ладно. Иди.

Я спустилась со ступенек, стараясь не обернуться. Потому что второй раз возвращаться за пирогом было бы уже странно, даже если я действительно оставила его на кухне. Но пирог был со мной, а у мамы наконец появилось немного времени, чтобы просто сесть.