Суперворовки

— На мне большая ответственность, Пэм. Родители доверили свой бизнес, и я не могу скинуть его на помощника, а сама спокойно валяться на лежаках.

— А я бы так и сделала. Жизнь-то всего одна. Вот постареешь, и будешь бояться показывать свое дряблое тело всему пляжу. Груди укатятся в подмышки, а кожей на подбородке можно будет обмахиваться, как веером.

— Фу. Больная фантазия. Я не готова к подобным переменам. К тому же мне всего двадцать три года.

— Тебе УЖЕ двадцать три. Возможно, через пару лет ты родишь ребенка, и тогда планета разверзнется и унесет твой пляж куда подальше. К тому же — что тебя держит здесь? Друзей у тебя нет. Только я.

Дженни возмутилась и пихнула меня легонько сумкой.

— У меня есть несколько подруг. Саманта и Николь. Мы частенько встречаемся.

— Имена, как в сериале прям.

Увидев газетный ларек, я заставила Дженни подойти к нему, чтобы купить парочку журналов для беременных.

— Скоро рожать, а я даже не знаю, каково это — быть беременной, — сказала я подруге для смеха. Продавец посмотрел на меня с подозрением.

— Что? Полным сложно понять — ребенок это или ты просто поправилась еще больше.

— Господи, Пэм. Тебе надо на шоу талантов. Ты бы выиграла, просто поговорив с жюри минуту.

Мы дошли до ресторана. Его раньше здесь не было.

— Офигеть, пять лет всего прошло, а столько всего изменилось.

— Ресторан принадлежит маминой сестре. За ним тоже присматриваю я. Так что не стесняйся, заказывай, что хочешь.

Теперь я точно чувствовала себя на сто процентов бедной. Практически так и было. У меня даже дома своего нет.

Поскольку был день, в ресторане сидело всего несколько человек. Фрилансеры чертовы. Только место занимают и заставляют завидовать.

Здесь было весьма уютно. В стиле лофт, если не ошибаюсь. Мне очень понравились большие кожаные диваны и бело-синие фартуки официантов.

С Дженни учтиво поздоровались. Конечно, ее тут все знали и уважали. Хотя вся прислуга должна делать вид, что уважает босса. Даже если это далеко не так. Но, думаю, Дженни есть за что уважать.

Я открыла меню, и захотелось сразу уйти. Названия блюд выглядели как тупой набор букв. Ненавижу такое. К тому же не было даже картинок. Откуда мне знать, что такое «стир-фрай» или «саганаки»?

— Все нормально? — спросила Дженни, застыв.

— Прости, но кажется, я пропустила в школе урок по названиям блюд. Нормальным языком нельзя написать?

Дженни стало неловко, отчего я почувствовала стыд. Она привела меня в свой ресторан, предложила угоститься, а я веду себя, как ребенок.

— Прости, если грубо. Просто тут даже картинок нет. Я не понимаю ни одного слова. Или сюда ходят одни аристократы?

Дженни наклонилась ко мне и шепотом сказала:

— Признаюсь, Пэм. Я сама нифига не понимаю.

И мы засмеялись, словно дети. Ее лицо залилось красным, она облокотилась на спинку дивана и спрятала губы за ладонью, когда подошел официант.

— Я закажу за тебя, Пэм. Ты не против?

Согласно кивнув и понадеявшись на ее щедрость, я внимательно вслушивалась в количество блюд, которые она заказывала.

— Будь добр, принеси два салата с рукколой и креветками, также для двоих креветки в кляре, морепродукты в панировке — большая порция, и малиновый чай. Спасибо.

Надеюсь, порции у них большие.

— Пэм, будешь еще рыбный бургер? Очень вкусный.

Я кивнула, хотя от слова «рыбный» захотелось наблевать в сумочку. Но раз вкусный…

Наступило неловкое ожидание заказа. А это значило, надо о чем-то говорить. А если Дженни принесут заказ первой, и она начнет есть, говорить придется только мне. А я не хотела, потому что мне абсолютно нечего рассказывать, ведь я совершенно неинтересный человек. Со мной вообще ничего не происходит, кроме дурацких историй.

Точно! Я же купила журналы! Которые были недешевые, между прочим. Кошмар. Мир пытается заработать даже на беременных.

Открыв журнал на двадцать первой странице, я наткнулась на интервью одной из наших. В нем обсуждалась тема самых раздражающих вопросов.

— Посмотрим, что меня должно выводить из себя? — Дженни улыбнулась. Н-да, ситуация и правда забавная. Я учусь притворяться, что раздражена. — «Меня нереально бесят люди-советчики. „Кушай много мяса и овощей“, „забудь про газировку“, „одевайся тепло“, „забудь про каблуки“».

— Как глупо. Думаю, ты и сама все прекрасно понимаешь. Ты же не глупая. Но советы и правда раздражающие.

Я согласно кивнула и продолжила читать.

— «Если говоришь, что планируешь кормить смесью, то превращаешься в самую плохую мать на свете, и вообще, в таком случае тебя лучше всего лишить материнских прав. Типа, „Ты должна сидеть на диете ради ребенка, а смесь вообще-то очень вредна для малыша“. Серьезно? И я должна выслушивать ахинею каждый раз на протяжении девяти месяцев? И когда люди видят, что я злюсь, они считают нужным добавить: не нервничай, тебе вредно, успокойся. В такие моменты у меня дергается глаз».

— В общем, говори, что будешь кормить грудью. Чтобы не приставали со своим мнением. Что там еще?

— «Когда тема доходит до примет, мне кажется, я готова родить здесь и сейчас. К примеру: „Не подстригай волосы, а то жизнь ребенку укоротишь“ или „Не трогай нитки, а то ребенок в пуповине запутается“».

— Даже я немного взбесилась.

— «А еще очевидные факты о наборе веса. „Смотрю, щечки появились, поправилась, да?“ Более тупого вопроса быть не может».

— Неужели люди настолько ограниченные? Так, давай потренируемся. Я буду говорить стандартные вопросы, а ты отвечай так, будто беременна.

— Окей, давай. — Я села поудобнее, готовясь к экзамену.

— Какое имя у ребенка?

— Еще не решила.

— Когда рожать?

— Эм, через три месяца.

— Нет, Пэм, ты должна отвечать так, словно слышишь эти вопросы в тысячный раз.

— А, окей. — Я нахмурилась, как пещерный человек.

— Ты же знаешь, тебе кофе нельзя?

Я изобразила злость и вся натужилась. Даже захотелось в туалет.

— На тридцать процентов меньше злости, — посоветовала Дженни. — Так лучше. По сути, все, что связано с вопросами о ребенке, должно вызывать у тебя такое лицо. Но не переборщи. А то выглядит так, будто ты готова съесть собеседника.

— Сейчас я и правда готова съесть кого угодно.

Через минуту нам принесли мелкие морепродукты в панировке. Выглядело, как огромная куча поролона, но запах исходил приятный. Мы с Дженни взяли китайские палочки и накинулись на еду.

— М-м, вкусно, — говорила я с набитым ртом, в котором чего только не было. И мидии, и кальмары, и рыба. — Расскажи, личная жизнь у тебя как? Был кто или нет?

Дженни скорчила гримасу, как бы говоря «все мужики — козлы». По крайней мере мне так показалось.

— Похоже, всех интересует только один секс. Мир помешался на нем просто! Ты не поверишь, но количество ВИЧ-инфицированных с каждым годом становится на сотни тысяч больше. Что за склонность к суициду? Я уже ненавижу этот гребаный секс! Крыша от него скоро поедет. Порой я представляю себя Миллой Йовович, которая бежит от толпы зомби. Только вместо них я вижу суперозабоченных мужиков, кричащих мне «стань моей госпожой», «куни?», «любишь жесткий секс?», «минет?», «покажи киску»! Извращенцы. Ты не подумай, я тоже не святая монахиня, но почему только мне хочется заниматься сексом с любимым человеком? Мир так изменился, что мне кажется, будто они нормальные, а я нет.

За мной мужики табунами не бегают, но я понимала Дженни. Когда сидела на сайтах знакомств, мне тоже предлагали всякие мерзости, но и мужики были, словно из фильма ужасов. Собственно, я для них красотка.

— А что будет дальше? — спросила она, вонзив палочку в кальмара. — У каждого третьего будет ВИЧ. Дети начнут рождаться уже больными, и всех ждет один итог. Смерть от банальной простуды.

— Ты так сильно боишься заболеть? — Ее страх был очевиден. — Не думала о том, если не было бы болезней, спала ли бы ты с кем попало?

— Конечно, я боюсь заболеть. Уверена, все боятся. И отвечая на твой вопрос: нет, я все равно бы не спала с толпой. Люди превратились в безответственных болванов и обезьян, у которых в голове только один животный инстинкт — спариваться. Порой я иду в многолюдных местах, смотрю на людей, вроде все адекватные, ходят, разговаривают, веселятся. А сами небось постоянно только и думают о сексе. Какая-то половая болезнь. Всемирная эпидемия.

— Согласна, неприятно. Так парень был у тебя за пять лет, пока меня не было?

— Был. Джонатан Флетчер. Как оказалось, встречался со мной только из-за денег. Доил, как корову. То у него серьезно мама заболела, то бабушка помирает, то кредиторы угрожают лишить его ног. Лучше бы языка его лживого лишили.

— Я поражена. До этого момента ты была такая сдержанная, а сейчас готова рвать и метать. Такую я тебя не знаю.

Дженни улыбнулась, будто она находится на конкурсе «Самая милая красавица Миссури».

— Да уж. Мужики меня задолбали. Вот я и стала жесткой.

— Жесткой доминаткой, — добавила я, делая вид, что отхлестала стол плеткой. Дженни нахмурилась.

Нам принесли салат с рукколой и креветками.

— А помнишь, как мы по полдня сидели в «Макдаке», ели картошку и наггетсы? — Воспоминания захлестнули голову, как наводнение. — И ты всегда боялась прогуливать школу.

— Конечно, моим родителям нужна была дочь-отличница, а не прогульщица. Чтобы хвастаться перед друзьями, какая у них гениальная девочка растет. А на деле что? Мне так тяжело давалась эта учеба, я так выматывалась, что некогда было даже поплакать. Я плакала во сне, как дебильная. А теперь что? Поступила я в Гарвард? Нет! На меня скинули семейный бизнес.

— Время и правда изменилось. Сейчас мало кому интересно, где ты училась. Если ты прошла трехмесячные курсы по маникюру, этого уже достаточно для клиентов. Сиди и пили чужие ногти в ведро.

— Есть такое. Но мне так не хватает студенческой жизни. Клянусь, я бы все сейчас бросила, поступила бы в универ и жила бы с тремя соседками в маленькой комнате.

— А как же джакузи? — спросила я, вспоминая, как мои сосиски болтались по его дну туда-сюда. — И прочие лакшери, окружающие твою жизнь? В институте тебя будут знать как Дженни-студентку из общаги, а тут тебя знают как Дженни — владелицу магазинов и ресторана.

— Я хочу отдохнуть. Хочу каникулы. Завести друзей, пить на выходных дешевый алкоголь и танцевать. У меня этого не было. Это же неотъемлемая часть подростковой жизни и становления взрослым человеком. Уверена, было бы очень весело пожить студентом.

— Я тоже никуда не поступила. Но не скажу, что жалею. Наверно, я просто не социальная. Мне достаточно одного человека рядом, с которым будет хорошо. Который остановит меня, тупоголовую,, когда я буду проходить через трамвайные пути и идти навстречу смерти, пялясь в телефон.

Случай действительно реальный. Я так торопилась на автобус, что бежала через пути, ничего не замечая. Но, к счастью, все обошлось.

— Салат просто офигенный, я тащусь! — Если бы не супервкусное масло, был бы совершенно обычный салат. Но оно придавало ему такой кайфовый вкус, что я ела бы его каждый день. — И манго мягкое. Оно всегда попадалось мне деревянным, пресным, будто из-под бабкиных ног. А оказывается, оно очень вкусное.

— Рада, что тебе понравилось. А вот и чай. Я его обожаю.

Малиновый чай походил скорее на горячий компот из тертой малины и апельсина. Безумно вкусно и кисло. Как я люблю. Признаюсь, ожидала помои.

А вот креветки в кляре мне не очень понравились. Начнем с того, что они были размером с палец, и вкус терялся из-за панировки. Дженни предложила выжать на них лимон. Стало и правда вкуснее.

Мы еще вспомнили несколько моментов из детства и вскоре засобирались домой. Мне было очень весело с Дженни. Надеюсь, меня сегодня не посадят в тюрьму. Иначе я такой салат еще не скоро увижу воочию.

Я знатно отъелась и была на седьмом небе от счастья.

— Эх, сейчас бы завалиться в кровать, сериальчик посмотреть, — Мы выходили из ресторана, словно знаменитости. Каждый сотрудник попрощался с нами с улыбкой, и я ощущала себя не хуже Анджелины Джоли, только на шестьдесят килограммов больше. В общем, аппетитней кусочек явно я.

— Предлагаю завтра сходить пошопиться. Как ты на это смотришь? — Дженни приободрилась духом и снова превратилась в контролирующую любую ситуацию девушку.

— Давай.

— А то ты, считай, с одним рюкзаком всего прилетела. Прикупишь себе парочку вещей. Настроение поднимется.

Глава восьмая

До сегодняшнего дня я думала, что самое трудное в работе уборщицы — это убирать. Оказалось, гораздо труднее объяснить лучшей подруге, почему ты собираешься делать это в чужом особняке, когда у тебя есть прекрасная возможность бесплатно жить в её доме и портить только её вещи.

— Ты куда-то идёшь? — спросила Дженни.

Я стояла посреди комнаты в форме, которую мне прислал неизвестный благодетель, и пыталась застегнуть последнюю пуговицу. Надеюсь, женщина, по чьим меркам шили это платье, до сих пор жива. Судя по ширине рукавов, ела она исключительно воздух и по большим праздникам позволяла себе понюхать картофель.

— На собеседование.

Пуговица отлетела, ударилась о дверцу шкафа и исчезла.

Отлично. Первую часть собеседования я уже прошла. Продемонстрировала инициативность.

— В таком виде?

— А что? Слишком нарядно?

Подруга посмотрела на белый воротничок, потом на мой живот и на тёмно-синий подол, который собрался складками чуть ниже того места, где, по легенде, находился младенец.

— Ты похожа на ученицу, которую оставили на второй год восемь раз подряд.

— Зато у меня очень богатый жизненный опыт.

Я потянула платье вниз. Оно поднялось сзади.

Просто великолепно. Одежда работает на принципе сообщающихся позоров: прикроешь один — вылезет другой.

Дженни упёрлась плечом в дверной косяк. После ресторана она переоделась в светлые брюки и мягкую кофту. У нормальных людей это называется «домашний вид». На ней это выглядело так, будто фотограф ещё не пришёл, но обложку журнала уже согласовали.

— Ты сегодня ничего не говорила про работу.

— Потому что не хотела сглазить.

В общем-то, это было правдой. Я не хотела, чтобы хоть кто-нибудь знал об этой работе до момента, когда она успешно закончится и я получу деньги. Или до момента, когда мне понадобится человек, способный приехать в полицейский участок с тёплыми носками.

— А куда тебя пригласили?

Я поковыряла пальцем пустую петлю от пуговицы.

— В один дом. Убираться.

— Это я поняла по форме. Какой дом?

— Большой.

— Пэм.

Вот так, без крика, без угроз. Просто моё имя. Дженни умела произносить его так, будто открывала папку с доказательствами.

Я сказала адрес.

Она выпрямилась.

— Там же жили твои родители.

— Видишь, даже дорогу запоминать не надо. Очень удобная вакансия.

— Ты только вчера приехала. Когда успела найти её?

— Интернет.

Слава человеку, придумавшему интернет. На него можно свалить любое подозрительное событие. Почему купила уродливые ботинки? Интернет. Откуда знаешь, что осьминоги умные? Интернет. Почему идёшь вечером в чужой дом с копией дорогой вазы? Интернет, Дженни, не мешай прогрессу.

— Покажи объявление.

Прогресс моментально сдох.

— Уже сняли. Я подошла.

Подруга протянула руку.

— Тогда покажи переписку.

Я взяла телефон с кровати и сделала вид, что проверяю время.

— Я опаздываю. Потом всё покажу.

— Ты сама говорила, что беременной быть не умеешь. Там тебя будут считать беременной, Пэм. Что ты скажешь, если попросят справку или предложат помощь?

— Что мне нужна работа, а не фестиваль вопросов.

— Сними живот.

В комнате стало тихо.

Я бы с удовольствием сняла живот. Выбросила бы его в окно, желательно в человека, который прислал мне эти сообщения. Но неизвестный специально велел его надеть. Почему? Чтобы я выглядела безобидной? Чтобы легче было запомнить, если меня потом покажут по местным новостям?

«Внимание. Разыскивается гражданка, предположительно ожидающая появления ребёнка или условного срока».

— Он часть образа, — сказала я.

— Какого ещё образа?

— Женщины, которой очень нужна работа.

Дженни прищурилась.

Я вдруг ясно поняла, что умею обманывать незнакомых мужчин, когда они смотрят на декольте, но гораздо хуже умею обманывать человека, который помнит, как я в девять лет выдала кетчуп на школьной форме за смертельное ранение.

Тогда учительница вызвала медсестру, а Дженни сказала: «Пэм, от крови не пахнет картошкой». Вот и все мои спецэффекты.

— Мне надо попробовать, — произнесла я уже тише. — Я не могу всё время сидеть у тебя на шее.

Сработало. У Дженни изменилось лицо.

И от этого стало так мерзко, что я отвернулась к зеркалу. Вот человек радуется: её подруга наконец решила заняться чем-то нормальным. А нормальная подруга собирается украсть декоративную посуду.

— Ты у меня не на шее, — сказала она. — Но работа — это хорошо. Просто я могу помочь тебе найти место. У меня есть вакансии.

— В твоих магазинах?

— Для начала. Или в ресторане. Там тебя хотя бы никто не заставит таскать мебель.

И каждый раз, когда у меня будет кассовая недостача, мне придётся смотреть Дженни в глаза.

Нет, спасибо. Не потому что я собиралась обокрасть её магазин. Потому что знала себя: один неправильный шаг, одна опрокинутая полка, и подруге придётся оплачивать моё существование уже официально.

— Я хочу сама.

Эти слова неожиданно оказались самыми честными за весь разговор.

Дженни помолчала, потом подошла и осмотрела воротник.

— Сколько у тебя времени?

— Минут двадцать.

— Повернись.

Она полезла в боковой шов, нащупала молнию и расстегнула её почти до бедра.

Платье облегчённо разошлось.

Я тоже. Мы обе слишком долго держались.

— Здесь ещё фартук был? — спросила подруга.

Я кивнула на белый комок, оставшийся в коробке.

Дженни развернула его, обошла меня и завязала широкие ленты так, что они прикрыли открытый шов. Потом достала из ящика маленькую булавку и закрепила воротник.

— Только не наклоняйся слишком резко. И локоть не мочи.

Я посмотрела на повязку. После примерочной рука всё ещё побаливала, особенно когда я напрягалась. Удивительно, что за один день я не успела потерять и вторую. Она ведь ничем не лучше.

— Спасибо.

Дженни поправила мне волосы.

— Вот теперь похожа на взрослую женщину, которую оставили на второй год.

Я засмеялась. Она тоже.

И на несколько секунд стало совсем как раньше. До пяти лет молчания, до фальшивого живота, до чужой вазы в моей сумке.

— Долго тебя ждать? — спросила она.

— Не знаю. Может, часа два.

— Напиши, когда закончишь. Если будет поздно, я тебя заберу.

— Не надо. Я сама доеду.

— Тогда хотя бы сообщи, что жива.

— Пришлю фото с сегодняшней газетой.

Она закатила глаза и вышла. Я послушала шаги, пока они не стихли на лестнице, и только потом закрыла дверь.

Копия вазы стояла в шкафу между моей толстовкой и упаковкой пластырей. Маленькая, тяжёлая, песочного цвета, с двумя тёмными полосками вокруг горлышка. На боку был нарисован длинноногий человек с чем-то похожим на ложку.

Если это древний бог, мы с ним прекрасно сработаемся. Меня тоже легко вызвать при помощи ложки.

Я завернула вазу в полотенце. В последнее время полотенца выполняли в моей жизни очень важные функции. Утром изображали ребёнка. Вечером пособничали преступлению. Отдыхать им некогда.

Телефон завибрировал.

Скрытый номер: В доме тебя ждут. Представишься Памелой из службы уборки. Не опаздывай.

Я: А кто второй человек?

Скрытый номер: Рабочий. Он займётся техническим помещением. Ваза в малой гостиной на первом этаже. Низкий стол у окна.

Я перечитала сообщение.

Откуда этот человек знал расположение вещей? Бывший сотрудник? Родственник, которого забыли включить в завещание? Очень плохо воспитанная ваза, решившая сбежать сама?

Я: Второй знает, что мы делаем?

Ответ пришёл не сразу.

Скрытый номер: У каждого своя задача. Не обсуждай мою.

Вот это уже мне не понравилось. До этого тоже ничего не нравилось, но теперь неприятные ощущения получили отдельный стул и уселись прямо напротив.

Я: Мне нужно знать, кому я могу доверять.

Скрытый номер: Себе. За результат ещё тысяча.

Я посмотрела на экран, на вазу, потом опять на экран.

Пэм, деньги не обязаны пахнуть. Иногда достаточно, чтобы от них воняло всей ситуацией.

Но две тысячи уже лежали в моём кошельке. Ещё тысяча означала три тысячи за день. Столько я никогда не получала. Даже в самые удачные недели, когда мужчины сами убеждали меня взять побольше.

Я убрала вазу в сумку, надела самые удобные кроссовки и вышла из комнаты. Бог простит обувь, не подходящую к форме. Тем более, если она помогает вовремя убежать.

На кухне Дженни говорила по телефону. Она придерживала плечом трубку и записывала что-то в блокнот.

— Нет, на завтра подтверждали шесть коробок. Не четыре, Марта. У меня есть ваше письмо.

Она посмотрела на меня и, не прерывая разговора, указала на стол.

Там лежал контейнер с двумя маленькими сэндвичами.

Для меня.

Вроде бы ничего особенного. Обычный хлеб, сыр, салат. Но мне почему-то захотелось развернуться, снять идиотский фартук и сказать: «Дженни, со мной происходит какая-то дрянь. Я опять соврала, и теперь мне страшно».

Я даже вдохнула.

— Конечно, я проверю накладную, — сказала подруга в телефон. — Через десять минут пришлю.

Я взяла контейнер, показала ей большой палец и вышла.

Великий момент честности проиграл двум сэндвичам и профессиональной занятости.

До башни я дошла без происшествий. Для вас это пустяк, для меня — событие, которое стоит занести в календарь. По дороге даже голуби смотрели в другую сторону, будто у них был выходной от Пэм Честерфилд.

У основания башни стоял человек в серых рабочих брюках. Он держал ящик с инструментами и что-то печатал в телефоне.

Я узнала его со спины.

Конечно, узнала. Сегодня я с этой спиной провела больше времени, чем с собственными мозгами.

— Нет, — сказала я вслух.

Джошуа обернулся.

— Пэм?

В первый момент мне захотелось сделать вид, что он обознался. Сказать, что я сестра-близнец, у которой просто такая же беременность и такой же локоть, перебинтованный после встречи с лучшей подругой.

Но я никогда не была настолько глупой.

Ладно, была. Однако сейчас не хотелось.

— Ты чего здесь?

— Жду сотрудницу службы уборки. А ты?

Я медленно развела руками.

Его взгляд опустился на фартук.

— Серьёзно? Это ты?

— Сама в шоке.

Причём впервые за вечер я сказала правду без примесей.

Джошуа улыбнулся, и вся моя готовность к преступлению сразу превратилась в желание поправить волосы. Я убрала одну прядь за ухо, задела воротник и укололась булавкой.

— Чёрт.

— Что?

— Ничего. Форма нападает.

Он посмотрел на время.

— Мне сказали встретить Памелу. Я не подумал, что тебя. Ты же только приехала.

— Решила не терять время.

— Здорово.

О, Господи. Он мной гордился. До полного морального разложения не хватало, чтобы он предложил отпраздновать мою первую честную зарплату.

Я осторожно поглядела на его телефон.

— Тебе кто позвонил?

— Диспетчер. У них срочный заказ, нужен человек проверить протечку в техническом помещении. С уборкой договорились отдельно. На воротах вечером не будет постоянного сотрудника, поэтому нас впустят вместе.

— Давно ты с ними работаешь?

— Первый раз. Номер дали через знакомого. Почему?

— Просто интересно.

Слишком много незнакомых людей в одной маленькой истории про вазу.

Джошуа подхватил ящик, а я поспешила рядом, стараясь, чтобы сумка не билась о бедро. Из-за полотенца она казалась мягкой. Как будто я несла запасную голову.

— Тяжёлая? — спросил он.

— Нет.

— Могу взять.

— НЕТ.

Он остановился.

Я кашлянула.

— Там личные вещи. Мне удобнее самой.

— Как скажешь.

Не представляю, что он подумал. Наверняка ничего страшного. Пэм всего лишь кричит, когда ей предлагают помощь. Абсолютно нормальная будущая мать, которой можно доверить новорождённого и острые предметы.

Мы пошли дальше.

На углу я увидела припаркованную машину, похожую на ту, из которой сегодня вышла великанша. Серебристый кузов, тёмные стёкла. Сердце ударило куда-то в горло.

— Ты чего? — спросил Джошуа, потому что я резко перешла на другую сторону от него.

— Солнце в глаза.

Солнце заходило у меня за спиной.

Очень умное светило. Умеет нападать с тыла.

Я украдкой оглянулась. В машине сидел худой мужчина и ел что-то из бумажного пакета. Я облегчённо выдохнула и немедленно захотела есть. Стресс — удивительная штука. Только что я была готова умереть, а теперь ищу кетчуп.