Суперворовки: Загар, Обман и Бриллианты

Глава третья

— Скажи что-нибудь богатое, — попросила Дженни.

Я посмотрела на неё, потом на две карточки, лежавшие на столе, потом на своё платье. Платье со вчерашнего вечера успело побывать на ужине, в лифте, на стуле и в моих планах на счастливую жизнь. Сейчас оно выглядело так, словно планы ему не понравились.

— У меня есть второй пакет для мусора.

— Пэм.

— Целый. Без дырки. Могу выбросить сразу две неудачные судьбы.

Дженни стояла перед зеркалом босиком, держа зелёное платье за плечики. Из коридора доносился глухой стук колёс: кто-то катил чемодан. Я прислушалась. Ещё вчера такой звук означал, что люди приехали отдыхать. Теперь мне казалось, что каждая вещь в отеле куда-то едет с важной целью, а я одна осталась на месте и должна объяснить почему.

— Я не собираюсь никого изображать, — сказала Дженни.

— Тогда зачем тебе репетиция богатства?

— Чтобы не сидеть весь вечер с лицом, будто меня позвали вымыть пол.

— Я могу сесть с таким лицом за нас обеих. У меня диплом без приложения.

Она улыбнулась, но платье не опустила.

Мне хотелось, чтобы она просто переоделась. Застегнула молнию, поправила волосы и стала моей подругой, с которой можно поспорить, сколько стоит вода в бутылке. Не девушкой, которая вдруг почувствовала, что у неё есть шанс войти в новую жизнь через дверь, открытую чужой ошибкой.

Оуэн Марш знал её фамилию. Слышал про сеть магазинов её отца. Этого оказалось достаточно, чтобы посмотреть на Дженни иначе. Будто до знакомства с фамилией перед ним стоял человек, а после — приложение к крупному состоянию.

Я прекрасно понимала удовольствие, которое приносит такой взгляд. В моей прежней работе люди тоже охотно додумывали за меня. Иногда даже быстрее, чем я успевала вытащить из сумки подготовленную историю.

От этого понимания легче не становилось.

— Нам не обязательно понравиться всем, у кого дорогие запонки, — сказала я.

— Я хочу понять, что случилось. Оуэн знает Гранта. За нашим столом наверняка будут и другие знакомые организаторов. Если мы просто просидим весь вечер, зачем вообще шли?

— Ради ужина, — сказала я.

— Ты ведь тоже хочешь найти ту женщину.

Я хотела. Ещё я хотела, чтобы девять четырнадцать снова стало обычным временем, когда можно лежать в кровати, чесать коленку и не знать об этом ничего. Но телефон молчал.

— Хочу, — ответила я. — Только для этого не обязательно становиться другой.

— А я и так всё время для кого-то другая. Для отца — недостаточно деловая. Для мамы — слишком самостоятельная. Для людей, которые знают нашу фамилию, — девочка, которой нечем заняться. У меня даже собственный магазин пока существует в виде вопросов про аренду. Сегодня можно хотя бы не начинать знакомство с объяснения, чего я ещё не сделала?

Я посмотрела на неё внимательнее.

У Дженни редко случались такие длинные речи. Обычно она сначала приводила в порядок чувство, а потом показывала его миру уже аккуратно сложенным. Сейчас чувство торчало наружу, как край простыни из чемодана.

— Можно, — сказала я. — Просто не зашивай этот край так, чтобы потом пришлось резать весь чемодан.

— Это очень странное напутствие.

— У меня богатое. Ты просила.

Она засмеялась и наконец пошла в ванную.

Я осталась с платьем. На подоле обнаружилась серая полоска. Я потёрла её влажным полотенцем, получила большое мокрое пятно и следующие пять минут пыталась высушить ткань феном.

Я выключила фен.

Телефон показал сообщение от Джошуа: «Как плечо?»

Мне хотелось написать: «Лучше, чем репутация». Я даже набрала эти слова, но стёрла. Не потому, что ему нельзя было знать. Он уже знал достаточно, чтобы не задавать лишнего. Просто я устала описывать себя через несчастье.

«Красное. Но уже не пытается отделиться от остального тела».

Он спросил, есть ли у нас планы на вечер. Я написала про ужин и обещала сообщить, когда вернёмся.

«Хорошо. Ешь что-нибудь настоящее».

Я положила телефон экраном вниз. Это было разумное пожелание. В дорогих местах настоящее часто проигрывает красивому. Получаешь тарелку, на которой повар выразил тревогу, а потом покупаешь бутерброд, чтобы тревога не урчала.

Дженни вышла в халате, с влажными волосами.

— Что смешного?

— Мне велели есть настоящее.

— Джошуа?

— Нет, мой гастроэнтеролог. Он тоже пишет сердечки, но исключительно из профессиональной жалости.

Она не стала поддевать меня. Только улыбнулась и достала расчёску.

Пока Дженни сушила волосы, я наконец высушила подол. Потом надела платье и обнаружила, что молния не желает встречаться с верхней точкой. Это случалось и раньше. Обычно я объясняла происходящее влажностью, усадкой ткани и несправедливым устройством позвоночника. Сейчас можно было добавить тяжёлое утро. Оно хотя бы существовало.

— Помоги, — сказала я.

Дженни подошла, взялась за бегунок и очень мягко потянула.

— Выдохни.

— Я и так весь день не дышу нормально.

— Сейчас специально.

Я выдохнула. Молния поднялась на два сантиметра и остановилась.

— Ещё.

— Дальше у меня уже предки начнут выдыхать.

Она проверила ткань, высвободила край подкладки и застегнула платье без всякого героизма.

— Тут попало внутрь.

— То есть дело не во мне?

— В этот раз нет.

Это была такая прекрасная фраза, что её следовало вышить на полотенце и брать с собой в трудные дни.

Я повернулась к зеркалу. Светлое платье выглядело терпимо. Плечо всё ещё напоминало, что вчера я слишком долго просидела на солнце, но рукав прикрывал большую часть красноты. Сандалии не пытались сделать меня выше, тоньше или счастливее. За это я уже уважала их сильнее многих людей.

Дженни переодевалась за приоткрытой дверью ванной. Я услышала короткий шорох, потом осторожное:

— Пэм?

— Если молния опять хочет поговорить со мной, передай, что я занята.

— Нет. Посмотри.

Она вышла.

Тёмно-зелёное платье было простым. Никаких драгоценных обещаний. Короткие рукава, спокойный вырез, мягкая ткань, которая не спорила с телом. На Дженни оно вдруг стало вещью из того мира, где люди умеют выходить из машины, не зацепив сумкой дверную ручку.

— Хорошо, — сказала я.

— Просто хорошо?

— Очень. Но если я скажу подробнее, ты решишь, что у меня температура.

Она посмотрела на себя сбоку, поправила волосы за ухом и взяла маленькую сумку.

— Серёжки?

— Те, которые ты сможешь найти после ужина.

— Это ограничивает выбор.

— У тебя ещё есть весь мир. У меня — резинка и покаяние.

Мы накрасились по очереди. У зеркала хватало света, но мне всё равно удалось попасть тушью туда, где ресницы не предусмотрены природой. Дженни молча подала ватную палочку. Мы проделывали это столько лет, что помощь уже не нуждалась в комментарии.

Потом я наткнулась на карточку инспектора Брукс.

Края были ровными. Визитка не пыталась меня осудить. Я всё равно убрала её в отдельный кармашек, будто она могла испачкать помаду.

— Ты взяла телефон? — спросила Дженни.

— Да.

— И карточку?

— Да.

Она кивнула. Без торжественности. Как проверяют ключи перед выходом.

Мы вышли из номера раньше, чем требовалось. Я предпочитала прийти заранее и посмотреть, куда можно безопасно сесть. Это не была трусость. Это была дружба со стулом до первого конфликта.

В коридоре пахло чистым бельём. У дальнего окна стояла Айрис и складывала несколько полотенец на тележку. Увидев нас, она улыбнулась.

— Хорошего вечера.

— Вам тоже, — ответила Дженни.

Я тоже пожелала ей хорошего вечера. Не спросила, где она была утром. Не стала проверять, на каком полотенце могло остаться преступление. Просто прошла мимо женщины, у которой был рабочий день, и почему-то почувствовала от этого небольшое облегчение.

У лифта Дженни нажала кнопку.

— Ты сегодня не будешь обсуждать запись со всеми подряд? — спросила она тихо.

— Я вообще мечтаю обсудить с кем-нибудь картофель.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Картофель редко задаёт неприятные вопросы.

Двери открылись. В кабине ехали Эстель и Фэйт.

Эстель надела тёмно-синее платье и те же серьги-листья, которые заметно веселее неё переживали весь этот день. Фэйт держала в руках тонкую вечернюю сумку так, словно внутри лежали не деньги и помада, а все правила приличия, причём в правильном порядке.

— Вот и наши красавицы, — сказала Эстель.

— Это вы про неё? — я указала на Дженни. — Меня лифт взял из жалости.

— Я про обеих. И прошу не спорить до ужина. Споры портят пищеварение.

— Значит, я всю жизнь худела неправильным способом.

Фэйт посмотрела на мой подол.

Я напряглась.

— У вас там ниточка, — сказала она.

Это была именно ниточка. Маленькая, светлая и свободолюбивая. Фэйт предложила ножницы, которые, оказывается, находились в её сумке рядом со всеми правилами приличия.

— Вы носите ножницы на благотворительные вечера? — спросила я.

— Я ношу ножницы туда, где могут понадобиться ножницы.

— Очень широкое понятие.

— Именно.

Она отрезала нитку быстро и спокойно, вернула ножницы в чехол и снова стала человеком, к которому не стоит приставать с глупостями.

Я же задумалась, как много неприятностей моей жизни можно было предотвратить, если бы рядом вовремя оказалась Фэйт с правильно подобранным предметом.

Внизу обычная жизнь отеля продолжалась. Гости подходили к стойке, кто-то просил заказать машину, возле входа ребёнок сердился на шляпу. Селия объясняла мужчине, что ужин в ресторане начнётся в обычное время. Он спрашивал второй раз, она отвечала второй раз, и ни у кого на лице не возникало желания поджечь стойку. Профессионализм — страшная сила.

Мы прошли через холл к террасе.

Возле двери в павильон стояла Тесса с планшетом. Рядом молодой сотрудник раскладывал программы. На обложке была серебристая ракушка. Я уже встречала её на папке, пакете, карточках. Если продолжать в том же темпе, к концу недели ракушка появилась бы на моей медицинской карте.

— Вы рано, — сказала Тесса, увидев нас. — Это прекрасно. Можно спокойно проверить имена.

Она сверила карточки со списком и попросила сотрудника показать стол.

— Я думала, сейчас нам выдадут задания, — призналась я.

Тесса подняла глаза.

— Вам?

— Я начинаю подозревать любую женщину со списком. Обычно после этого приходится двигать мебель.

Она рассмеялась.

— Сегодня достаточно поужинать. Хотя, если кто-нибудь снова попросит перенести стол ближе к морю, я вспомню о вашем предложении.

— Предложения не было. Была травма.

Стол действительно стоял на террасе. Не у самого края, откуда красивый вид обычно сопровождается страхом выронить вилку в океан, а чуть дальше, под светлым навесом. На белой скатерти лежали карточки с именами. В центре — низкая композиция из зелени и мелких белых цветов. Никаких тяжёлых ваз на уровне локтя. Организаторы явно пережили какую-то беду и сделали выводы.

Наши места оказались рядом. Через одно от Дженни значилось имя Оуэна Марша. Ещё две карточки я прочла без особого интереса: Вивьен Слоун и Тристан Кейл.

— Кейл, — повторила я. — Надеюсь, это человек, а не салат.

— Пэм.

— В семье веганов такие вещи нужно уточнять заранее.

У соседнего столика Эстель уже обсуждала с сотрудником направление вечернего ветра. Фэйт проверила, не качается ли стул, и села. Я наблюдала за этим с завистью. Некоторым людям удаётся превратить даже отдых в хорошо организованную оборону.

Нас попросили пока пройти в павильон, где подавали напитки. Я выбрала воду. Дженни тоже. На высоком столике стояли маленькие закуски, похожие на серьги, которые забыли выдать гостям.

Я взяла одну.

Внутри оказалось что-то сладкое, солёное и очень уверенное в себе.

— Что это? — спросила я у официанта.

Он назвал три ингредиента. Я узнала один и решила на нём остановиться.

— Вкусно, — сказала Дженни, попробовав такую же.

— Да. Только еда должна знать, когда закончить знакомство.

У входа появилась Клаудия Морроу.

Без подвески она выглядела почти так же, как днём. Красивое серое платье, короткие светлые волосы, ровная спина. Разница была в том, как она держала правую руку: время от времени касалась пустого места у шеи, замечала это и опускала пальцы.

Я отвела глаза. Есть жесты, на которые неловко смотреть, если человек не собирался их показывать.

Тесса что-то сказала Клаудии. Та кивнула, оглядела павильон и увидела нас.

— Вы пришли.

— Нам объяснили, что будет ужин, — сказала я. — Такие аргументы на меня действуют.

Клаудия улыбнулась, но улыбка быстро исчезла. Не демонстративно. Просто ей пришлось удерживать слишком много всего сразу.

— Рада, что вы здесь, — сказала она Дженни. — Надеюсь, разговоры не отобьют у вас желание открыть свой магазин.

— Скорее наоборот.

— Тогда не позволяйте никому объяснить вам, что маленькое дело хуже большого. Большое очень часто начинается с чужих советов и заканчивается чужими требованиями.

— Вы уже успели встретить Оуэна? — спросила Дженни.

— Видела его у входа. Он умеет представить любой разговор как начало крупного проекта. Не спешите соглашаться, если пока собирались просто поужинать.

Она сказала это легко, почти шутя. Дженни улыбнулась в ответ.

Я выпила воды.

Вот он, момент, когда можно было спокойно остаться собой. Сказать: «Да, сегодня только ужин». Положить на стол честную маленькую жизнь и посмотреть, кому она интересна.

Но Оуэн ещё не подошёл. Предупреждения всегда звучат разумнее до появления человека, которого они касаются.

Клаудию отвлекла женщина с короткой стрижкой и стопкой программ. Потом возле неё возникла Далия.

Белую дневную блузку она сменила на чёрное платье с простыми рукавами. Волосы были собраны на затылке. Телефон висел на ремешке; серебристый зажим блеснул, когда она повернулась к свету.

— Последний порядок выступлений, — сказала она Клаудии. — Тесса просила проверить только ваше вступление.

— Там не должно быть длинного вступления.

— Две минуты.

— Тогда я проверю, чтобы действительно две.

Далия протянула листы. На указательном пальце был тот же тонкий след, который я заметила днём. Обычный шрам. Ничего, из-за чего разумный человек должен был бы немедленно строить теорию преступления.

Она поздоровалась с нами и спросила, нашли ли мы свой стол.

— Да, — ответила Дженни.

— У вас хороший вид. Ветер сейчас с другой стороны, будет спокойнее.

— Отлично, — сказала я. — Мне достаточно, чтобы сегодня меня двигали только собственные ноги.

Далия улыбнулась. Не натянуто, не виновато. Нормально. На одну короткую секунду она оказалась обычной девушкой, которой тоже смешно.

Потом её телефон завибрировал.

Она посмотрела на экран, убрала его в сумку и снова спросила Клаудию про листы. Клаудия подписала маленькую пометку внизу страницы.

Я ничего не узнала. Только снова почувствовала грушевый сладкий запах, который уже несколько раз цеплялся за воздух возле этой девушки.

Дженни слегка тронула мой локоть.

— Не смотри так внимательно, — сказала она, когда Клаудия и Далия отошли.

— Я смотрела на платье.

— У тебя лицо, будто платье должно предъявить документ.

— Оно чёрное. У таких всегда есть секреты.

Дженни покачала головой и взяла вторую закуску.

Мне пришлось признать, что она права. Если я буду превращать каждое чужое движение в улику, к концу вечера подозреваемых станет больше, чем гостей. А единственным надёжным фактом останется то, что я неприятная женщина возле еды.

— Мисс Стоун?

Оуэн Марш подошёл с бокалом в руке.

Теперь на нём был светлый пиджак. Днём он выглядел человеком, которому удобно разговаривать, вечером — человеком, которому удобно, когда остальные слушают. Разница была небольшой, но дорогой.

— Дженни, — сказала она. — Можно просто Дженни.

— Тогда Оуэн. Памела, рад снова увидеться.

— Пэм.

— Разумеется.

Он произнёс это так, словно сокращённые имена были давними партнёрами его компании.

— Удалось немного отдохнуть? — спросил он.

— Немного, — ответила Дженни.

— Здесь трудно делать что-то другое. Хотя сегодня у всех, кажется, больше разговоров, чем моря.

Я ждала продолжения про пропавшую вещь. Оно не последовало. Оуэн посмотрел в сторону Клаудии, потом перевёл взгляд на нас.

— Хорошо, что вечер всё-таки состоялся. Фонд много сделал после зимнего шторма. С некоторыми людьми здесь полезно познакомиться даже тем, кто приехал исключительно за солнцем.

— Я приехала ещё за завтраками, — сказала я.

— Тогда вам повезло вдвойне.

Он улыбнулся мне без раздражения. Это осложняло дело. Гораздо удобнее опасаться человека, который сразу похож на мерзавца.

— Вы давно знакомы с миссис Морроу? — спросила Дженни.

— Лет пять. Через проекты у побережья. Я консультирую владельцев небольших гостиниц и частных клубов, иногда помогаю найти людей для вложений. Ничего романтического: договоры, подрядчики и вечные жалобы на ветер.

— Ветер бывает очень убедительным, — сказала я.

— Особенно когда смета составлена без него.

Оуэн снова улыбнулся. Я уже начинала подозревать, что он способен улыбаться даже налогу.

— Ваш отец когда-то интересовался торговыми площадями в одном из наших проектов, — сказал он Дженни. — До договора не дошло, но разговор был приятный. Он умеет быстро понять, где настоящая работа, а где красивая картинка.

— Умеет, — сказала она.

Это было правдой. Её отец умел понимать множество вещей. Только понимание и применение редко жили у него в одной комнате.

— А вы сейчас тоже смотрите новые направления?

Дженни слегка повернула бокал в ладони.

Я увидела паузу. Не долгую. Как раз такую, в которой человек успевает выбрать, какую дверь открыть.

— Я рассматриваю несколько возможностей, — сказала она.

Оуэн кивнул.

Пока всё ещё можно было вернуться. Возможностями могли быть помещения для магазина, новые поставщики, даже попытка не испачкать платье за ужином.

— Семейный капитал? — уточнил он.

И Дженни сказала:

— Частный. Я представляю интересы семьи и могу самостоятельно выбирать, что нам подходит.

Я поставила стакан на столик слишком резко.

Вода качнулась и выплеснулась мне на пальцы.

Оуэн обернулся.

— Всё в порядке?

— Да. У меня вода не согласна с формулировкой.

Дженни посмотрела на меня.

Я достала салфетку, вытерла руку и не сказала больше ничего. Для первого возражения публика была неподходящей.

— Это разумно, — сказал Оуэн. — Новый взгляд часто полезнее привычных связей. Но надеюсь, никто не вынуждает вас превращать отдых в работу.

— Никто, — ответила Дженни.

И это тоже было правдой. От которой первая ложь не стала меньше.

Оуэн не успел развить тему. Тесса подошла к микрофону у выхода на террасу и попросила гостей занять места. Он показал нам, куда идти, хотя мы уже знали, и по дороге поздоровался с тремя людьми, двух назвав по имени, а третьего — по названию проекта.

Дженни шла рядом со мной.

— Потом, — прошептала она.

— Я ещё ничего не сказала.

— Ты очень громко молчишь.

— Это бесплатная часть программы.

Она опустила глаза, но не стала притворяться, что не понимает.

За нашим столом уже сидела женщина лет сорока пяти. Короткие тёмные волосы, тонкие золотые серьги, платье цвета сливочного масла. Не того масла, которое намазывают на хлеб, а того, которое фотографируют рядом с вином и никогда не едят.

— Вивьен, — представил её Оуэн. — Дженни Стоун, Пэм Честерфилд.

Вивьен Слоун посмотрела на нас открыто и без спешки.

— Очень приятно. Надеюсь, вам достались удобные стулья. Мой выглядит прекрасно, но хочет, чтобы я весь вечер сидела смирно.

Я тут же почувствовала к ней симпатию.

— Мой пока не высказался. Мы только знакомимся.

— Дайте ему десять минут.

Она убрала со своего места маленькую сумку. На запястье я заметила тонкие часы без крупных камней. Вивьен не выглядела женщиной, которая боится, что её случайно сочтут бедной.

Последним пришёл Тристан Кейл.

Он был моложе Оуэна, с тёмными волосами и лицом, на котором усталость не портила дорогую стрижку. В руке держал программу, сложенную пополам. Поздоровался, извинился за задержку и сел между Вивьен и Оуэном.

— Вас опять поймали у картин? — спросила Вивьен.

— У фотографий. Тесса попросила подсказать, как лучше повесить две работы перед завтрашней встречей. Они сейчас спорят со стеной.

— Стена выиграет, — сказала я.

— Вы её знаете?

— Я видела много стен. Очень упрямый народ.

Он засмеялся. Не вежливым смешком, который выдают людям, сидящим за тем же столом, а коротко и неожиданно.

Мне стало чуть спокойнее.

Официант разлил воду. Другой предложил вино. Я отказалась, Дженни попросила немного белого. Оуэн выбрал то же. Вивьен посмотрела на бутылку и сказала, что начнёт с воды. Тристан вообще не заметил предложения: он убирал программу под тарелку, потом вспомнил, что тарелку будут уносить, и переложил её к сумке.

Ничего преступного. Люди устраивались за ужином.

Я села осторожно. Платье не порвалось, стул не подломился, никто не попросил меня рассказать о себе. Первые тридцать секунд вечера оказались весьма успешными.

На стол принесли хлеб.

Я взяла кусочек и почти почувствовала, как весь организм аплодирует.

— Вы давно на острове? — спросила Вивьен.

— Со вчерашнего дня, — ответила Дженни.

— Тогда ещё всё впереди. Я в третий раз и всё равно каждый раз привожу домой больше керамики, чем собиралась.

— Звучит опасно, — сказала я. — У меня с керамикой напряжённые отношения.

— Разбиваете?

— Иногда ещё до знакомства.

— Тогда покупайте здесь стекло. Оно честнее: сразу предупреждает, чем всё закончится.

Мне всё больше нравилась эта женщина. Возможно, симпатия объяснялась тем, что она не спросила, в каком бизнесе я работаю. А возможно, тем, что позволяла себе сидеть с чуть неровно лежащей салфеткой.

Дженни спросила, где на острове делают керамику. Вивьен объяснила про старый город, магазин у маленького рынка и мастерскую, в которой нельзя торговаться, зато можно долго смотреть на полки.

— Там рядом ещё ювелирная мастерская, — добавил Тристан. — На той же улице, ближе к ступеням. Но утром открывают позднее сувенирных лавок.

— Вы занимаетесь украшениями? — спросила Дженни.

— Иногда. Больше предметами для частных собраний: небольшие картины, стекло, вещи с понятной историей. Помогаю владельцам и покупателям разобраться друг с другом до того, как они окончательно возненавидят документы.

— Значит, не салат, — сказала я.