Трещины в Раю

Вейр возвращается к отчету. Для него разговор окончен. Я стою еще секунду, затем спрашиваю разрешения уйти, чтобы окончание стало действительным и для меня.

У служебного выхода на полу лежит мокрая салфетка. Одри собирает воду после мытья порога. Ее ведро стоит на колесиках, одно колесо заклинило, и она передвигает его короткими рывками. Я останавливаюсь перед чертой, отделяющей сухой участок от влажного.

— Машина через четыре минуты, — говорит она.

— Вы просили материал.

Она не поднимает головы.

— Я поняла, что нельзя.

Возле двери есть камера. Если я возьму ее руку, движение будет видно. Если оставлю полоску на полке, ее найдут при проверке. Если скажу название, оно останется в записи. До этой минуты мое неповиновение существовало главным образом в теле: быстрый пульс, сухость во рту, боль от уголка упаковки. Теперь ему нужно место снаружи, и я не умею его выбрать.

— У вас манжета мокрая, — говорю я.

Одри выпрямляется. Я показываю на пятно большим пальцем. Она смотрит на свою руку и сразу закрывает ее второй, будто я указала на рану.

— Это от воды.

— Кожа под тканью может раздражаться. Возьмите салфетку. Сухую.

На полке у выхода стоят закрытые пачки. Я беру одну салфетку, разворачиваю и складываю снова, уже вокруг полоски. Движение получается медленным, нелепым. Камере, наверное, видно все. Мне хочется попросить Одри повернуться спиной, но от такой просьбы наше действие только приобретет смысл.

Она смотрит на белый сверток.

Я протягиваю его.

— Локальный результат нельзя считать заключением, — говорю я. — И нельзя успокаиваться только из-за него.

Одри берет салфетку, не касаясь моих пальцев. На ее лице не появляется благодарности. Она, видимо, еще решает, что опаснее: получить помощь или поверить, что это помощь.

— Когда у сестры следующая смена? — спрашиваю я.

— Завтра. Рано.

— Если нужно будет, я бываю в шестой приемной.

Она прячет сверток под сухую манжету.

— Там все бывают, доктор.

Я не знаю, как ответить. Через стеклянную дверь видно, что машина уже стоит у ворот. На заднем сиденье меня ждет отдельный контейнер с рационом. За все утро я сделала одно запрещенное действие, и город немедленно напоминает, сколько разрешенного продолжает давать мне взамен.

В машине пахнет новой обивкой. Двери закрываются бесшумно. Над моей головой загорается надпись: персональный маршрут, отклонения исключены. Водителя нет; переднее сиденье сложено и превращено в полку. На полке лежит плед. Эвелин велела положить? Или это обычное обеспечение зимней поездки? Я не прикасаюсь к нему, потому что от благодарности человеку из этого дома мне станет хуже.

На экране передо мной открывается приемная. Не изображение, только список ожидающих и время. Внизу зеленеет показатель завершенности: ноль из двенадцати. До моего приезда ни одна из женщин еще не получила права уйти.

Первая — Рэйчел Сенц. Лилиан Арден шестая.

Я узнаю оба имени. Остальные читаю, стараясь запомнить, и понимаю, что уже мысленно делю их на сложных и удобных. Удобная женщина приходит вовремя, отвечает коротко, имеет назначенный союз и показатели в пределах, от которых не возникает дополнительных форм. Сложная требует решения. После решения кто-то должен поставить подпись.

На границе кольца окна темнеют. Я жду, пока они снова станут прозрачными, и все это время вижу собственное лицо на черной поверхности. В отражении мне кажется, что глаза стоят слишком близко друг к другу. Так бывает, когда долго не моргаешь. Я закрываю их, считаю до трех, открываю.

Нижние кварталы подходят к машине сразу, тесно. На балконах закрыты вентиляционные ящики, между домами натянуты переходы, под переходами висят экраны с индексом санитарной дисциплины. В одном доме индекс упал до шестидесяти восьми. У подъезда уже стоит ограждение. Жильцам придется подтвердить дополнительные циклы, прежде чем им восстановят доставку по обычному времени. Пища приедет позже, потому что кто-то недостаточно правильно заботился о здоровье.

Я когда-то знала девушку, которая писала формулировки для таких экранов. Она говорила, что главное — не употреблять наказание как существительное. Наказание должно выглядеть естественным следствием: задержка, ограничение, корректировка. Потом ее отдел заменили языковой моделью. Я не знаю, чем она занимается теперь. Возможно, живет за одним из этих ограждений и читает более удачные варианты собственных слов.

Возле распределительного пункта женщина держит открытый контейнер, показывает его через стекло сотруднику. Он не смотрит на еду. Смотрит на экран, качает головой. Женщина поднимает контейнер выше. Машина поворачивает, и я теряю их раньше, чем успеваю увидеть, кто сдастся.

Здание шестой приемной стоит между прачечной и бывшим магазином. От магазина осталась высокая витрина с заложенным изнутри стеклом. В щелях между серыми листами видны буквы старой рекламы, выцветшие до цвета кожи. «Для всей семьи». Листы закрывают слово «всей» не полностью.

Над входом в приемную установлен зеленый крест и две камеры. Дверь общая, но прохода два. Слева — явка граждан, справа — подтвержденный персонал. Под левой надписью стоят люди; под правой никого. Моя машина останавливается точно у пустого прохода.

Я беру сумку и контейнер. Плед оставляю.

Внутренняя дверь не открывается. Нужно подтвердить отсутствие внешних материалов. Я вспоминаю запрет Вейра и смотрю на экран. Список включает не только бумагу: непроверенные пищевые продукты, органические образцы, накопители, предметы личного происхождения. Последний пункт допускает практически любое толкование. Я отмечаю отсутствие всех перечисленных вещей. У меня ничего нет, кроме того, что выдал мне тот же город. Для системы этого достаточно.

За дверью пахнет влажной одеждой и недорогим дезинфицирующим средством. Запах сильный, но под ним есть другой, человеческий: давно не просохшие ботинки, горячая кожа, пища в закрытых сумках. В мединституте я привыкла к нему быстро. Потом отвыкла, и теперь стыжусь отвращения, возникающего раньше мысли.

Из бокового кабинета выходит женщина с короткими седыми волосами. На ней темно-зеленая туника без знака домашнего сопровождения. Рукава закатаны; возле локтя закреплена обычная английская булавка. Она смотрит на мой контейнер, затем на янтарную полосу.

— Грейс, — говорит она. — Акушерка. У вас сегодня четвертый кабинет.

— Элис.

— Знаю.

Она не желает мне здоровья. Я не успеваю понять, раздражена она или просто устала, и уже начинаю защищаться внутри себя. Защититься от женщины со старой булавкой мне почему-то легче, чем от Вейра.

— Рэйчел Сенц пришла? — спрашиваю я.

— С девяти сидит.

— У нее время после четырнадцати.

— Она после ночной. Домой бы не успела.

Грейс идет по коридору. Я за ней. Мы проходим мимо скамей, прикрученных к стене. На каждой обозначены места, но женщины садятся ближе друг к другу, оставляя пустой край. Некоторые держат руки внутри рукавов. В конце коридора обогреватель светится красным; до скамей его тепло не доходит.

Я замечаю, как взгляды переходят с моего лица на полосу допуска. В обычной больнице люди смотрят на врача в надежде. Здесь сначала стараются определить, какую опасность он принес.

У двери четвертого кабинета Грейс останавливается.

— Верхнюю одежду можете оставить здесь. Пищу в комнате персонала. В кабинете нельзя.

— Она зарегистрирована.

— Все равно нельзя.

Я слишком крепко держу контейнер, и белый пластик скрипит. Грейс замечает. Не говорит ничего, только показывает подбородком на боковую дверь.

Комната персонала маленькая. Стол, чайник с отсутствующей ручкой, три разных стула. В углу установлен пищевой приемник, рассчитанный на восемь выдач. Четыре контейнера уже лежат в нем, и на всех напечатано 6-18.

Я ставлю свой на свободную полку, поворачиваю номером к стене. Мне сразу хочется развернуть его обратно. Если проверяющий увидит скрытую маркировку, придется объяснять. Я поворачиваю. Грейс наблюдает, не вмешиваясь.

— Воду здесь лучше холодную, — говорит она. — В нагревателе осадок. Заявка подана.

— Когда?

— В январе.

За окном серый двор, узкий настолько, что на другой стороне можно различить облупившуюся краску вокруг замка. Из водосточной трубы капает на пластиковый козырек. Каждая капля звучит отчетливо. Я понимаю, что здесь нет ровного гула домашней вентиляции, к которому привыкла. Здесь слышно, как вещи портятся.

Грейс протягивает мне ключ. Металлический, с овальной биркой.

— Четвертый. Замок иногда заедает. Нужно чуть поднять дверь.

Я беру ключ как инструмент из музея. Еще существуют двери, которые можно открыть, не назвав себя системе. Но эта дверь внутри здания, из которого нельзя уйти без электронного разрешения. Свобода здесь тоже выдается небольшими бесполезными порциями.

В кабинете есть кушетка, ширма, стол и терминал. Кресло для осмотра старое, обивка восстановлена полосами серой ленты. Над ним камера, направленная на вход. Рядом табличка: интимные процедуры исключены из визуального контроля. Я прослеживаю угол обзора. Ширма действительно закрывает часть комнаты; насколько надежно, можно понять только с той стороны объектива.

На столе лежит бумажная форма. Вверху место для имени, ниже — строки показателей, внизу поле согласия. У бумаги потемневшие края. Я разглаживаю ее ладонью. Поверхность не отвечает, не подсвечивает пропуски, не предлагает закончить за меня. От этого возникает странное ощущение, почти растерянность.

— Зачем она? — спрашиваю я.

— При сбое сети. Местный журнал.

— Вейр сказал, у вас старая сеть.

Грейс впервые смотрит на меня прямо.

— Он здесь был?

— Нет.

— Значит, знает лучше нас.

Я включаю терминал, чтобы не продолжать. Ладонь касается панели; на ней появляются мое имя, уровень доступа, сегодняшняя смена. Подтверждение занимает несколько секунд. Затем открывается инструкция, которую я уже читала в доме. При подозрении — предварительная запись до завершения приема.

Грейс достает из ящика картонную папку.

— Тут предыдущие результаты. Часть в общей системе, часть только у нас.

— Почему?

— Потому что система считает некоторые посещения повтором. А женщина пришла снова. Нужно знать, с чем.

В папке двенадцать листов. На каждом фамилия и дата. Между листами есть копировальная бумага. Я помню этот цвет, темно-синий, почти фиолетовый. В детстве мне нравилось проводить ногтем по ее краю, чтобы потом смотреть на синий палец. Итан такую бумагу не видел.

Грейс кладет рядом перчатки. Коробка наполовину пуста.

— Четыре пары на прием по норме. Дополнительные отмечайте.

— На женщину?

— На вашу смену.

Я смотрю на нее. Она ждет, пока я решу, что именно сделаю со своим удивлением. В доме Вейра я меняю перчатки после прикосновения к ручке шкафа.

— Я оформлю дополнительный расход.

— Оформляйте до использования. Иначе спишут с моего участка.

Я открываю вкладку материалов. Терминал сообщает, что объем выдачи рассчитан по фактической потребности. Нужно указать причину отклонения. В списке нет причины «двенадцать человек». Я выбираю риск контакта с биологическими жидкостями. Появляется вопрос, выявлен ли источник риска. Я сижу перед экраном и чувствую, как легко раздражение на машину переходит на Грейс, будто это она написала все варианты ответа.

— Оставьте до первой процедуры, — говорит она. — Тогда будет карта.

— А до процедуры?

Она смотрит на коробку.

— До процедуры у нас чистые руки.

За дверью кто-то кашляет. Из коридора немедленно отвечает спокойный женский голос: сохраняйте дыхательное благополучие. Грейс берет папку, выходит и возвращается с первой женщиной.

Рэйчел Сенц выше меня на полголовы, но стоит так, что я не сразу замечаю рост. Спина согнута, плечи поданы вперед. На ней темное пальто с затертым воротником; она не снимает его даже у стула. Грейс прикрывает дверь.

— Здравия вам, — говорю я.

Рэйчел смотрит на янтарную полосу.

— Вам тоже.

Она произносит ответ неправильно. Я делаю вид, что не замечаю.

— Можете сесть.

— Мне смену подтвердить.

— Сначала нужно провести прием.

— Я не отказываюсь. Мне только подтвердить, что пришла.

Она протягивает карточку. На прозрачной поверхности царапина, проходящая через лицо. Терминал принимает ее не с первого раза. Вторая попытка открывает карту: сорок один год, назначенный союз, двое зарегистрированных детей, предприятие пищевой упаковки. Последняя явка пропущена. Перед этим тоже пропущена.

— Почему не были в феврале?

— Работала.

— У вас было освобождение.

— В карте было. На предприятии не было.

Я вижу отметку, которую она имеет в виду. Одобренное освобождение от трудовой нагрузки до шести часов. Ниже серым: подтверждение принимающей стороной отсутствует. Два учреждения назначили ей находиться одновременно в разных местах, а нарушение осталось в ее деле.

— Я отмечу вашу явку сейчас, — говорю я.

Рэйчел впервые расправляет плечи. Это происходит раньше, чем я приступаю к осмотру. Я не вылечила ее; лишь дала доказательство того, где находится ее тело. Сегодня это приносит более немедленную пользу.

Терминал предлагает стандартный опрос. Дата последнего цикла, изменения, жалобы, прием назначенных средств. Я задаю вопросы. Рэйчел отвечает коротко, и на каждом ответе смотрит на мои руки: что я записываю, сколько букв, нажала ли подтверждение.

На вопрос о боли говорит «нет». Грейс переставляет стул ближе к кушетке. Рэйчел поворачивается, морщится, прижимает ладонь к боку.

— При движении болит? — спрашиваю я.

— Работа тяжелая.

— Я не спрашиваю, почему.

Она молчит. Я понимаю, как прозвучало: будто я уже знаю, что она скрывает. Меня приучили задавать вопросы так, чтобы у человека было меньше места для лжи. Пациенту нужно место хотя бы для страха.

— Боль бывает и по причинам, которые не означают опасного заболевания, — говорю я. — Мне нужно понять, когда она появилась.

Рэйчел смотрит на Грейс. Та стоит у мойки, не торопит.

— После зимних. Сначала редко.

— После праздников?

Рэйчел кивает.

Новый календарь почти избавился от праздников, но люди все еще измеряют время остатками старого. После зимних, до майских, перед школой. Пока они говорят так, у Совета не получается полностью занять год.

Я осматриваю Рэйчел за ширмой. Она снимает пальто, и под ним оказывается два свитера. На запястье след от резинки, над ним сухая кожа в мелких чешуйках. Ступни красные, пальцы холодные. При каждом движении она помогает мне: сама поднимает ткань, заранее поворачивается, извиняется, когда нужно лечь.

— Не извиняйтесь, — говорю я.

— Привычка.

Я знаю эту привычку. У нее почти всегда есть хозяин, которого сейчас нет в комнате.

Осмотр не дает ясного ответа. Есть болезненность, есть признаки истощения, несколько причин требуют проверки. Я измеряю давление, уточняю препараты и характер кровотечений. На последнем вопросе Рэйчел начинает отвечать совсем тихо. Грейс подходит ближе и включает воду.

Я смотрю на нее.

— Смеситель протекает, — говорит она.

Из крана идет ровная тонкая струя. Она не заглушает разговор полностью. Достаточно, чтобы отдельные согласные потеряли резкость. Я не знаю, насколько это помогает системе, сканирующей речь. Но Рэйчел перестает смотреть на потолок.

Грейс подает мне бумажный лист. Я записываю жалобы рукой. Почерк сначала слишком мелкий, словно буквы нужно спрятать. Потом выравнивается. Рэйчел следит за ручкой.

— Это кому пойдет?

— В вашу медицинскую запись.

— А дальше?

Я могла бы сказать: только врачам. Раньше сказала бы, даже если не была уверена. Сегодня пальцы помнят салфетку, в которую я спрятала полоску, и простое успокоение оказывается недоступно.

— Я вижу не все уровни передачи.

Она отворачивается. Честный ответ не сделал ей легче.

Я назначаю дополнительный анализ и уточняющее обследование. По моему допуску ближайшее время должно появиться сегодня. Грейс кладет использованные материалы в контейнер, выключает воду. За ширмой Рэйчел застегивает нижний свитер, потом верхний.

Терминал запрашивает предварительный статус. Я выбираю «требуется уточнение». Еще до отправки проб на экране возникает желтый прямоугольник: маршрут сопровождения сформирован.

Я не сразу понимаю, что смотрю на него слишком долго.

— Что? — спрашивает Рэйчел из-за ширмы.

— Подождите минуту.

Грейс подходит к столу. Ее рука остается на спинке моего стула.

— Не подтверждайте пока, — говорит она.

Слово «пока» звучит легко. Будто речь о неподходящем времени для чайника.

Я открываю подробности. Маршрут есть. В графе основания стоит онкологический риск выше нижнего предела. Ниже указан образец крови, его номер. Образец, который мы еще не взяли.

Я проверяю карточку Рэйчел, дату, текущее посещение. Все совпадает.

Время предварительного решения — тринадцать сорок одна.

Мой вход в кабинет — тринадцать пятьдесят две.

Первый вопрос Рэйчел я задала в четырнадцать ноль одну.

Я возвращаюсь к основному экрану. Терминал предлагает подтвердить направление и уведомить сопровождаемое лицо. На выполнение осталось четыре минуты сорок секунд.

Рэйчел выходит из-за ширмы. Пальто она держит перед собой, не надевает.

— Мне в другой кабинет?

Она не видит экрана. Видит мою спину, руку Грейс на стуле, то, как мы обе перестали двигаться. Я поворачиваю планшет чуть в сторону. Это слишком знакомое движение; женщина в нашей прихожей держала свой именно так.

— Система назначила дополнительный маршрут. Я проверяю основание.

— Это значит что?

Я смотрю на Грейс. Она не поможет мне выбрать слово. И правильно делает: ответ принадлежит врачу, которого привезли в отдельной машине.

— Может потребоваться обследование в другом центре.

Рэйчел надевает пальто. Не торопясь, но все ее движения вдруг приобретают цель. Она продевает руку, расправляет воротник, застегивает одну пуговицу.

— У меня дети в школе. Старшая заберет младшего. Только она не знает, что меня не будет.

— Решение еще не подтверждено.

— Если их не забрать, сообщают.

Я слышу, что она пытается решить не самый страшный вопрос, а тот, для которого еще можно придумать действие. Мне знакомо это состояние. Позвонить. Оставить ключ. Найти ботинок. Пока думаешь о небольшом, большое не помещается целиком.

На экране три минуты пятьдесят две.

— Здесь указан анализ, которого не было, — говорю я Грейс.

— В журнале прежние есть.

— Этот сегодняшний.

Грейс наклоняется. Читает номер, возвращается к папке. На ее лице нет удивления, но нет и того знания, которое я уже готова ей приписать. Она перелистывает бумаги, находит нужную.

— Посмотрите конец номера.

В местной записи стоит та же последовательность, с другой последней буквой. Предыдущее посещение — двадцать второго декабря. Рэйчел тогда брали кровь. Она показывает запястье, словно место прокола могло сохраниться и подтвердить ее слова.

— Потом сказали, прийти еще. Я пришла. Там никого.

— Когда?

— После нового года. Не в свой день. У меня только тогда получилось.

Грейс показывает мне запись на обороте. Явка вне расписания, прием не состоялся. Короткая подпись. Той женщины, которая подписала, сегодня нет в списке сотрудников.

Я пытаюсь открыть декабрьский результат. Терминал сообщает: данные включены в актуальную модель, отдельное отображение не предусмотрено.

— Но результат существовал, — говорю я.

— Местный есть, — отвечает Грейс.

Она подает лист.

На нем показатели, требующие уточнения, но ни один не является диагнозом. Есть рекомендация повторить исследование после курса лечения. Нет сведений, что курс вообще был выдан. Я спрашиваю Рэйчел. Она достает из сумки почти пустой блистер, сложенный в маленький пакет. На блистере осталось две таблетки.

— Последние оставила, чтобы показать. В аптеке заменили. Сказали, это то же.

Название другое. Я не знаю, объяснит ли это часть изменений. Мне нужны история, новые анализы, время. Время на экране сокращается, хотя я еще ничего не успела сделать с медициной.

Две минуты девятнадцать.

Я открываю графу обоснования. Там перечислены возраст, трудовой участок, пропуски контроля и прогнозная нагрузка. Под показателями последняя строка: клиническое подтверждение уполномоченным специалистом.

Пустая.

Мое имя уже стоит рядом.

Я понимаю только то, что вижу: решение подготовлено до встречи со мной, а ответственность появится после моего прикосновения. Не понимаю, что именно определило его, какое из чисел перевесило остальные, считается ли этот маршрут лечебным. Может быть, программа обнаружила серьезный риск, который я еще не могу увидеть. Может быть, объединила две разные пробы. Может быть, все рассчитано верно. Но слово «верно» здесь почему-то требует от меня подтвердить несуществующее действие.

— Элис, — говорит Грейс.

Она впервые произносит мое имя. Я отвлекаюсь от таймера.

— Есть несоответствие образца. Можно запросить проверку.

— Если отклонят?

— Тогда будет отказ.

Она не обещает ничего. Никакого тайного хода, надежного способа, доброго человека в соседнем кабинете. Только другая кнопка, которую я пока не искала.

Я нахожу ее в дополнительном меню. Не «отменить». «Возврат на техническое уточнение». Для возврата требуется выбрать ошибку. Несоответствие времени, идентификатора или типа материала. Я выбираю время и записываю: забор биологического материала в рамках текущего посещения не осуществлялся.

Терминал просит подтвердить, что я понимаю последствия задержки.

Я не понимаю последствий задержки. Понимаю последствия подписи достаточно, чтобы не ставить ее сейчас.

Отмечаю понимание.

Желтый прямоугольник исчезает. Несколько секунд экран остается пустым, и мне кажется, что я только что отключила свет во всем здании. Потом появляется серый статус: сверка, ожидание специалиста по маршрутам. Отдельное окно предупреждает, что пациентке нельзя покидать зону явки до разрешения.

Я не освободила Рэйчел. Переместила ее из одной формы ожидания в другую.

— Сядьте, — говорю я. — Пожалуйста.

Она садится на самый край.

— Мне надо позвонить.

Грейс снимает с настенного аппарата трубку. У аппарата длинный шнур, замотанный черной лентой. Разрешены только зарегистрированные семейные связи. Рэйчел набирает номер дочери с карточки. Первые два раза не соединяют. На третий в трубке слышится тонкий голос.

— Это я, — говорит Рэйчел. — Забери Лиама. Да, сама. Ключ у тебя.

Она слушает. Закрывает свободной рукой рот, потом убирает руку: говорить сквозь ладонь система не любит.

— Нет. Я задержалась. Не бойся. Разогрей, что есть. Не весь контейнер, половину. Другую половину ему.

Я смотрю на запястье Грейс. Булавка у локтя раскрылась, она застегивает ее одной рукой. Мы обе стараемся не слышать, как голод делят между двумя детьми.

Рэйчел возвращает трубку. Вдоль края пластикового аппарата остаются влажные следы. Она сразу стирает их рукавом.

— Извините.

Грейс забирает трубку прежде, чем я успеваю снова попросить ее не извиняться.

Через семь минут приходит сотрудник маршрутов. Я вижу его значок раньше лица. На значке нет медицинского символа, только номер и белый квадрат. Мужчина молодой, с аккуратной бородой, в серой куртке поверх рубашки. В руках небольшой планшет.

— Кто вернул направление?

— Я.

Он смотрит на мою полосу, и голос становится менее резким.

— Там автоматическая оценка. Сегодняшнее время — это время пересчета. Образец архивный.

— В графе указано получение сегодняшнего материала.

— Так отображается перенос.

— И требуется мое клиническое подтверждение.

— После контакта с гражданкой.

Рэйчел сидит между нами, но он смотрит только на меня. Я спрашиваю, какие новые данные привели к формированию маршрута до контакта. Мужчина проводит пальцем по планшету.

— Пересчет нижнего предела.

— Какого?

— Допустимого риска.

— Риск чего именно?

Он поднимает глаза. Кажется, я нарушила размер разговора, на который он был готов.

— Доктор, медицинская модель не в моей компетенции. Техническое отображение разъяснено. Вы можете подтвердить или направить очное несогласие.

— С чем мне предлагается согласиться, если результат закрыт?

— С необходимостью профильного обследования.

Слова разумные. Профильное обследование бывает необходимо; отказ от него может причинить вред. Я слишком хорошо знаю, как легко страх перед системой заставляет пропустить болезнь. Если я сейчас отпущу Рэйчел и у нее действительно тяжелое заболевание, ответственность не станет меньше от моей ненависти к маршруту.