Трещины в Раю

— Назовите учреждение, — говорю я. — И срок возвращения.

Мужчина смотрит на планшет, потом на Рэйчел, будто вспоминает, что она тоже слышит.

— Учреждение определяется после подтверждения.

— Возвращение?

— По результату.

Она закрывает глаза.

Я вспоминаю Мэтью, задававшего те же вопросы. В кабинете нет его лица, нет запаха мокрых комбинезонов, но мои руки уже холодные. Я прижимаю пальцы к столу. Не нужно делать из Рэйчел мою семью. Ей нужен врач, способный прочитать ее собственные данные.

Я открываю очное несогласие. Там требуется заключение с медицинским обоснованием. Нельзя писать: я видела, как люди исчезают. Нельзя писать: вы пугаете ее. Можно написать то, что установлено в комнате.

Я вношу отсутствие данных для подтвержденного онкологического статуса, необходимость получить исходный результат и выполнить повторное исследование. Назначаю ближайшее доступное уточнение здесь. Выбираю ограничение трудовой нагрузки на сутки.

— Это не утверждение здоровья, — говорю я Рэйчел. — Обследование нужно продолжить.

Она смотрит на меня так, словно я пытаюсь вернуть ей вещь, которая сломается в руках.

Сотрудник читает запись.

— Допуск позволяет, — произносит он наконец. — Но отклонение уйдет на оценку.

— Пусть уйдет.

Я успеваю пожалеть об интонации раньше, чем он отвечает. Слишком коротко, слишком похоже на вызов. Нужно было сказать: принимаю порядок оценки. Он несколько секунд смотрит на меня, затем отмечает что-то в планшете.

— Сохраняйте профессиональное благополучие.

Когда он выходит, на экране появляется разрешение покинуть зону явки после забора пробы. Через сутки — повторный прием. Рэйчел не двигается, пока Грейс не произносит это вслух.

— Сегодня домой. Завтра сюда. Время распечатаю.

— А на работу?

— Освобождение передано, — говорю я.

— На предприятие?

Я проверяю. Статус: доставлено. Открываю подтверждение принимающей стороны. Еще серый. Запрашиваю его с янтарным приоритетом. На этот раз появляется зеленый.

Рэйчел подносит карточку к груди. Пальто застегнуто только на одну пуговицу; нижние полы расходятся, виден старый свитер. Она старается сказать спасибо, но выходит только короткое «я». Потом замолкает.

— Грейс даст вам направление, — говорю я.

Рэйчел кивает. Когда встает, придерживается за край стола. Я не протягиваю руку вовремя. Грейс уже рядом.

После забора крови они выходят вместе. Я остаюсь сидеть. В нижнем углу терминала указана завершенность: один из двенадцати. Под ней время приема и пометка о превышении. Система увидела только то, что я работала медленно.

На бумажном листе Рэйчел осталось пятно от моего пальца. Я нажимала слишком сильно, и чернила размазались. Среди строк нахожу обозначение ее предприятия: участок санитарной упаковки, распределительный узел шесть. В профессиональной карте то же предприятие обозначено иначе, как участок автоматизированного пищевого обслуживания. Возможно, реорганизация. Возможно, еще один перенос, который отображается так.

Я кладу лист в папку.

Потом вынимаю и записываю номер архивного образца на полях своего расписания. Не переношу домой. Даже не решаю, зачем он мне. Просто оставляю девять знаков там, где смогу увидеть их через час.

Грейс возвращается.

— Следующая готова.

— Часто так бывает?

Она понимает вопрос, хотя я не уточняю.

— Разное бывает.

— Решение раньше приема.

— Раньше тоже считали по архивным. Теперь чаще.

— После изменения предела?

Грейс убирает бумагу Рэйчел в отдельную папку.

— Нам не присылают предел. Нам присылают людей.

Я смотрю на свои руки. Утром оттирала их до боли, сейчас на подушечке указательного пальца черное пятно. Хочется смыть немедленно. Еще сильнее хочется оставить, чтобы не забыть, что сегодня они делали.

Следующая женщина имеет назначенный союз и никаких видимых нарушений. У нее сухость кожи и тревога после смены препарата. Она принесла коробку, аккуратно обернутую в прозрачную пленку, чтобы маркировка не стерлась. Я объясняю назначение. Проверяю сроки. Не могу выдать обещания, которого она ждет: что эта коробка гарантирует ей безопасную жизнь. Могу скорректировать прием и назначить контроль. Она слушает внимательно, почти с обидой, будто хорошее поведение должно было дать ей больше.

За ней женщина на шестом месяце разрешенной беременности. Разрешение сложено в четыре раза, хранится отдельно от остальных документов. Она разворачивает его передо мной прежде, чем садится. Грейс закрывает бумагу ладонью.

— Мы видим статус. Давайте послушаем ребенка.

Женщина ложится, расстегивает одежду. Сначала держит лицо неподвижным. Когда появляется быстрый звук сердцебиения, ее подбородок дрожит. Она улыбается, потом быстро перестает, будто улыбка может привлечь лишнее внимание к тому, что внутри.

В комнате несколько секунд существует только этот звук. Он не знает ни разрешения, ни фамилии, ни показателя завершенности. Я слушаю дольше, чем требуется, и Грейс не торопит меня.

В прошлом я проверяла собственный живот ночью, после работы, когда Итан еще был таким же быстрым звуком. Мэтью прикладывал ладонь к наушнику и спрашивал, почему так часто. Я объясняла. Он переспрашивал, хотя, кажется, все понимал с первого раза. Ему просто хотелось, чтобы разговор продолжался.

Я выключаю аппарат и говорю женщине то, что могу сказать уверенно: сейчас сердцебиение есть, по этому осмотру немедленных причин для тревоги я не вижу. Она повторяет последнее предложение без слова «сейчас». Я не исправляю. У надежды слишком короткое дыхание, чтобы требовать от нее точности каждый раз.

Следующие два приема проходят без появления маршрута, и я ловлю себя на том, что считаю это успехом. У одной женщины продолжаются кровотечения после замены препарата, другая просит восстановить доступ к назначению, закрытому после смены предприятия. Я вношу жалобы, проверяю показатели, исправляю срок. Грейс находит старый лист с подписью предыдущего врача. На втором приеме я уже знаю, где лежит копировальная бумага, и сама поднимаю край заедающей двери. К чужой недостаточности привыкаешь быстро, если от тебя ждут, что ты будешь работать внутри нее.

К шестнадцати часам у меня болит голова. Пищевой контейнер стоит в комнате персонала. Я не открываю его. Между приемами пью холодную воду из бутылки, которую привезла с собой. Грейс делает несколько глотков из кружки без рисунка. На дне кружки темная полоска осадка.

— Вы ели? — спрашивает она.

— Потом.

— Потом будет поздно. Тут до конца смены.

— Я знаю.

Она отворачивается. Я сказала слишком резко. Все чаще мне кажется, что простой вопрос другого человека отнимает у меня право распоряжаться хотя бы своим голодом. Хотя я уже давно им не распоряжаюсь.

— У вас на коробках шесть восемнадцать, — говорю я.

Грейс ставит кружку.

— Партия?

— Да.

— Сегодня с утра.

— Не было жалоб?

— На что?

Я хочу сказать: на вкус. Только после Одри это слово уже не выглядит безопасным. Грейс смотрит на меня внимательно, и я понимаю, что либо должна задать настоящий вопрос, либо прекратить заставлять ее угадывать.

— На необычную реакцию после еды.

— Бывает тошнота. Бывает, люди не ели со вчера и получают горячее. По одному контейнеру ничего не выяснить.

Она говорит как медик. Без намека, без приглашения к тайне. От этого я чувствую облегчение и одновременно разочарование, за которое стыдно: мне захотелось, чтобы чужая беда быстро сложилась в объяснение моей.

— Есть записи? — спрашиваю я.

— По жалобам — в картах. По еде — у поставщика.

Из коридора доносится короткий сигнал вызова. Грейс проверяет список.

— Арден. Шестая.

Я опускаю глаза на расписание. Рядом с номером Рэйчел, который я написала от руки, стоит имя Лилиан. Чернила пересекают край печатной строки. Получается, будто я уже зачеркнула ей что-то.

— Позовите, — говорю я.

Грейс открывает дверь.

Лилиан входит не сразу. Сначала в проеме появляется рука с карточкой, затем плечо. Она задерживается у порога, осматривает комнату, ширму, камеру. На ней широкая куртка защитного цвета, старые ботинки с тонкими шнурками. Волосы светлые, коротко подстриженные, будто их обрезали самостоятельно, ориентируясь только на то, что мешает. Лицо молодое, но выражение не соответствует молодости: человек передо мной уже знает несколько способов не отвечать на вопрос.

— Лилиан Арден? — спрашиваю я.

— Лили.

Она поправляет меня быстро, почти сердито. Потом смотрит на мою полосу, и я вижу, как она решает, не стало ли это ошибкой.

— В записи Лилиан, — говорю я. — Как вам удобнее, так и буду обращаться.

Лили стоит, будто не уверена, что я закончила.

Я показываю на стул. Она садится, не снимает куртку, карточку кладет на край стола и сразу придерживает двумя пальцами. У ног пустая тканевая сумка. Она ставит ее так, чтобы ручка оставалась в ладони.

— Вы впервые у меня.

— А вы здесь впервые.

Грейс занимает место у шкафа. Я не смотрю на нее, хотя очень хочется проверить ее реакцию. Мне кажется, Лили испытывает меня. Возможно, просто сообщает факт. Страх делает даже точность похожей на нападение.

— На этой смене впервые, — отвечаю я. — Раньше были другие приемные.

— Там тоже с этой полосой?

— Да.

Она кивает, словно получила нужный результат. Я подношу ее карточку к считывателю. На экране появляется изображение: длинные волосы, слегка растерянная улыбка. Фотография сделана три года назад. Девушка на карточке гораздо охотнее верит человеку, который просит посмотреть в камеру.

Назначенного партнера нет. Трудовой допуск действителен. Предыдущая репродуктивная проверка шесть недель назад. Повторная явка назначена по изменению контрольных данных. Какие именно данные изменились, основная страница не показывает.

— Есть жалобы? — спрашиваю я.

— Какие нужны?

— Те, которые у вас есть.

Она смотрит на терминал.

— Если есть, это нарушение?

— Жалоба сама по себе не нарушение.

— А если раньше не говорила?

В комнате становится слышно, как за окном вода ударяет по козырьку. Разговор наконец подошел к тому месту, где любое успокоение потребует от меня лжи.

— Зависит от обстоятельств, — отвечаю я.

Лили слегка отодвигает карточку к себе.

— Значит, есть.

— Я не могу оценить обстоятельства, пока не знаю их.

— А когда узнаете, уже нельзя будет обратно.

Она произносит это без вопросительной интонации. Я чувствую, как между нами возникает прежняя привычная роль: врач предлагает доверие, женщина отказывается, врач записывает отказ. После этого все можно закончить в пределах нормы. Я даже вижу нужную строку на экране.

Грейс передвигает коробку перчаток. Дополнительные наконец выдали после Рэйчел, но я все равно пересчитываю остаток перед каждым приемом. Она кладет одну пару возле меня и не отходит.

— Можно сначала без записи? — спрашивает Лили.

Я не отвечаю сразу.

— Только вопрос, — добавляет она. — Не про меня.

Я могла бы предупредить, что система записывает звук независимо от карты. Должна предупредить. Не знаю, насколько полно здесь ведется аудиоконтроль, но ее незнание не должно быть моим преимуществом.

— В этом помещении нет гарантии частного разговора, — говорю я.

Лили смотрит на камеру. На ширму. Потом на Грейс.

— Я поняла.

Она уже собирается подняться. Я узнаю это движение: вперед на стуле, плечи к двери, сумка под рукой. Поднимается человек, который решил уйти раньше, чем его заставят остаться. Но разрешение на выход еще не выдано, и она, вероятно, знает это лучше меня.

— Лили, — говорю я. — Вы можете задать общий медицинский вопрос. Я отвечу в тех пределах, в которых могу.

— Вы сначала спрашиваете или записываете?

— Сначала спрашиваю.

— Но это вы уже записали.

Я смотрю на экран. В поле жалоб появилась фраза: повышенная тревожность, сопротивление первичному опросу. Я не вводила ее. Терминал предлагает принять автоматически подготовленную запись.

Над строкой маленький значок речевой модели. В доме такой значок тоже есть, но там программа обычно предлагает более удобные формулировки: обеспокоенность самочувствием, потребность в разъяснении. Сейчас мне передают описание той же человеческой реакции с другой стороны границы.

— Это предложение системы, — говорю я.

— А вы оставите?

Я удаляю фразу. Пустое поле начинает мигать, требуя заполнения. Мне нужно задать вопрос, провести осмотр, понять, зачем вызвали эту женщину. Вместо этого я почти минуту доказываю, что не обязательно буду использовать против нее все, что она скажет.

— Нет, — отвечаю я.

Лили впервые отпускает карточку.

В этот момент свет в кабинете гаснет.

Не полностью. Сначала темнеет потолочная панель, потом терминал, затем на стене включается узкая аварийная полоса. Камера перестает поворачиваться, но маленький огонек под объективом остается. Из коридора слышно, как женщины начинают вставать. Голос домового узла обрывается посреди слова.

Грейс сразу идет к двери.

— Сидите на местах, — говорит она в коридор. — Переход на резерв. Двери работают.

Я слышу, как она проверяет замок, поднимает дверь за ручку и возвращается. Для нее это уже происходило. Для меня темный терминал внезапно превращает кабинет в незнакомую комнату. Исчезли имя, статус, время. Передо мной сидит женщина, о которой я еще почти ничего не знаю.

Я открываю ящик, достаю маленький фонарь. Свет падает на стол. Лили неподвижна. Она смотрит не на меня, а на погасший экран.

— Резерв звук пишет? — спрашивает она.

Грейс молчит секунду.

— У камеры отдельное питание. Про остальное не скажу.

Лили кивает. Этот ответ, кажется, она принимает охотнее любого успокоения.

Я придвигаю чистую бумажную форму. Имя нужно вписать вручную. В поле согласия пусто. Мне хочется начать с него, но я останавливаюсь: подпись человека под тем, чего он не понимает, ничего не исправляет.

— Пока можно поговорить о самочувствии, — говорю я. — Осмотр будем делать только при достаточном свете.

Лили опускает глаза. Свет фонаря попадает на ее руки. Ногти короткие, на большом пальце черная полоска под краем, у запястья следы мелких ожогов. Рабочие руки, хотя ей всего двадцать два.

— Вы где работаете?

— Прачечная. Через стену.

— Химические средства, пар?

— И то и другое.

— Бывают обмороки?

— Нет.

Ответ быстрый. Слишком быстрый, чтобы понять что-нибудь кроме того, что ей не нравится слово.

— Тогда головокружение?

Она смотрит на Грейс. Акушерка стоит у мойки, но воду не включает: при аварийном питании насосы могут не восстановить давление.

— Бывает, — говорит Лили. — У многих.

— Когда началось у вас?

— Недавно.

Я не записываю это сразу. Жду, пока она закончит движение рукой. Лили разглаживает куртку над животом, замечает мой взгляд и складывает ладони на сумке.

Такое движение ничего не доказывает. Пальто Рэйчел, два свитера, холодная комната. Женщины держат руки перед собой по множеству причин. Сегодня я уже видела, что происходит, когда предположение начинает жить как результат.

— Можно воды? — спрашивает она.

Я беру свою бутылку. На дне осталось немного. Грейс достает новый стакан из запечатанного пакета. Лили принимает его обеими руками и делает маленький глоток. Прежде чем выпить второй, смотрит на бутылку.

— У вас такая же?

— Что?

— Вода.

Я вижу этикетку класса А. До этой минуты держала ее к себе. Поворачиваю бутылку так, чтобы Лили могла прочесть.

— По служебному допуску, — говорю я.

— Нам выдают без буквы.

— Воду здесь должны проверять.

— Я не спрашиваю про здесь.

Она допивает. На губах остается влажная полоска, которую она стирает тыльной стороной ладони. В темноте ее лицо кажется еще моложе. Я вдруг понимаю, что она не искала скрытого смысла; хотела узнать, одно и то же входит в наши тела или нет.

Я не знаю ответа достаточно точно. Категория снабжения означает разный уровень контроля, но состав иногда совпадает. Иногда нет. Формально у меня есть доступ к накладным своего класса. К ее воде доступа может не быть. Мы сидим за одним столом, и между нашими стаканами проходит граница, которую я не могу снять даже вопросом.

— Проверки разные, — говорю я наконец.

Лили смотрит на пустой стакан.

— Понятно.

За дверью слышится спор. Кто-то требует выпустить, потому что пропадет последняя передача смены. Грейс выходит. Сквозь щель доносятся ее короткие ответы, затем другой голос, мужской. Я различаю слова «длительность», «ответственный» и свое служебное звание.

Лили кладет стакан на стол.

— Я не хотела к вам, — говорит она.

— Вам назначили.

— Я знаю.

— К другому врачу?

Она качает головой.

— Вообще. Но если не прийти, приходят домой.

Мне хочется сказать, что она поступила правильно. Эта фраза готова, хорошо подходит к официальной странице приема. Я не произношу ее.

— Сейчас вы здесь, — отвечаю я. — Давайте начнем с того, что нужно вам.

Лили смотрит на меня долго. Потом открывает рот, но слова не выходят.

В аварийной полосе что-то щелкает. Терминал включается прежде потолочного света. На черном экране возникает белая эмблема Совета, затем предупреждение о восстановлении связи. Над моим расписанием мигает уведомление: незавершенный прием, требуется сверка локальных действий.

Лили закрывает рот.

Свет возвращается сразу, слишком ярко. Мы обе щуримся. Теперь снова видны полосы допуска, номер кабинета, время. Мир восстановил различия раньше, чем мы успели договориться хоть о чем-то.

Грейс возвращается с бланком аварийного перерыва. В течение сбоя можно было выполнять только помощь по срочным показаниям; все остальные действия нужно перенести в запись. Она кладет бланк рядом с пустой формой Лили. Я указываю: опрос, жалоба на головокружение, осмотр не проводился. В графе несанкционированных действий оставляю прочерк. Стакан воды не имеет своей графы.

Терминал раскрывает карту заново. Теперь дополнительные основания видны. Изменение контрольных данных связано с расхождением домашнего опроса и пищевого мониторинга. Рекомендован целевой репродуктивный скрининг. Возле рекомендации нет диагноза. Только пустое место для моего подтверждения, как было у Рэйчел.

Я чувствую, что Лили смотрит на мое лицо. Не на экран. Ждет, что знание выдаст себя раньше слов.

— Для начала нужно уточнить несколько дат, — говорю я.

Она сжимает ручку сумки. Я придвигаю бумажную форму так, чтобы мы обе могли ее видеть. Ручку кладу между нами, не на своей стороне.

— И я буду объяснять, что собираюсь записать.

Лили не благодарит. Не расслабляется. Но, когда я спрашиваю, можем ли мы продолжить, кивает.

На экране появляется первое обязательное поле. Я знаю, что за ним последуют другие, а затем решение, которое уже нельзя будет оставить пустым. Вейр сказал: не допускайте лишней мягкости. Рэйчел ушла домой, но ее дело вернется завтра. Одри получила полоску, но я еще не знаю, что она покажет. Ни один из моих сегодняшних поступков не закончился там, где я поставила точку.

Я смотрю на Лили.

— Когда у вас была последняя менструация?

Она опускает глаза на ручку между нами. Через стену прачечной идет низкая вибрация, и по поверхности воды в оставленной бутылке расходятся мелкие круги.

Лили не отвечает сразу.

На этот раз я жду.

Глава 3 Неназначенное

— В январе, — говорит Лили.

За стеной меняется звук прачечной. Низкий гул становится выше, вода в бутылке дрожит чаще. Я жду продолжения, не касаясь ручки. Лили смотрит на нее так, словно слово попадет в систему, едва я возьму ее в пальцы.

— Число помните?

— Двенадцатого. Или тринадцатого.

Я смотрю на календарь в верхнем углу экрана. Четырнадцатое марта. Два месяца — это не диагноз. Два месяца могут означать голод, перенапряжение, болезнь, изменение препаратов. Я перечисляю причины про себя быстрее, чем они успевают приобрести смысл. Среди них есть одна, ради которой ее вызвали в этот кабинет.

— После этого не было?

— Немного. В конце февраля.

— Как обычно?

Она качает головой. Я спрашиваю о боли, слабости, препаратах. Голос получается слишком ровным. Так я говорила с Мэтью в первые дни после рождения сына, когда обнаружила у ребенка желтизну кожи и старалась не напугать мужа раньше анализа. Тогда ровный голос скрывал страх за пациента. Сейчас — страх перед тем, что я должна буду с ним сделать.

Лили отвечает. Тошнота по утрам, усталость, головокружение при резком подъеме. Боли сейчас нет. Иногда тянет внизу. Она думала, что это от работы.

— Я не спрашиваю, почему вы думали так, — говорю я. — Спрашиваю, что происходит.

Она поднимает глаза. Взгляд жесткий, и я понимаю, что опять объяснила ей слишком много. У человека, которого могут обвинить в сокрытии, причина мысли — тоже обстоятельство дела.

— На прежнем приеме брали пробу?

— Палец. На домашний статус. Потом вопросы.

Я открываю посещение шестинедельной давности. В нем стоит репродуктивная норма, сформированная по опросу. Подтверждения отдельного анализа нет. В тот день после январского кровотечения прошло меньше трех недель. Даже добросовестная проверка могла еще ничего не установить. Но добросовестность этой проверки я не могу восстановить по зеленому слову.

Грейс подходит к столу.

— Давление сначала?

Я киваю. Мне нужно простое действие, которое можно выполнить правильно. Грейс протягивает манжету. Лили снимает куртку не сразу: сначала смотрит на ширму, потом на дверь. Под курткой свободная серая кофта. Ничего заметного. Я ловлю себя на том, что ищу заметное, словно оно разрешило бы мне не думать.

Давление ниже среднего, но не требует немедленного вмешательства. Пульс частый. Лили наблюдает за числами, пока манжета сдавливает руку.

— Это плохо?

— Само по себе не говорит о причине. Вы давно ели?

— В обед.

— Что?

— Что дали.

Грейс снимает манжету. Пальцы Лили краснеют, когда возвращается кровоток. Я снова хочу спросить номер партии и останавливаюсь. Человеку передо мной нужна помощь с его телом. Мои подозрения могут подождать, пока он получит хотя бы ее.

На терминале два действия: выполнить целевую пробу и зарегистрировать предварительное отклонение. Первое отправит результат сразу, второе уже сейчас обозначит причину контроля. Я раскрываю инструкцию еще раз. Читаю то, что знаю: подозрение вне назначенного союза, запись до завершения приема. В ней нет различия между женщиной, которая хочет ребенка, и женщиной, которая боится того, что с ней произошло. Нет места для вопроса, является ли этот мужчина опасным. Есть поле для его идентификатора.

— Нужно проверить возможную причину задержки, — говорю я.

Лили не спрашивает, какую. Смотрит на экран.

— Проверите — и что?

— Сначала я объясню, какие обследования нужны.

— Вы уже знаете.

— Пока нет.

— Но это туда пойдет.

Она показывает подбородком на терминал. Я молчу секунду. Правильный ответ здесь не равен полезному.

— Некоторые результаты передаются автоматически. Если возникнет основание, я обязана создать запись.

Лили смотрит на Грейс.

— Я могу отказаться?

— От процедуры вы можете отказаться, — отвечаю я. — Сам вызов и отказ останутся. На следующем уровне могут потребовать проверку повторно.

Я не произношу слово «принудительно». Оно уже сидит между нами и не нуждается в моем голосе.

Лили надевает куртку. Движения быстрые. Кофта задирается сзади, она тянет ее вниз, встает.

— Тогда я пойду.

Я не могу сказать, что ей разрешат пройти выход. Не могу и встать перед дверью: слишком ясно вижу руку человека в темной форме на собственной груди. Грейс немного отодвигается от прохода. Между женщиной и дверью остается пустое пространство.

— Перед тем как уйти, — говорю я, — послушайте, пожалуйста. Отсутствие боли сейчас не означает, что можно совсем не обследоваться. Задержка и слабость требуют проверки независимо от записи.

Лили кладет ладонь на спинку стула.

— Независимо не получится.

Это правда. Я пытаюсь произнести старое медицинское предложение в мире, где оно перестало работать, и она слышит поломку раньше меня.

Грейс закрывает коробку с пробами.

— После сбоя прибор для первичных анализов еще не принят, — говорит она. — Сверка в третьем. Если хотите, можно запросить осмотр на месте. Аппарат визуализации проверен утром, на своем питании.

Я смотрю на нее. Это не тайное предложение. В помещении продолжается запись. Грейс предлагает предусмотренную процедуру, которая в случае беременности тоже должна попасть в карту. Разница лишь в том, что между изображением и передачей стоит человек.