- -
- 100%
- +
Видела я, как он дверь не до конца прикрыл и как стоял рядом. Надеюсь, он мое маленькое представление услышал. Должен же он быть настоящим мужиком, раз военный! А значит, женские слезы будут сподвигать его к поступкам. А их играть я всегда отлично умела, не зря же в театральный кружок еще в школе ходила.
Конечно, Льву Степановичу я не звонила, мне же не три года, в конце концов, чтобы жаловаться на мальчиков, которые меня обижают. Мне двадцать шесть, я практикую уже пять лет (еще после бакалавриата начала работать), прошла кучу курсов повышения квалификации. Я немного (очень много) умею манипулировать людьми, и, мне кажется, к этому пациенту я очень быстро нашла подход. Посмотрим! Осталось добавить щепотку “правды” и пациент у меня в кармане.
Иду ко Льву Степановичу. У меня с ним хорошие отношения. Но то, что он двоюродный брат моей мамы вообще никак на мое место тут не повлияло, я всегда всего добиваюсь сама и терпеть не могу, когда кто-то хочет замолвить за меня словечко.
— Товарищ полковник, можно?
— Проходи, Катюш, — улыбается мне, — что ты так официально.
— Ну, работа же, — пожимаю плечами. — Я к вам, собственно, по делу! По делу Стрельцова…
— Господи, опять он, — Лев Степанович прикрывает глаза и сжимает пальцами переносицу. — Что, вообще не поддается, да? Не представляю, что делать с ним. И лишаться такого специалиста жалко, но и спасать себя он не хочет! Вчера он ударил пацана, а завтра что? Выстрелит со злости?
— Лев Степанович, не волнуйтесь, я ему обязательно помогу! Вы только подыграйте мне, пожалуйста. Немножечко. Мне бы подтолкнуть его в верную сторону и все будет в порядке. Поможете?
— Помогу! В моих интересах, чтобы он в строю остался. Что надо делать?
Улыбаюсь. Не уйти тебе от меня, Михаил Викторович, никуда не уйти.
***
Лев Степанович сказал, что сделал все, что я просила, поэтому я со счастливой улыбкой складываю вещи и наконец-то собираюсь домой. Пока работаю в части, мне выделили небольшую квартиру тут в новостройке для военных, поэтому идти мне всего минут десять, а потом можно спокойно сидеть на своем балконе двадцатого (мечта!) этажа и пить кофе с молоком, рассматривая красивый закат.
Впереди два выходных и я очень хочу съездить в соседний город на шопинг и просто на прогулку. Тут особо некуда сходить, в три улицы, одну из которых занимает военная часть. Не предел мечтаний, конечно, но диссертация сама себя не напишет, а опыт сам себя не наработает. Поэтому я не жалуюсь, а просто привыкаю к новым реалиям.
Спускаюсь по ступенькам и мечтаю поскорее дойти до дома, потому что я сегодня надела новые туфли и мои ноги немного устали от такого напряжения. Но красивые, зараза…
Громко цокаю каблучками, пока иду к выходу, собираю много взглядов, они льстят, чего уж там. Улыбаюсь снова и на секунду застываю от громкого голоса:
— Екатерина Витальевна?! — зовет меня майор Стрельцов. От неожиданности я и правда чуть не сбиваюсь с шага, но успеваю взять себя в руки и сделать вид, что я его не слышу и что вообще мне с ним не о чем разговаривать. У меня образ обиженной женщины, нельзя из него выходить. — Екатерина Витальевна, постойте, — повторяет.
Что уж. Стою. Но оборачиваться к нему не спешу. Сам пусть подходит, если так надо видеть мое лицо.
Он так и делает. Прикусываю щеки изнутри, чтобы не улыбаться. Уже можно праздновать победу?
— Чем обязана? — спрашиваю, опуская взгляд на свои туфли. Как же я хочу их снять…
— А я вам мороженое принес, — выдает он катастрофически неожиданно и протягивает мне красивый рожок с малиновой, судя по упаковке, начинке. Слюнки текут. — Возьмите, пожалуйста, и не обижайтесь на то, что я там наговорил..
— У меня аллергия на молочку, увы, — вру ему, уверенно глядя в глаза.
— Мля, — он выдыхает. Смешной до чертиков! — А клубнику любите?
Пожимаю плечами.
— Аллергия.
— Да чтоб его… Цветы?
— Не поверите…
— Аллергия? — догадывается он. Киваю. — Давайте иначе: на что у вас еще аллергия?
— Очевидно на вас, товарищ майор. Я спешу, всего хорошего, — выдаю ему самую натянутую улыбку из всех имеющихся в своем арсенале и огибая его, ухожу к воротам, чтобы теперь уже с точным чувством победы уйти домой.
Теперь он точно придет на мои сеансы и признает, что ему нужна помощь. Вот так вот, товарищ майор…
— Ну нет уж! Екатерина Витальевна, — снова слышу голос и быстрые шаги позади, — что мне сделать, чтобы вы улыбнулись?
Вот дурень, а. Взрослый же вроде мужик.
— А отвезите меня домой, — выдаю первое, что приходит в голову. — Туфли так ноги натерли, что я бы улыбнулась от такого облегчения.
— Вот хотите верьте, хотите нет, но только сегодня я без машины приехал…
— Тогда до свидания, Михаил Викторович. Не судьба мне вам улыбнуться!
Я ухожу сразу же, тихо хихикая себе под нос, и слышу за спиной:
— Зимин, ну какого хера ты в окно высунулся? Выпадешь, башкой ударишься, а она у тебя и так работает с перебоями! Сгинь отсюда!
— Извините, товарищ майор, — блеет солдат.
— Извините, — кривляет тот. — Не работает это ваше извините! Ушла вон все равно недовольная, чтоб ее…
Глава 5. Миша
Степаныч вынес мне мозг. Что я такой сякой девчонку молодую обидел, как сотрудника ее унизил, в профессионализме ее усомнился и прочее прочее, что он мне двадцать минут на мозги капал.
В итоге выдал:
— Ты или идешь и работаешь с ней по-человечески, или, клянусь, мне такой человек больше не нужен! Отправлю в отставку и катись на все четыре стороны, Стрельцов!
В отставку он, конечно, меня не отправит, пугает только, но перед девчонкой виноват, сам своей башкой все это понимаю. Ляпнул с психу! Кто ж знал, что Стерва Витальевна такой ранимой барышней окажется. Она вообще не казалась такой, кто может по пустякам поплакать. Больше похожа на ту, кто за малейший косяк яйца оторвать может, но, очевидно, в людях я разбираюсь достаточно хреново.
Короче, решил по-человечески к ней подойти, все-таки признаю, что неправ, думал, поговорим и успокоится. А она что? Аллергия у нее на все подряд и на меня, естественно, больше всех, ну как же иначе-то!
Короче, у меня с ней не клеится вообще никак, но завтра придется тащиться к ней снова, потому что я уже и сам в себе запутался и еще раз Степаныча злить не хочу. Он-то мужик нормальный, просто прикопался ко мне что-то! У самого тараканы башке активизировались, а он в моей ищет что-то.
Иду домой пешком, стараюсь дышать поглубже, потому что даже тут по пути меня все раздражает. Особенно меня бесит картина, которую я наблюдаю, когда прохожу мимо военного городка (местные все так называют новостройку и большой двор, где все военные и их семьи живут). Потому что я вижу, как Харитонов идет по двору, а Карина выбегает ему навстречу и виснет на шее, целуя его в щеку. И выглядят они при этом как самая счастливая в мире парочка.
У меня не осталось чувств к Карине. Ничего, кроме чего-то негативного, названия чему я не готов отыскивать в недрах своей души. Я не грущу по временам, когда мы были вместе и не желаю вернуть ее обратно и простить ей даже то, что она трахалась с моим другом, пока я был в командировке.
Но сука как же бесит! Меня вот так ни разу не встречали. И то ли я был настолько хреновым, что не удостоился такой чести, то ли не считали нужным меня вот так встречать никогда.
Но от увиденной картины меня воротит и гнев, который я так сильно пытался потушить внутри разгорается с новой силой. Меня практически колотит изнутри, кулаки сжимаются, желание догнать Харитонова и втоптать его в асфальт такое сильное, что пугает даже самого меня.
Дышу — не помогает ни черта вообще. Глубже дышу — толку ноль. Мне кажется даже если весь кислород втяну — не успокоюсь уже. Может, права была Стерва Витальевна-то, что у меня проблемы с агрессией? Хер его знает! Все еще считаю что проблема исключительно в том, что вокруг они долба… дебилы, короче, вокруг.
Почти подхожу к дому, как замечаю картину совершенно моему глазу неприятную. Вижу, как к девчонке клеится какой-то дебил. Чересчур активно клеится, а ей, судя по всему, вообще не нравится это внимание. Он типичный гопник, она девчонка молоденькая совсем, стоит в платье в горошек и смотрит в пол.
Подхожу сразу же. Я человек военный, девчонок никому обижать не дам. Слабый пол защищать надо, а не издеваться над ними.
Вспоминаю, как обидел Екатерину Витальевну. Да сука! Что ж такое-то, а…
— Ребят, у вас нормально все? — спрашиваю. Девчонка сразу глаза поднимает, смотрит на меня как олененок испуганный и качает головой. Не в порядке. — Обижает?
Она кивает.
— Слыш, дядь, иди куда шел, — посмеивается этот уродец. Осматриваю с ног до головы. Ему в армейку бы… Да ко мне на полигон. Я бы из него человека вылепил, — не мешай молодым развлекаться.
— А девушка развлекаться с тобой хочет, ты ее спросил? — зубы сжимаю снова так сильно, что больно. Мне кажется, я такими темпами буду ходить со вставной челюстью, нахер раскрошатся все.
— Тебе-то какая печаль? — он сплевывает на землю. — Щас не хочет, через час захочет. Да, куколка?
“Куколка”, очевидно, с его словами не согласна, но он так стоит перед ней, что уйти не дает. И я не вижу ничего лучше, чем оттащить этого уродца за ухо от нее и дать ей пройти.
Он мельче меня прилично так, девчонка хихикает, говорит “спасибо” и убегает, пока этот верещит у меня в руках и что-то там обещает мне сломать. Давай, ага, жду. Сломалку не сломай только.
Дожидаюсь, пока девушка убежит так, чтобы этот ее не нагнал, отпускаю, а он серьезно драться лезет. А я и так как на пороховой бочке, мне вот только такого чуда для полного-то счастья и не хватало!
— Я не понял, а ты че полез-то вообще? — заряжает мне он и выдает самую ужасную для его целого носа фразу: — Себе ее заприметил, что ли? Так сказал бы, договорились по-человечески, по очереди, зачем сразу с силой-то!
Если меня посадят за то, что я врезал двадцати трех летнему гопнику, я отсижу этот срок с чувством достоинства, потому что такую херню нести и не получить за это в челюсть — практически грех.
***
На часах пятнадцать часов и пятнадцать минут ровно. Я, как сраный отличник, сижу под кабинетом и жду своей очереди. Не вхожу раньше положенного, не рвусь по времени, покорно жду. Вчера, пока гулял с Бетти, пошел проверил, как поставили окно в доме, где я его случайно разбил. Потом помог бабе Зое, соседке, вернуть заборчик на клумбе на место, вспоминая, как размазал слепого урода прямо об руль. Потом этот вчерашний под горячую руку попался, а вечером на пульте от телика сели батарейки и я так сильно швырнул его в стену, что у меня в стене теперь дыра от пульта.
Кажется, я и правда чертов псих.
Докатился, Стрельцов…
Екатерина Витальевна выходит из кабинета вместе с Синицыным, тот снова весь расплывается в улыбке и говорит ей спасибо за сеанс, а она притормаживает прямо напротив меня и смотрит странно. Что?
— Я вчера сказала, что сегодня вас видеть тоже не хочу, — напоминает мне, но грубости в голосе больше нет, обиды, вроде как, тоже.
— А я соскучился.
— Вы отвратительно врете, товарищ майор. Что-то снова случилось?
Да как она, черт возьми, это делает?! Мы вообще не знакомы, откуда она знает, что каждый мой визит сюда — это не просто выполнение приказа начальства? Она мысли читает? Тогда пусть перестает, в них очень до фига неприличного.
— У нас же назначен сеанс, — жму плечами.
— Если вы пришли сюда только из-за того, что вам назначено, тогда, все-таки, эти сеансы не помогут вам совершенно. Увы. Пациент должен понимать, с чем мы работаем. Это как желание бросить курить. Пока человек не захочет сам — у него ничего не выйдет.
— Я бросал курить раз тридцать, — зачем-то говорю ей. Я все еще сижу в коридоре, она все еще вся из себя красивая возвышается надо мной. Невольно опускаю взгляд на ее ноги: снова высокий каблук.
— Бросили?
— Нет.
— Значит, не задали себе достаточную мотивацию. Почему вы сюда пришли, Михаил Викторович? — спрашивает она снова. Я опять молчу. Ей богу, ей нельзя ничего знать о моих косяках, иначе Степаныч запрет меня в дурку завтра же и никакого повышения мне в ближайшую вечность не видать! А я не собираюсь в майорах до пенсии ходить.
— Я…
— Я дам вам три минуты на то, чтобы вы подобрали правильный ответ, пока схожу за кофе. Прошу простить меня за то, что отлучусь, но если не выпью кофе — просто умру.
Киваю и слежу взглядом за тем, как она удаляется по коридору, красиво виляя бедрами в узкой юбке. Ей чертовски идут эти наряды, а у меня достаточно хорошее зрение для того, чтобы оценить красивую женщину по достоинству.
Она возвращается через три минуты, как и обещала, встает напротив меня. Ждет ответа на свой вопрос, а я, вместо этого, замечаю, какой кофе она держит в руках. К счастью, стаканчик у нее без крышки, и…
— Латте? — спрашиваю. Кивает. — На обычном молоке? — снова кивает и хмурится. — А как же аллергия на молочку, Екатерина Витальевна? И на клубнику. И на цветы. И на меня.
— Проходите в кабинет, Михаил, — выдает она внезапно с настоящей улыбкой, сбивая меня этим с толку. Я поймал ее на лжи, но в целом еще вчера было понятно, что никакой аллергии у нее нет. Но ей все равно! Она только улыбается, еще и глоток кофе делает прямо при мне, а потом заходит в кабинет, оставляя двери открытыми.
Ну что, походу, придется сдаваться…
Как я, нахрен, за каких-то три дня так сильно поменял свое отношение к этому чертовому кабинету?!
Глава 6. Катя
Не то чтобы я собиралась долго врать ему о том, что моя аллергия — чистой воды выдумка, но и так быстро раскалываться тоже не хотелось. С другой стороны, начинать общение с обмана — не лучшее дело, поэтому я даже рада, что он все так быстро понял. Позволила себе улыбнуться.
Огромный грозный военный габаритами, наверное, два на два сидит напротив меня в моем кабинете, у него проблемы с агрессией и, я готова поспорить, он кого-то избил, просто пока еще не признался, а я на удивление чувствую себя спокойно, потому что вижу в его глазах, что девушку он никогда не обидит. Не по жизни он злой, а по стечению жизненных обстоятельств, с которыми он не смог справиться в силу разных причин. Нормальное явление, очень частое. Главное, что он, вроде как, идет навстречу тому, чтобы мы начали работать над этим, а значит, все пойдет быстро и продуктивно.
— Я вас слушаю, — говорю ему. Делаю глоток кофе, кажется, и правда заново начинаю жить, когда любимый напиток попадает на язык. — Расскажите мне все, что случилось за те три дня, пока вы отказывались со мной работать по причине моей профнепригодности.
— Екатерина Витальевна, — рычит он. Натурально рычит, у него голос подрагивает так, что я даже невольно сжимаюсь в своем кресле. Не Миша он, медведь настоящий. Медом его, что ли, прикормить, чтобы сопротивляться перестал… — Что мне сделать, чтобы мы закрыли тему? Я еще раз извиняюсь за тот разговор.
— Что вам сделать… Сдаться в мои руки на терапию! Прекратите сопротивляться и давайте работать вместе? Вместе у нас получится гораздо лучше, чем у меня одной.
— Да сдался уже, — вздыхает он и опускает плечи.
— Тогда рассказывайте. Все, что так или иначе могло показаться вам странным в своем же поведении.
— Я случайно разбил окно в многоэтажке. Пнул камень, пока шел домой, переборщил.
— Никто не пострадал? — уточняю сразу, потому что я даже боюсь представить, какая сила крылась в том ударе. Я вообще боюсь представить, сколько в этом мужчине сил.
— Только окно. Я уже оплатил его замену, там все новое. — Киваю, призывая продолжать. — Ну… еще я сломал нос одному идиоту об руль. Он заехал во дворы и снес половину клумбы моей соседки, слава богу, что не сбил человека. А еще вчера какой-то уродец приставал к девчонке, я ему популярно объяснил, что девушек обижать нельзя.
— Кулаками? — спрашиваю, вздыхая. Что ж он только так все проблемы решает, а…
Крутит в воздухе пальцами, подтверждая мои догадки.
— А солдат? Лев Степанович говорил, что вы ударили одного из парней.
— Он мне чуть половину роты не угробил своими кривыми руками. Я вспылил.
— А раньше вы как часто применяли физическую силу для решения проблем? Ну, допустим, год назад.
Михаил задумывается, словно пытается вспомнить, и я понимаю, что не было такого раньше. Сейчас же буквально он каждый раз решает проблемы только так, не видя другого выхода. И я понимаю, что гонять на машине во дворах и портить имущество — не лучший поступок, и что девушек защищать тоже нужно, но все это словно комом спуталось около него и раз за разом делает его агрессию только сильнее.
— Год назад не помню, чтобы дрался, — признается он.
— А первый раз за долгое время когда произошел? Помните?
Он сжимает челюсти сразу же, как только спрашиваю. Помнит. И, выходит, это было не беспочвенно. Хватаюсь за его эмоцию, сразу же делаю пометки в блокноте, понимаю, что сейчас, если он решит открыться, то поведает мне что-то очень важное для нашей с ним дальнейшей работы.
— Помню, — кивает. — Полгода назад я избил своего лучшего друга.
Снаружи я спокойна, точно скала, потому что я профессионал и не имею права бурно реагировать на любого рода рассказы. Я — оплот спокойствия для своих пациентов. Но изнутри я в ужасе, если честно…
— Поделитесь причиной?
— Я застал его в постели с моей девушкой. Не сдержался, отлупил. Башню снесло от злости.
Черт… В целом, копать глубже как будто бы и не нужно. Все на поверхности, он сам поведал мне причину своей агрессии. Хотя, конечно, наверняка во всей этой истории есть еще много деталей, но основа мне понятна и я в диком ужасе.
Чисто по-женски мне хочется его даже обнять, а еще сказать, что она не достойна срыва его нервов, раз поступила с ним так, и что друг значит был совсем не другом.
Но сейчас я не женщина, я психолог, поэтому я только делаю себе пару пометок и перекидываю одну ногу на другую. Чертовы туфли, дернул меня черт снова надеть их! Мазохистка, честное слово…
— Поняла, — киваю. — В целом, ваша реакция вполне ясна, а дальнейшая агрессия обоснована тем, что вы, скорее всего, никак не можете отпустить ситуацию. Я права в этом?
Он молчит. Ему совершенно не нравится открывать душу кому бы то ни было, это видно. Особенно мне. Той, с кем он изначально не поладил. Михаил не производит впечатление человека, который обожает душевные разговоры за чашкой чая по вечерам. Он военный, у него спина ровная настолько, что мне даже больно, и что-то мне подсказывает, что осанка эта идеальная не от хождения с книгами на голове, а от постоянного напряжения.
— Не то чтобы я не отпустил, — начинает он. Говорит сквозь зубы, а еще на протяжении всего разговора у него сжаты кулаки. Этот мужчина вообще умеет расслабляться? Хоть как-то. — Просто они мелькают часто перед глазами, как самая счастливая семейная парочка, меня… немного выводит из себя.
Снова киваю. Если бы мой мужчина ушел к моей подруге и я бы каждый день видела их рядом с собой, я бы, наверное, крышей поехала… Его состояние абсолютно объяснимо, но ему просто нельзя в нем находиться! Категорически запрещено, учитывая его место работы и должность, поэтому, будем работать.
— На сегодня я вас мучить больше не буду. Дам парочку заданий и рекомендаций. Во-первых: я запрещаю вам бить людей, товарищ майор. Если только это не самозащита и вы обороняетесь от кого бы то ни было. В ином случае — нет! Хотите объяснить парню, что нельзя обижать девушек? Прочтите ему лекцию. Кто-то нарушает правила и портит имущество? Звоните в полицию. Никакого рукоприкладства! Вообще!
— Еще что? — он недоволен поворотом событий, но мое “пожалуйста, постарайтесь сдерживаться” с ним не пройдет. Он скажет “не удержался” и все. С ним надо иначе. Хитростью, по-другому не получится.
— А еще с этого дня вы ведете дневник.
Открываю свой ящик, где храню тетради для пациентов и понимаю, что я не успела понять, как они все закончились и я не купила новые. Вот же… Давать ему задание купить тетрадь и ручку, чтобы вести дневник означает забыть об этом и вовсе. Он не сделает, дураку понятно.
Черт…
Лезу в сумку. Я вчера себе купила новый блокнот и начать его еще не успела. Красивый, до ужаса! Я влюбилась в него с первого взгляда, но здоровье пациента мне гораздо важнее, да и блокнот куплю новый, как раз на выходных собираюсь в соседний город на шопинг, так что…
Достаю его и буквально отрываю от сердца, отдавая майору.
— Это че? — кривится он, не прикасаясь к блокноту. Вздыхаю и кладу его рядом с ним.
— Это — ваш личный дневник. С сегодняшнего дня вы должны вести его ответственно и без пропусков. Писать свои мысли и чувства, которые так или иначе могут касаться наших занятий. То есть, если вам очень хочется рубленую котлету — писать не надо, но если вам хочется кому-нибудь сломать нос, сразу же берете и пишите подробно, как и почему эта мысль вас посетила. Понятно?
— Екатерина Витальевна, вы издеваетесь надо мной? Я что, похож на восьмиклассницу, комната которой увешана плакатами какого-нибудь там Бирбера? Или кого они слушают.
— Никакого издевательства, личный дневник ведут не только девочки-подростки.
— Розовый и пушистый? — взрывается он и поднимает блокнот, показывая его мне, словно не я его вчера в магазине полчаса щупала.
Но мне так отчаянно хочется смеяться! Я не нарочно! Честное слово! Отдала буквально последнее свое, совершенно не подумав о том, что розовый блокнот с пушистой обложкой в руках майора будет смотреться довольно… комично. И мило!
Не подаю виду, что хихикаю с этой картины, но давать заднюю уже нельзя. В конце концов, в этом нет ничего постыдного. Просто блокнот.
— Я каждому пациенту выдаю такие, — пытаюсь спасти ситуацию, — в этом ничего критичного. Главное — то, что будет написано внутри, а не обложка.
— Во что я ввязался, Господи, — прикрывает он глаза и трет переносицу пальцами. Невольно поглядываю на то, как от этого движения у него напрягаются мышцы на плечах. Сглатываю.
Во что я ввязалась — тоже хороший вопрос…
Глава 7. Миша
Сумасшедший дом, а не армейка, вот честное слово. Сюда всех набирают как, по объявлению? А в том написано: “иметь возможность выводить из себя майора Стрельцова”. Иначе я не понимаю, каким образом тут такая концентрация всех, кто выносит мне мозг.
Сидит. Смотрит на меня, сдерживает улыбку. Смешно ей. Я на миг решил, что не буду ее больше никак в своей голове называть, кроме Екатерины, но в воздухе переобулся, потому что она самая настоящая Стерва Витальевна и никак иначе.
Вручила мне блокнот. Мало того, что сказала вести его, точно я влюбленная школьница, которая там будет писать о чувствах к старшекласснику, так и блокнот, мля, розовый! Пушистый, сука!
Клянусь, этот кусок пушистого картона отличается от моей собаки только цветом. Всё!
Ни то, ни другое, мне вообще никак не подходит, но почему-то Бетти ждет меня дома, а блокнот уже у меня в руках. Это как, нахрен, вообще вышло, а?! Мне кажется, или мной манипулируют все, кому ни лень, а я по какой-то вообще неведомой причине все это хаваю?
Выдыхаю, мне надо, очень-очень надо успокоиться, но как сдерживаться, меня пока никто не научил. Сжимаю пальцами между глаз, стараюсь дышать глубоко, но чувствую, что еще немного и я сломаю себе к чертям эту переносицу.
Она говорит: у вас проблемы с агрессией. А потом сама на эту агрессию и влияет! Господи, дайте мне сил.
Надо срочно что-то сделать, а раз людей мне бить теперь запрещено (какого вообще сраного черта она мне что-то запрещает?!), надо побить что-то, что не чувствует боли.
— Может, вы мне хоть таблеточки какие выпишете? — спрашиваю снова сквозь зубы. Придется отвалить кругленькую сумму потом, чтобы спасти все зубы, которые точно раскрошатся от такого давления постоянного. — Раз говорите, что у меня агрессия.