- -
- 100%
- +
— А за таблеточками тоже к психиатру, — вздыхает она и смотрит на меня с сожалением. — У нас другие методы.
Зашибись просто. А можно мне уже эти методы?
— Я пойду?
— До завтра, — она кивает, а я хватаю со стола это розовое исчадие ада и вылетаю из кабинета с сумасшедшим желанием не возвращаться туда вообще никогда.
У меня с этим кабинетом какие-то абьюзивные отношения. Я туда то как на каторгу иду, то сдаюсь и иду спокойно, то вот как сейчас вылетаю со злостью и нежеланием вообще знать о его существовании. К Стерве Витальевне, кстати, отношение плюс-минус похожее. Смотреть на нее можно часами, барышня очень яркая, но вот сдаваться ей в качестве пациента… увольте, пожалуйста.
Меня все еще колотит изнутри, ну вот на кой хрен со мной это происходит? “Вы не отпустили ситуацию”. Да похер мне! Не жалею я, что ушла от меня, что друг дерьмом оказался, что кинули меня оба, а теперь живут счастливо, в отличие от меня! Не жалею. Да мне вообще насрать!
Но тем не менее залетаю в свой кабинет, швыряю чертов блокнот на стол и лечу в спортзал, потому что еще чуть-чуть и я точно разнесу что-то такое, за что меня никто по голове не погладит.
Может, реально к психиатру сходить? Пропишет мне таблеточки, станет мне на все насрать, Степаныч перестанет мозг выносить.
Ага. Это я настолько слабак, что с психами просто справиться не могу, что ли? Докатился до таблеток? Что я за военный тогда такой. Дерьмовый, выходит.
И вопреки мыслям меня от этого псих еще сильнее накрывает.
Скидываю китель, остаюсь в майке, иду сразу к груше. У меня еще полчаса выделено на занятие с психологом, а любой спорт гораздо лучше психолога, поэтому я забиваю на бинты и на перчатки, луплю грушу наотмашь, чувствуя боль в костяшках, которая, как забавно, отлично заглушает кипящую от злости кровь в венах.
И я бью, представляя лицо Харитонова, представляя того придурка, что девчонке прохода не давал. И того, кто решил, что во дворе можно устроить Формулу-1. Представляю даже себя и бью со всей силы за то, что стал таким идиотом, что не могу взять себя в руки, что дошел до ручки и что просто не могу контролировать свои эмоции.
Я бью грушу до тех пор, пока не чувствую, как кто-то меня от нее оттягивает. Пот заливает глаза, не вижу ни черта вообще, вытираю майкой лицо и понимаю, что кто-то на меня орет, но от адреналина я еще и не слышу толком ничего, в ушах звенит.
Меня толкают, я падаю на лавку, вижу перед собой Степаныча. Да, бляха, ну что ж ты так вовремя каждый раз!
— Степаныч, — говорю, пытаясь отдышаться. И его слушать не особо хочу, — ты мне что, жучок куда-то вживил? Ты че так вовремя каждый раз появляешься?
— Да! — орет он. — В задницу! На которую ты вечно себе приключения ищешь! Ты че устроил, Стрельцов?
— Да че ты орешь? — морщусь. Башка лопнет сейчас от его оров. — Психолог ваш со всех сторон образованный драться мне не разрешила. С живыми людьми! Я вот сюда спасаться пришел, стресс снимать, чтобы ни на кого из бойцов не бросаться, все, как вы просили!.
— А кулаки в мясо я тебя разбивать просил? Бей грушу, пожалуйста, но перчатки тебе на кой тут висят? Идиот!
Опускаю взгляд. Оу… И правда в мясо. Все кровью залило, разбито до самых суставов, походу.
Ну… зато мне спокойно сейчас как никогда.
Степаныч кидает мне полотенце, заматываю руки. Даже боли не чувствую, вообще по боку.
— Ты достал меня, Стрельцов! Иди к Кате, бегом! У тебя по времени сеанс!
— Она отпустила меня на сегодня.
— Значит попроси с тобой дополнительно поработать! Потому что с такими наклонностями тебе или к ней, или к психиатру под капельницу, выбирай! — орет и выходит, хлопая дверью. И у кого это еще тут проблемы с агрессией?
Ой, да в баню…
Встаю. Пошатывает от адреналина, но иду. Полотенце пропитывается кровью. По-хорошему к медсестре сходить бы, но там такая бабулька уже в возрасте у нас сидит, что пугать ее своими кулаками я не готов, придется потом еще от приступа откачивать, спасибо.
И я опять иду в этот чертов кабинет.
Нет, ну как это работает… Что за аномальная зона?!
Стучу кончиками пальцев, потому что кулакам, мягко говоря, пришел полный пи... кабздец.
— Входите! — мягким голосом. Точно не меня ждет, раз добренькая такая.
Ну, вхожу, что делать-то.
— Степаныч сказал к вам идти, — пожимаю плечами. — Говорит, мне нужны дополнительные сеансы. Я посижу тут оставшиеся пятнадцать минут? А то он сожрет меня, честное слово.
Она смотрит на меня с открытым ртом и глазами, полными ужаса, кивает. Прохожу, сажусь, замечаю, что полотенце уже полностью в крови. Еще и белое, мля… Можно выкинуть.
— Михаил Викторович, а что вы сделали? — она тоже видит кровь. Естественно, блин, она видит, она уже снова по пальцам течет.
— Грушу поколотил. Все как вы сказали: людей нельзя! Я никого не тронул.
— А вы не человек разве? — спрашивает она и встает со своего места, идет к какому-то шкафчику, достает аптечку. Серьезно? — Снимайте полотенце, товарищ майор. И расслабьтесь, насколько это возможно.
— Звучит так, как будто я вышел из душа в одном полотенце, — почему-то вдруг выдаю это и замечаю, как Стерва Витальевна поднимает одну бровь, глядя на меня с осуждением. — Виноват!
— Руку давайте, и помолчите, ради всего святого. Вам так больше идет.
Глава 8. Катя
Майор Стрельцов, или попросту Михаил Викторович — самый невыносимый пациент на новом месте работы.
Нет, ну правда!
Я не говорю, что он плохой. У меня не бывает плохих пациентов. Но невыносимый он до самых кончиков пальцев.
Вот хороший же мужик, тут особо и психологом-то быть не надо, чтобы понять. Потому что даже в фазе сложного морального состояния (пусть он его и отрицает) он очень мило пытался передо мной извиниться за свои слова о моем непрофессионализме. И дело вообще не в том, что его Лев Степанович попросил или в чем-то другое, нет! Дело в самом Михаиле. Он понял, что обидел девушку, он очень заботливо, прошу заметить, принес мороженое! И много раз спросил, что ему сделать, чтобы я его простила. Лишь только потому, что он этого хотел сам.
Был бы он плохим человеком, он бы давно плюнул и на мою обиду, и на мои сеансы и вообще на меня.
Он совершенно не злой, его агрессия — результат жизненных событий, который на любом бы оставил отпечаток. И пережить от это все не может, потому что то прошлое, которое ему сделало больно, каждый день напоминает о себе. Все очень просто.
Но при этом он, будучи взрослым мужчиной, продолжает делать сумасшедшие глупости! Вот зачем надо было доводить свои руки до такого состояния, вот зачем?! Это с какой вообще силой надо было бить эту несчастную грушу, чтобы его кулаки были похожи на кровавое месиво? Хотя, глядя на размеры его плечей и бицепсов легко представить силу его удара…
Я шла на психолога, а не на любого другого врача, чтобы не работать с кровью, но теперь сижу на столе перед Михаилом (я сидя на столе получаюсь одного роста с ним, который сидит на стуле) и пытаюсь понять, с какой вообще стороны начать обрабатывать этот ужас.
Я прекрасно понимаю, почему он не пошел ко врачу. Ну, во-первых, ему явно по-барабану на свои разбитые руки. А во-вторых женщина, которая сидит в том кабинете, умрет от сердечного приступа прежде, чем остановит кровь уж точно. Заходила я к ней на днях за таблеткой от головной боли, видела ее. Ей такой хоррор противопоказан. Ходят слухи, что она дорабатывает последний месяц и на ее место приходит кто-то новенький. Надеюсь, мы подружимся. Мне хотелось бы с кем-то общаться в этом городе, никого совсем нет, только куча солдат, которые присвистывают мне в след и отвешивают сальные комплименты.
— Михаил Викторович, — зову его. Он поднимает на меня взгляд, а там — тишина и спокойствие. Я такое у него впервые вижу! Серьезно! Никакой агрессии и желания убивать мир, ничего злого, совершенно! Так, осталось понять, на него так действует физическая усталость или причинение боли себе? Если второе, то у нас катастрофически большие проблемы. Но что-то мне подсказывает, что все-таки дело именно в физических нагрузках. — Расслабьтесь. Закиньте голову на спинку кресла, закройте глаза. Я включу сейчас хорошую мелодию и вы просто будете лежать и ни о чем не думать, хорошо?
Кивает, не сопротивляется. Слава богу! Его сопротивление еще попробуй отбей! Огромный, как гора, блин…
Подключаю телефон к колонке, включаю музыку, под которую хорошо делать медитации на расслабление. Замечаю, что он выполняет все мои указания и наконец-то открываю аптечку.
Я просто не хочу, чтобы он увидел, как я падаю в обморок, когда касаюсь этой жуткой картины на его кулаках.
Ватных дисков побольше, заливаю все перекисью и беру его руку в свою. Честно признаться, майор настолько расслаблен, что его рука с тонной мышц кажется просто неподъемной. Я даже хихикаю от осознания, что объем его бицепса вполне может быть равен объему моей талии. Я на нервах похудела, пока пыталась выбить себе это место под солнцем.
Раны жуткие! Я даже не уверена, что тут можно обойтись без парочки швов. Ужас… Меня передергивает, но я стойко принимаю этот вызов и изо всех сил хочу помочь майору. В конце концов, раз он так сильно сопротивляется тому, чтобы я лезла в его голову, я могу помочь хотя бы так.
И я держу его руки и все-таки обрабатываю, как умею, все раны. Останавливаю кровь, наношу мазь (у меня тут очень богатая аптечка без обезболивающих таблеток, да-да), даже накладываю бинты, когда заканчиваю все манипуляции.
Михаил все это время так и сидит с закрытыми глазами и откинутой головой на спинку кресла. Мелодия заполняет весь кабинет, он расслаблен максимально, но между бровей все равно есть складка, а плечи напряжены так, словно он готовится к бою. Даже когда в его глазах вселенское спокойствие и, кажется, что он почти спит — он все-таки напряжен.
И с этим тоже надо работать. Это напрямую зависит от морального состояния. Могу поспорить, что он даже спит напряженным.
Отпускаю его руки, продолжаю сидеть на столе. Он — точно напротив, на кресле. Такой огромный, что даже страшно, но так отчаянно нуждающийся в помощи.
А что, если ему не нужны долгие разговоры и попытки разложить по полочкам все в его голове? Что, если к нему нужен совершенно другой подход?
Надо пробовать.
И я обязательно впишу этот случай в свою диссертацию!
— Михаил Викторович, — зову его, аккуратно тронув за плечо. Он выпрямляется моментально, мышцы под моими пальцами становятся каменными, лицо сосредоточенным, а запястье мое оказывается в плену его цепких пальцев. Он сжимает так сильно, что я боюсь, что если двинусь — он сломает мне его к чертям!
— Черт, — вздыхает, когда пару секунд оценивает обстановку. Разжимает пальцы сразу же, но тут же хватает обратно, но уже совсем не больно, и…
И массирует запястье. Ой…
— Вы в п-порядке? — какого-то черта я заикаюсь. Какого-то черта он не прекращает трогать мою руку.
— Да. Просто реакция. Не сделал больно?
— Н-нет. В порядке. Я закончила, — улыбаюсь натянуто. Заикаюсь снова. Я не понимаю ни черта. Мы сидим очень близко друг к другу, а моя рука в его огромной ладони. Он не отпускает и не перестает аккуратно массировать мое запястье, а я вообще не спешу спрыгивать со стола и уходить на свое рабочее место.
Что за чертовщина?
— Спасибо, — кивает он. И смотрит прямо в глаза. Мамочки, а можно воды? Я ничего не понимаю.
— У меня есть для вас пару рекомендаций, — наконец-то я беру себя в руки! От недостатка ласки в жизни совсем умом тронулась. Поплыла от первых же прикосновений, господи… Спрыгиваю и почти убегаю в свое кресло, чудом не убившись на каблуках, потому что колени трясутся, словно я первый раз вообще в жизни увидела мужчину. Сажусь, держу спину так ровно, что даже больно. И в глаза майору не смотрю. Чертова трусиха! Прав был он, хреновый из меня психолог, раз так просто поддаюсь мимолетным эмоциям. — Давайте попробуем с вами бороться с агрессией способом физической активности. А точнее — способом выброса адреналина не драками и злостью, а чем-то другим.
— Не буду писать дневник, как девчонка, желающая стать принцессой? — хмыкает он.
Я едва не хохочу в голос от этой реплики, вовремя сдерживаюсь.
— Дневник пишем, это обязательно нужно мне для того, чтобы понять ваш внутренний мир, увидеть раздражителей и услышать ваши мысли, которые при личной встрече вы отказываетесь мне транслировать. Но теперь я прописываю вам много физической активности. Не думаю, конечно, что вы совершенно ее игнорируете… Но утром обязательная пробежка. В темпе! В течение дня — зал. До усталости, в первое время нам надо усыпить вашу агрессию. Грушу бить — здорово, но пока руки не заживут, не смейте к ней даже прикасаться. Потом — только в перчатках. Спарринги — нельзя, вы случайно можете убить кого-нибудь, а мы от этого пытаемся избавиться. Еще я настоятельно рекомендую массаж, по желанию бассейн. И секс. Очень много секса, товарищ майор. Лучший антидепрессант и идеальный способ скинуть стресс.
— Секс? — переспрашивает он и смотрит мне точно в глаза.
Зачем он это делает?
— Да, — киваю, стараясь оставаться беспристрастной. Пропишите и мне секс, кто-нибудь, ради всего святого.
— Какой? — он издевается надо мной?!
— По предпочтениям, — пожимаю плечами и очень-очень-оченьоченьочень сильно стараюсь не представлять, какие могут быть предпочтения у этого мужчины. Иначе я просто могу сойти с ума.
Глава 9. Миша
Она прописала мне секс. Вот так просто взяла и сказала: “очень много секса, товарищ майор”.
Это как вообще? Нормально? Будучи такой сексуальной девушкой вот так говорить это взрослому мужику. Хоть немного этот высококвалифицированный, самый лучший в мире, образованный, сто тысяч курсов прошедший и наверное лауреат на нобелевскую премию психолог головой вообще думает?!
Когда с губ красивой женщины срывается слово “секс”, этот секс сразу же представляется с этой самой красивой женщиной, особенно, если ты пока еще не совсем старый и холостой мужчина, а у этой дамочки нет кольца на пальце. Другого не дано. Это происходит само собой, неконтролируемый процесс.
Вот язык свой от пошлых фразочек я держу за зубами контролируемо, а мысли сдерживать просто не в силах.
Она еще таким тоном… Как по больному. Потому что я как со своей бывшей разошелся, так о нормальном сексе и забыл. Полгода в монахах хожу. И не потому что не хочу ни с кем после предательства и сижу по ночам на подоконнике с кружкой какао глядя вдаль. Нет. А потому что у меня тупо нет времени на то, чтобы заводить новые отношения или даже хотя бы найти кого-то ради секса.
Потому что я где бываю? В части? А, еще дома, гуляю с Бетти.
У меня даже из соседей одни подростки и старушки, ни одной половозрелой, но еще не разваливающейся женщины, которая могла бы согласиться время от времени использовать меня для получения парочки оргазмов.
И вот Екатерина эта, чтоб ей жилось хорошо, Витальевна, своим высказыванием даже гнев очередной не вызывает, больше шок и…
И сумасшедшее желание потрахаться.
Ну потому что я не монах-то по сути своей, секс люблю (а кто не любит?), и потрахаться я бы конечно не против. Особенно с ней, потому что этот чертов рот…
Нет. Я ошибся. Психую снова, как ненормальный, пока Стерва Витальевна на меня глазами хлопает и реально не понимает, что не так. ЧТО НЕ ТАК? Да, действительно, что не так. Просто от одной небрежно брошенной фразы я теперь хочу психолога, которая в свою очередь хочет поиметь только мой мозг.
Нестыковочка…
— Это все рекомендации на сегодня? — рычу и сжимаю кулаки. Умом понимаю, что это больно, потому что все в ранах, а боли вообще не чувствую. От злости все притупляется, меня хоть ножом пырни сейчас, я его как зубочистку достану и дальше по своим делам пойду.
— Пожалуй… да, — она почему-то потирает шею. Залипаю на этом движении и впервые замечаю у нее какой-то узор за ушком. Там тату? Мля… У нее еще и тату. Только там? Или где-то еще есть? Мне вот теперь просто катастрофически необходимо знать, где именно у нее есть еще узоры. Этот-то крошечный совсем, если она не склонила голову, я и не заметил бы даже. Что нарисовано? Не разглядел.
— Что у вас за тату? — спрашиваю. Она застывает и смотрит на меня таким взглядом, словно я узнал что-то очень запретное.
— Где? — спрашивает.
Сука, у нее точно есть еще тату! И вот “где” — теперь вопрос моего спокойствия.
— За ухом.
— Там нарисовано крылышко ангела. В честь моего брата, — зачем-то откровенничает она и я понимаю, что это какая-то уже запретная территория и я лезу не в свое дело. Какого хрена она вообще так просто рассказывает такие личные вещи?
— Понял. Пойду?
— Пойдите, — кивает она. После разговора о сексе (который, клянусь, она завела специально, чтобы выбить меня из колеи) в кабинете стало жарко, а вот между нами словно выросла огромная льдина. Льдина, мать его, неловкости. Интересно, а она, как хороший психолог, считала мое желание нагнуть ее над столом в эту же минуту и сорвать к черту эту лишнюю явно юбку, или не считала? Меня теперь этот вопрос тоже волнует.
Выхожу из кабинета. И даже нахожу в себе силы не хлопать дверью! Да я вообще само спокойствие! Как кот дрессированный, честное слово. Замурлыкать только осталось и дело с концом, приручили майора.
Через десять минут у меня новый взвод пацанов на полигоне. Мне Степаныч предложил отдать Харитонову все мои рабочие часы, которые идут после посещения психолога, но я пообещал подарить тогда ему мазь от геморроя, чтобы он не надорвал жопу за мной все подбирать.
Короче, работаю я. Иду. Надеюсь, сегодня никто не будет мне делать мозги и творить всякую дичь, как мой любимый (нет) Зимин. Слава богам, что в этом взводе его нет и я смогу выдохнуть с облегчением.
Смогу, да. Если хоть на секунду выкину из башки Стерву Витальевну с ее этим томным “очень много секса”.
Рр-р-р!
Она должна помогать моему спокойствию, а не наоборот! Какого хрена тогда?
Психую от того, что думаю о ней в таком ключе. От того, что не могу перестать об этом, бляха, думать!
А еще от того, что вообще никак не могу нагнуть ее над столом.
Потому что служебные романы у нас не приветствуются. Потому что она психолог, который работает с моей башкой, а не с членом. И потому что, очевидно, желание заняться с ней сексом абсолютно одностороннее, а я женщин привык защищать и оберегать, а не насильно склонять к чему бы то ни было.
Итог?
Итог прост. Я иду на полигон снова как подорванный и реально надеюсь, что никого там не пристрелю за тупость. Степаныч мне этого не простит уж точно.
И я так тупо надеялся, что тренировка в зале поможет, а в итоге что? Она-то помогла, конечно! Я был спокоен как удав. Настолько, что было ощущение, что в меня всадили пару доз успокоительного. Причем дозы были для слонов или лосей, не знаю. Сидел себе пялился в одну точку и все было прекрасно.
Пока не случился “секс”, сорвавшийся с губ Стервы Витальевны. И все по новой, черт возьми. Все с нуля.
Не, на массаж я, допустим, запишусь. Ладно. Тренироваться побольше и до отказа — вообще не сложно, наоборот, только с удовольствием! Возможно, скрипя зубами, но пару строк настрочу в этот сраный блокнот.
Но секс мне где взять? По утрам в душе дрочить, как пятнадцатилетке? Так это от агрессии не поможет, наоборот, психовать на самого себя только сильнее буду.
Ой, вот не было мне печали.
Прихожу на полигон, минут через семь подтягивается отряд. Зеленые еще все, дурные, тупые и раздражающие очень, но я снова изо всех сил сцепляю зубы, чтобы никого не убить раньше времени.
Эти сегодня будут пытаться стрелять из позиции лежа. Тут уж если кто захочет побежать проверить мишени, как прошлые мои идиоты, получит прежде, чем успеет встать, так что в целом все должно пройти неплохо.
И я инструктирую, пару раз прикрикивая за разговорчики в строю, отвечаю на тупейшие вопросы, а потом замираю, спиной чувствуя, что кто-то смотрит. Кому что надо уже от меня?
Поворачиваю голову. Идет. Вся снова стройная и идеальная, в этой гребаной слишком узкой юбке и на каблуках. На каблуках! На полигон! Что она, нахрен, вообще тут забыла?
И идет она явно ко мне, а я сжимаю кулаки, когда пацаны по понятной причине реагируют на приближение этой Стервы. Присвистывают, перешептываются, кто-то даже облизывается, замечаю.
— Екатерина Витальевна, — рычу на нее, — а вы что здесь забыли?
— Товарищ майор, — говорит деловито, — у этого взвода тестирование, а я уже ухожу и не дождусь их со стрельбищ. Мне сказали, могу найти их тут. Вы можете раздать им, пожалуйста? — она лезет в папку и достает оттуда стопку листов. — Пусть пройдут перед сном, а я завтра заберу сама.
Закатываю глаза. Серьезно? Ради этого притащилась на полигон? Есть ощущение, что она слишком любит свою работу.
— Передам, — забираю из ее рук листы и на секунду задерживаюсь взглядом на губах. Фак, эти губы… Погубят меня когда-нибудь, честное слово. Вот на кой хрен она мне по секс затирала? Я ж ни о чем другом думать теперь не могу.
— Оставайтесь с нами, — говорит кто-то из толпы вдруг, как будто я вообще разрешал брать слово. — С нами весело. А мы вам покажем, что умеем.
— Вы ни хера не умеете еще, — рычу, но смотрю все еще на Екатерину. Она и бровью не ведет и не показывает, что ее хоть как-то цепляют слова молодняка. Но вот меня…
— Так мы научимся! Ради такой-то красоты. Ну, или с ней научимся… — выдает борзый и все вокруг понимают, что сказал он это очень зря.
Глава 10. Катя
Ой-ой-ой. Ой!
Я стою на полигоне напротив Михаила Викторовича, смотрю в его глаза и прямо застаю тот момент, когда эти самые глаза наливаются яростью. Злостью. И совершенно точно желанием убить этого парня.
Что он там говорил вообще? Да глупости какие-то просто, я на такое стараюсь не обращать внимание! Мне постоянно говорят какие-то глупости, даже за неделю работы здесь уже успела всякого наслушаться. Ну если на каждого внимание обращать, то и с ума ведь сойти можно, разве нет?
Но это я так считаю, а товарищ майор, к сожалению, нет. Потому что я точно ловлю тот момент, когда он рисует в голове картинку, как будет бить этого парня.
А я напоминаю, что людей бить я ему запретила! Но он злой настолько, что вряд ли помнит хоть какие-то запреты.
И что мне делать? Я же не могу его отчитывать за агрессию при парнях! Это непрофессионально и некрасиво, да это вообще ни в какие ворота не лезет. Он — главный здесь, старший по званию, учит их там всему и все такое, а тут я начну высказывать ему. Бр-р-р, даже не представляю, что должно случиться, чтобы я так сделала.
Но делать-то что-то надо! Иначе он точно его убьет.
И я не буду врать, мне льстит его желание меня защитить, но есть же миллион других способов…
Все эти мысли в голове, как и агрессия майора, рождаются буквально за пару секунд, и я клянусь, что не нахожу ничего лучше, как просто взять его за руку. За ту руку, которая не попадет под взгляд парней, потому что все еще не хочу его хоть как-то перед ними подставлять.
Не питаю глупых надежд, что мое прикосновение его успокоит или что-то вроде того, но он обращает на меня внимание, а я ему о-о-о-о-чень активно показываю глазами и бровями, что никого тут избивать нельзя, и что, вообще-то, неплохо было бы взять себя в руки.
Еще пару секунд он молчит, смотрит на меня. Потом опускает взгляд на наши переплетенные пальцы, вздыхает, на секунду сжимает их сильнее, а потом отпускает и идет к тому самому шутнику.
Господи, хоть бы не убил…
Он подходит к нему почти вплотную, я стою и не двигаюсь, боясь стать свидетелем чего-то ужасного. Мне бы поговорить с ним прямо сейчас, попытаться найти слова или еще что-то, но я не могу выставлять его больным перед парнями!
— Фамилия, — рычит он в лицо тому так громко, что даже я вздрагиваю.