Анатомия стаи. "Дозор рассвета: осколки сердца". Книга 1

ПРЕДИСЛОВИЕ

За свою долгую – слишком долгую – жизнь я усвоил несколько правил.

Первое: голод – единственная истина. Он бывает разным: к крови, к эмоциям, к власти, к забвению. Но он всегда правит.

Второе: одиночество – не проклятие, а условие выживания. Привязываться – значит давать миру рычаг, чтобы сломать тебя.

Третье: скука смертельнее любой боли. Она выедает тебя изнутри, пока не остаётся лишь пустая оболочка, бессмысленно играющая в жизнь.

«Ноктюрн» казался идеальным адом, созданным под эти правила. Вечная тусовка голодных, одиноких, смертельно скучающих существ, притворяющихся учениками. Я наблюдал. Я потреблял блёклые эмоции с лекций. Я ждал, не зная, чего.

А потом появился он.

Мальчик с запахом ландышей и стали. С паникой в глазах и шрамом, который звенел – тихой, чужой, всепоглощающей виной. Его голод был иным – не желанием взять, а страхом отдать то, что в него вложили.

Рядом – девочки-близнецы. Одна пустая как выбеленный склеп, другая острая как обсидиановый клинок. Их магия пахла пеплом сожжённых воспоминаний.

Человек с умными глазами и планшетом вместо щита.

И ещё один, в котором бушевал целый зверинец чужих кошмаров.

Система велела им бояться друг друга. Изолировать. Контролировать. Ломать.

Мы посмотрели друг на друга – вампир, оборотень, ведьмы, человек, сосуд для боли – и увидели не угрозы.

Мы увидели осколки.

Не те, что валялись в проклятых лесах и забытых городах. А те, что носили внутри себя. Острые. Режущие. Казалось бы, совершенно несовместимые.

Высшим безумием было попытаться сложить их вместе.

Ещё большим – предположить, что из этого может получиться не новое увечье, а… нечто целое. Сильное.

Эта история – не о том, как мы спасли мир. Мир слишком велик и болен, чтобы его спасти.

Это история о том, как мы перестали быть осколками.

Как мы, вопреки всем правилам голода, одиночества и вековой скуки, собрались вокруг одного дрожащего пламени надежды и назвали его Дозором.

Как из ран стали выращивать шрамы, а из шрамов – новую кожу.

Это наша анатомия. От первого, мучительного разреза доверия – до последнего, едва затянувшегося шва, который теперь зовётся «стаей».

Начнём же вскрытие.

– Леонард («Лео»)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ВКУС ЛАНДЫШЕЙ И СТАЛИ

Рассвет в «Ноктюрне» был не временем суток, а вкусом. Лео стоял на краю крыши старого северного крыла, впитывая последние ночные шлейфы, как гурман дегустирует выдохшееся вино. Ветер нес с городских улиц знакомый коктейль: усталость последних ночных смен, сладковатую пресыщенность с закрывающихся вечеринок, едкую тревогу не выспавшихся студентов. Он пропускал это через себя, не глотая. Это был фастфуд для его сущности – способ не умереть, но не более того. Настоящий голод, глубокий и ненасытный, сидел где-то в районе давно не бьющегося сердца и требовал другого. Концентрированного страха. Острой паники. Сладостного отчаяния.

Но он не спускался в город на охоту. Не сейчас. Он дал себе слово.

Лео откинул со лба прядь черных волн, не чувствуя холода осеннего ветра. Холод был его второй кожей. Внизу, в гранитных стенах академии, просыпалась жизнь. Вспыхивали огоньки в окнах общежития. Он уловил тонкую, как паутинка, нить первой влюбленности двух третьекурсников, сплетенную из стыдливого восторга и дрожащего страха быть увиденными. Рядом – тяжелый, маслянистый ком чужой тоски: профессор алхимии Кроули, вероятно, снова просидел ночь над неудавшимся эликсиром. Лео поморщился. Тоска была пресной, как вода.

Звонок на первый урок разорвал утро на части. Время спускаться в ад.

Адом Лео называл лекционный зал «Амфитеатр» на сотню человек. Сегодня здесь было пекло из смешанных эмоций. Он занял свое привычное место у дальнего выхода, спиной к стене, и медленно провел взглядом по рядам. Его взгляд был не взглядом. Он был сканером, языком, щупальцем.

Вот группа молодых оборотней с факультета естествознания – от них веяло дерзкой силой и запахом мокрой земли, даже когда они были в человеческом облике. Там, у окна, ковырялась в телефоне парочка вампиров-неформалов – их ауры были приглушенными, почти спящими, экономящими силы до ночи.

Лео не нужно было всматриваться. Они приходили в его восприятие целым пакетом ощущений.

Лектор, сухой и аскетичный профессор Ван Дер Вельде, начал говорить о Караваджо, о его игре света и тени. Его голос был ровным, но Лео уловил под текстом смертельную, разъедающую скуку. Профессор ненавидел этот предмет. Ненавидел студентов. Ненавидел сам себя за то, что застрял здесь на века. Эта скука была ядовитой, и Лео почувствовал, как его собственное нутро, всегда голодное, невольно потянулось к этой горечи. Он заставил себя отключиться.

И именно в этот момент его накрыло.

Сначала это был запах. Резкий, химический, режущий ноздри – адреналин, смешанный с потом страха. А под ним – тонкий, почти невесомый шлейф ландышей. Нежные, весенние цветы, прикрывающие собой что-то гнилое. Вкус метамфетамина и ландышей.

Голод внутри Лео взвыл и рванулся вперед, как пес на цепи. Он едва удержал его, впиваясь ногтями в дерево парты. Его взгляд сам собой понесся на поиски источника.

Там. В самом последнем ряду, в углу, куда почти не падал свет из высоких окон.

Новенький. Тот, о ком два дня твердили все студенческие сплетни. Финн.

Лео видел его впервые так близко. Мальчик был бледен, как полотно, под глазами лежали фиолетовые тени бессонных ночей. Он сидел сгорбившись, будто старался стать меньше, и сжимал дешевую пластиковую ручку так, что костяшки пальцев побелели. Но это было не главное.

Главное было на его левом запястье.

Манжета рубашки слегка отъехала, когда Финн потер руку. И на мгновение обнажился шрам. Это не был след от несчастного случая или операции. Это был уродливый, рваный рубец, будто плохо зажившая ожоговая рана, но с отчетливым, страшным рисунком. Отпечаток челюсти. Очень крупной. С расстояния Лео мог мысленно наложить на шрам зубную форму волка. Или чего-то очень на волка похожего.

Укус, – холодно констатировал разум Лео. Его укусил оборотень.

Но это было еще не все. Шрам… звенел. Не звуком, а вибрацией в том самом шестом чувстве, которым Лео считывал эмоции. От него исходила слабая, но отчетливая волна – смесь животного ужаса, физической боли и… чего-то чужого. Чужой тоски. Чужой вины.

Лео не выдержал. Он отпустил цепь своего голода, но направил его не на то, чтобы поглотить, а на то, чтобы увидеть. Он устремил все свое вампирское восприятие на тот шрам, как луч прожектора.

Мир поплыл. Зал, профессор, шепот студентов – все растворилось в белом шуме.

Лес.

Холодный воздух, обжигающий легкие. Полная луна, висящая между черных веток, как слепое, враждебное око. Собственные ноги, но не ноги – лапы, с трудом несущие тело вперед по хрустящему снегу. Дикий, всепоглощающий ужас, от которого сводит желудок. Не «я боюсь», а «БЕГИ!» на уровне клеток.

И запах. Прямо перед собой. Запах человека. Своего же собственного страха, потевшего через кожу.

Вспышка ярости. Чужой. Инстинктивной. Неудержимой.

Прыжок.

Боль. Острая, огненная, впивающаяся в запястье.

И… сразу после, на долю секунды, перед тем как сознание гаснет – чувство. Чужое чувство, прорвавшееся сквозь пелену звериного безумия.

Сожаление. Всесокрушающая, безнадежная вина.

«Прости», – шепчет чужой голос в его, Финна, отключающейся голове.

Лео ахнул и отшатнулся, ударившись спиной о стену. В ушах звенело. Он сглотнул, и во рту был привкус железа – его собственные десны сжались, обнажив клыки в ответ на стресс. Он быстро провел языком по ним, заставляя втянуться.

Он дышал, хотя дыхание было для него театром. Его взгляд снова нашел Финна. Мальчик сидел, уставившись в одну точку на столе, его плечи мелко дрожали. Он чувствовал. Он чувствовал, что его рану только что тронули.

В этот момент дверь в «Амфитеатр» с легким скрипом открылась.

Вошли они. Кассандра и Эмили, опоздав на десять минут. Все, включая профессора Ван Дер Вельде, на секунду замолчали. Сестры-близнецы, полярные противоположности, всегда несли с собой ауру тихой сенсации. Эмили быстро, извиняюще улыбнулась профессору и потянула сестру за рукав к свободным местам. Кассандра шла, не обращая ни на кого внимания, ее взгляд был устремлен куда-то внутрь себя.

Их маршрут пролегал как раз мимо Лео.

Когда они поравнялись с ним, случилось то, чего Лео боялся. Кассандра, всегда погруженная в себя, на мгновение оторвала взгляд от пола. Ее темные, почти черные глаза скользнули по нему – холодные, оценивающие – и тут же, будто наткнувшись на магнит, рванулись через весь зал. Прямо в угол. Прямо на Финна.

Лео увидел, как аура Кассандры сжалась, стала еще плотнее, острее. Как будто ее черный шар оброс невидимыми шипами. Эмили, шедшая следом, тоже замерла на полшага. Ее лицо потеряло дежурную улыбку. Ее широко распахнутые, светло-карие глаза округлились. Она не смотрела – она слушала. Слушала тихую, дисгармоничную ноту, которую пела чужая боль на запястье новенького.

Они почувствовали, – с ледяной ясностью понял Лео. Ведьмы. Они чувствуют магию, проклятия, нарушения в ткани мира. А на Финне – целая симфoния разрушения.

Кассандра отвела взгляд первой, как будто обожглась. Она резко толкнула сестру в плечо, заставляя идти дальше. Эмили покорно последовала, но обернулась еще раз. Ее взгляд встретился с Лео. И в ее глазах он прочел не любопытство, а тревогу. И вопрос. Тот же самый, что висел сейчас в его собственной голове.

Что мы будем с этим делать?

Эмили. От нее исходило ощущение разомкнутого контура. Как будто кто-то взял светящуюся нить ее души и начал беспорядочно распутывать клубок. Одни нити сияли теплым, почти материнским светом – это были ее попытки быть доброй, отзывчивой, нормальной. Другие болтались, оборванные и тусклые. Цена магии. Лео знал, что после каждого серьезного ритуала она теряла способность чувствовать на день, а то и на неделю. Сейчас от нее пахло утренним кофе, старой книжной бумагой и… легкой, почти медицинской пустотой. Как запах стерильной палаты.

Кассандра. Она была ее полной противоположностью – не разомкнутым контуром, а черной дырой, которая притягивала к себе весь окружающий мрак и сжимала его в идеальный, непроницаемый шар. Ее аура не излучала, она поглощала. Звуки вокруг нее приглушались, свет будто гнулся. И в самом центре этой темноты, как раскаленный гвоздь, пульсировала боль. Не физическая. Боль утраты. Потери памяти. Лео различал в ней привкус забытого смеха, утраченного запаха дождя на асфальте, стертой мелодии. Она была ходячим архивом собственных потерь.

Финн, почувствовав на себе тяжесть их взглядов, сжался еще сильнее. Он втянул голову в плечи, как черепаха. Он больше не выглядел просто новеньким. Он выглядел как загнанный зверь, который только что понял, что попал не в школу, а в клетку. И в этой клетке уже сидят другие хищники, и они только что учуяли его кровь.

Лекция продолжалась. Профессор Ван Дер Вельде говорил что-то о светотени, о борьбе света и тьмы на полотнах. Лео не слышал ни слова. Его мысли крутились вокруг укуса, вины и двух ведьм, которые теперь знали слишком много.

Когда звонок, наконец, разрезал тишину, Лео не стал сразу вставать. Он наблюдал, как Финн сорвался с места и почти выбежал из зала, на ходу натягивая на себя рюкзак, как панцирь. Лео подождал минуту и последовал за ним.

Он не был охотником. Не сегодня. Сегодня он был… Наблюдателем? Хранителем? Или просто другим монстром, которого неудержимо тянуло к чужим ранам?

Библиотека «Ноктюрна» была его следующим пунктом. Он знал, что новички всегда ищут в ней уединения. И он оказался прав. Финн сидел за самым дальним столом, в глухом углу между стеллажами со старыми атласами по звездной навигации. Он не читал. Он сжимал в руках смятый листок бумаги.

Лео замер в тени между полками, сливаясь с тенями. Его вампирья природа делала его мастером неподвижности. Он видел, как Финн огляделся по сторонам, его движения были резкими, птичьими. Убедившись, что вокруг никого нет, мальчик потянулся к старой бронзовой пепельнице, стоявшей на столе – реликвии времен, когда здесь курили. Он поднес к ней листок.

И в этот момент Лео почувствовал не Финна. Он почувствовал другого.

Холод. Не физический, а тот, что идет из глубины веков, от камня и забытых могил. И запах – сухой пергамент, ладан и что-то металлическое. Старая кровь.

Из тени прямо напротив, между стеллажами с книгами по некромантии, появилась фигура. Высокая, прямая, закутанная в длинный плащ из плотной, темной ткани, не то серой, не то черной. Плащ был старомодного покроя, с высоким стоячим воротником, скрывавшим нижнюю часть лица. На голове – широкая шляпа, отбрасывающая глубокую тень на глаза. Лео не видел их, но знал – они смотрят на Финна.

Это был не учитель. Это был агент.

Финн, увлеченный своим делом, не заметил его. Он чиркнул зажигалкой. Маленькое пламя дрогнуло в его пальцах. Он поднес его к бумаге.

Агент не двинулся. Он просто поднял руку в серой перчатке. Не для того, чтобы остановить. Он приложил длинный, тонкий палец к тому месту, где под тенью шляпы должны были быть губы. Универсальный жест: Тише.

И затем этот же палец медленно, почти театрально, указал. Сначала – на Лео, прятавшегося в тени. Потом – на Финна с горящим письмом. И наконец – плавным движением в сторону двери, туда, где скрылись Кассандра и Эмили.

Послание было кристально ясно.

Я вижу вас всех. Я знаю о вас всех. Молчите.

Агент Конклава Плаща и Кинжала. Охранники статус-кво. Надзиратели. Они были здесь. Они уже здесь.

Фигура растворилась в тени так же бесшумно, как и появилась. Финн, наконец, поджег письмо, бросил его в пепельницу и, тяжело дыша, смотрел, как оно чернеет и светится. Он так и не узнал, что стал свидетелем безмолвной демонстрации силы.

Лео отступил глубже в свой коридор, его спина прижалась к холодным корешкам книг. В горле стоял ком. Не страха. Ярости. Холодной, тихой ярости. Его, чужая боль новенького, страх сестер – все это было просто пешками на доске для этих… этих тюремщиков в плащах.

Он вышел из библиотеки, не оглядываясь. Прошел по длинным, пустым в этот час коридорам, где портреты основателей академии смотрели на него сверху вниз пустыми глазами. Достиг своего общежития, поднялся на третий этаж, в свою одинокую комнату-келью.

Он закрыл дверь. Тишина обрушилась на него, густая и давящая. Он подошел к узкому зеркалу над раковиной. Смотрел на свое отражение – бледное лицо, темные глаза с фиолетовыми подтеками под ними, острые скулы. Лицо мертвеца, играющего в жизнь.

Он прикоснулся пальцами к стеклу, к отражению своих губ.

«Ты почувствовал его боль, – прошептал он своему двойнику, и голос прозвучал хрипло, непривычно. – Ты взял ее в себя. Она теперь твоя. Готов ли ты снова? К ответу? К борьбе? Или ты, как и всегда, просто уйдешь в тень и сделаешь вид, что ничего не видел?»

Отражение молчало. Но в глубине его глаз, которые казались слишком темными даже для вампира, что-то шевельнулось. Не голод. Не жажда. Усталая решимость старого солдата, который ненавидит войну, но уже не знает, как жить без нее.

Он отвернулся от зеркала. Завтра. Завтра нужно будет найти Финна. Поговорить. Предупредить. И, возможно… предложить союз.

Ночь за окном была уже не безвкусным бульоном из чужих эмоций. Она была полна обещаний. Обещаний боли, борьбы и, возможно, если очень повезет, чего-то, напоминающего искупление.

Лео погасил свет и уставился в потолок. Первый шаг был сделан. Он почувствовал чужую боль. Теперь ему предстояло решить, что с ней делать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ШРАМ, КОТОРЫЙ ЗВЕНИТ

Сон не был спасением. Он был ловушкой.

Финн проваливался в него не постепенно, а обрывался, как падая с уступа. Одна секунда – давящая тишина комнаты в общежитии, потолок, испещренный тенями от ветки за окном. Следующая – лес.

Но не тот, знакомый с детства, с соснами и земляникой. Этот лес был чужой. Темный. Дышащий. Воздух густой от запаха хвои, сырой земли и… себя. Своего собственного, дикого, животного страха. Он бежал. Но не на двух ногах. Тело двигалось неправильно, низко к земле, мощными толчками, и с каждым прыжком в мышцах играла лихорадочная, нечеловеческая сила. Это было жутко и пьяняще одновременно.

Он видел сквозь чужие глаза. Картина была острее, цвета – кислотными всплесками на фоне ночи. Он видел свою собственную спину в темной куртке, мелькающую между деревьев. Самого себя. И в этом было что-то настолько чудовищно неправильное, что хотелось выть.

Инстинкт гнал вперед. Инстинкт охотника. Но под ним, тонкой, дрожащей струной, натянутой до предела, вибрировала его собственная, человеческая паника. Два сознания в одной голове: одно – простое, голодное, яростное; другое – запертое в клетке из плоти и кости, безумно стучащее в стенки черепа.

Расстояние сокращалось. Запах страха – своего же собственного! – становился невыносимым, сводящим с ума. В груди рвался рев, который он не мог издать. В мышцах натянулась пружина для прыжка.

И тогда – взгляд через плечо. Мелькнувшее в просвете между стволами бледное, искаженное ужасом лицо. Свое лицо. Глаза, полные слез и немого вопроса: «Почему?»

Прыжок.

Боль. Белая, ослепительная, впивающаяся в запястье стальными клещами. Хруст. Крик, вырывающийся из его же собственного горла.

А потом… тишина. Не физическая, а внутри. Зверь отступил, насытившись. И на его место хлынуло нечто иное. Чужое. Чувство, которое было не его, Финна, но жило теперь в его костях, в самом шраме.

Вина. Всесокрушающая, безнадежная. Как падение в глубокий колодец без дна.

И чужие слова, эхом в его голове, отключающемся сознании:

«Прости… О, боже, прости…»

Финн вскочил на кровати с глухим стоном, который застрял в горле. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться через ребра. Он схватился за левое запястье. Шрам горел. Не как рана, а как кусок льда, впившийся в плоть. Он звенел той самой тихой, пронзительной нотой чужого отчаяния.

Он включил свет. Рука дрожала. Шрам под пальцами был уродливым, багровым в тусклом свете лампы. Письмо. Два дня назад он сжег его в библиотеке, но слова выжили на его сетчатке, выжглись в мозгу.

«Уважаемый Кайл Финнеган,

Настоящим Конклав Плаща и Кинжала уведомляет вас о вашем переводе в Академию «Ноктюрн». Ваше состояние известно и находится под наблюдением. Любые попытки нарушить устав или раскрыть свою природу будут пресечены. Помните: вы здесь не для того, чтобы учиться быть собой. Вы здесь, чтобы научиться им не быть.

Ждите дальнейших инструкций. Лунный цикл не ждет.»

Они знали. Они все знали. И они ничего не объяснили. Только угрожали.

Финн потянулся за стаканом воды на тумбочке и заметил, что стакан треснул. Тонкая паутинка расходилась от основания. Он сжал его слишком сильно. Снова. Вчера это была ручка на лекции. Позавчера – дверная ручка, которую он, выходя, случайно вырвал с куском дерева. Сила, живущая в нем, была тупой, неконтролируемой, как спящий вулкан. Она просыпалась от страха. От гнева. От этой проклятой боли в шраме.

Ему нужно было выбраться. Из этой комнаты, из этих стен, которые давили. Он натянул на себя первое, что нашел – темный худи и тренировочные штаны, – и выскользнул в коридор. В «Ноктюрне» ночью не запрещали перемещаться, но после полуночи действовал комендантский час для младших курсов. Финну было все равно. Пусть лучше его поймают и накажут, чем он сойдет с ума в четырех стенах.

Он вышел во внутренний двор – квадратное пространство, вымощенное старым камнем, с фонтаном в центре. Фонтан не работал. В его чаше лежали черные, скользкие листья. Луна, почти полная, висела низко над остроконечными крышами, отливая холодным серебром. Воздух был чистым, колючим.

Именно там он нашел ее. Сидящей на краю фонтана, завернутую в большой шерстяной плед, с термосом в руках.

Эмили.

Она не выглядела удивленной. Как будто ждала его. Ее лицо в лунном свете казалось вырезанным из фарфора – красивым, но хрупким, почти неживым. От нее не исходило тепла. Ни физического, ни эмоционального. Была только тихая, вежливая пустота.

«Не спится?» – спросила она голосом без интонации. Не сочувствующим, не любопытным. Констатирующим.

Финн кивнул, не в силах вымолвить слово. Он боялся, что голос выдаст дрожь.

«Садись, – она махнула рукой на место рядом. – Чай из мелиссы и шалфея. Успокаивает нервы. Те, что еще можно успокоить.»

Он осторожно опустился на холодный камень, сохраняя дистанцию. Эмили налила ему в крышку термоса темную, ароматную жидкость. Он взял ее, и их пальцы ненадолго соприкоснулись. Ее кожа была прохладной. И в этом мимолетном касании Финн не почувствовал ничего. Ни смущения, ни любопытства, ни даже простого человеческого присутствия. Как будто касалась его вещь, а не человек.

Он сделал глоток. Чай был горьковатым, с травяным послевкусием. Но странное дело – комок в горле немного ослаб. Дрожь в руках утихла.

«Спасибо,» – хрипло произнес он первое слово за несколько часов.

«Не за что. Я и так не спала,» – ответила Эмили, уставившись на отражение луны в черной воде фонтана. «Иногда после… работы… трудно заснуть. Чувства не возвращаются сразу. Все кажется плоским. Как черно-белое кино.»

Он посмотрел на нее. На ее идеально гладкое лицо, на котором не играла ни одна эмоция. Он вспомнил ее на лекции – улыбающуюся, кивающую, живую. Это был фасад. А под ним – вот это. Пустота.

«Почему ты…?» – он не знал, как закончить.

«Почему я это делаю?» – она закончила за него, не отводя взгляда от воды. «Потому что должна. Потому что кто-то должен. Потому что моя сестра платит за это большую цену, чем я. И я не могу позволить ей платить в одиночку.»

Они сидели в тишине. Финн снова потянулся к запястью, к шраму, будто проверяя, на месте ли он.

«Не трогай его,» – вдруг сказала Эмили, все еще не глядя на него. «Ты только усилишь связь.»

Он замер. «Какую связь?»

Наконец, она повернула к нему голову. Ее светлые глаза в лунном свете казались почти серебряными. В них не было пустоты. В них была усталая, древняя мудрость, которая не должна была жить в лице девушки его возраста.

«Тот, кто это сделал, – она кивнула на его руку, – был не просто зверем. В момент укуса он… осознавал. Хотя бы на секунду. Он оставил в тебе не только проклятие. Он оставил отпечаток. Своей боли. Своего раскаяния. Твой шрам – это не только твоя рана. Это и его письмо. Письмо с извинениями, которое он не мог произнести.»

Слова повисли в морозном воздухе. Финн почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это объясняло сны. Это объясняло чужую вину, которая стала его кошмаром.

«Кто он?» – прошептал Финн.

«Не знаю. Но он сильный. И он страдает. И, возможно… он тоже где-то здесь. Поблизости.» Эмили сделала еще глоток чая. «Конклав, должно быть, знает. Они всегда знают. Они не помогают. Они изолируют. Контролируют. Стирают проблему, если она не решается.»

«Они прислали мне письмо,» – выдавил из себя Финн. «Угрожали.»

«Конечно,» – в голосе Эмили прозвучала первая, слабая искра чего-то – может, горечи. «Ты для них – непредсказуемая переменная. Новый оборотень, да еще и с такой… связью. Ты либо станешь идеальным, послушным солдатом, либо будешь ликвидирован. Такова их философия.»

«Что мне делать?» – вопрос вырвался сам, отчаянный, детский.

Эмили долго смотрела на него. Казалось, она что-то взвешивает. Про себя. Потом ее взгляд скользнул куда-то за его спину, в тень арки, ведущей в здание. Финн обернулся. Никого.

«Не знаю,» – наконец сказала она тихо. «Но ты не один. Твоя боль… ее видно. Ее чувствуют. Не только я. И тот высокий, мрачный вампир с лекции. И моя сестра, хотя она сделает вид, что ей все равно. Ты привлек внимание. И в этом мире внимание – либо смертный приговор, либо… единственный шанс.»

Она встала, сняла с плеч плед и неожиданно накинула его ему на плечи. Действие было механическим, без тепла.

«Полнолуние через три дня,» – сказала она, собрав термос. «Конклав придет за тобой раньше. Они отвезут тебя в «лазарет». Это бетонная коробка в подвале нового крыла. Там нет окон. Только камеры и решетки из серебра и черного дерева. Я видела, как туда входят. Никто не видел, как выходят тем же человеком.»

Она повернулась, чтобы уйти, затем остановилась.

«Если захочешь не исчезнуть… найди нас. Сегодня. После занятий. В старой оранжереи, за южной стеной. Там почти никто не ходит.»