Рыжая проблема для тайной службы

И в-третьих, всякий раз, когда человек собирается уехать из дома, внезапно выясняется, что у него есть слишком много причин остаться.

У меня их набралось особенно много.

Утро после письма началось с дождя. Серого, мелкого, липкого — такого, который не льёт по-настоящему, а просто висит в воздухе, заставляя мир пахнуть мокрой землёй, дымом и обидой.

Я стояла посреди своей комнаты, смотрела на раскрытую сумку на кровати и пыталась решить, что важнее: запас чистых рубах или котёл для варки настоек.

Котёл занимал половину сумки.

Рубахи — вторую половину.

Пряник занимал котёл.

— Слезь, — сказала я.

Кот не пошевелился.

— Пряник.

Он медленно открыл один глаз.

— Я серьёзно.

Пряник зевнул, вытянул передние лапы и устроился ещё удобнее. Котёл тихо скрипнул, будто тоже начал сомневаться в своём будущем.

— Это не кровать.

Пряник закрыл глаз.

— И не трон.

Кот издал короткое, недовольное “мрр”.

— Да, понимаю. Мир жесток к талантам.

Я поставила руки в боки. В ответ он перевернулся на спину, выставил рыжий живот и притворился мёртвым.

Проклясть его, конечно, было можно.

Но это было бы бессмысленно. Пряник и без магии умел превращать любое утро в испытание характера.

— Агата! — донёсся снизу голос бабки. — Если ты опять разговариваешь с котом, то спускайся. Если с мебелью — тоже спускайся, но я начну волноваться.

— Я занята!

— Ты три часа выбираешь, сколько банок с полынью взять в столицу!

— Полынь — основа цивилизации!

— Тогда столица как-нибудь переживёт без неё!

Я вытащила из-под кровати второй мешок и принялась складывать туда то, без чего, по моему мнению, нельзя было прожить даже пару недель вдали от дома.

Сушёный зверобой — от ран и дурного настроения. Пакетик с толчёной корой ивы — от жара. Два пузырька с настойкой от похмелья — потому что Эвергейт, наверное, был столицей, но мужчины там наверняка пили не умнее наших. Баночка мази от ожогов. Иглы. Соль. Мел. Кусочек янтаря. Лавровые листья. Три разных вида оберегов. Нож с рукоятью из рябины.

И мешочек с сушёными мухоморами.

Я долго смотрела на него.

В столице я не собиралась никого травить.

Наверное.

Но Аделаида всегда говорила, что хороший человек берёт в дорогу хлеб, нож и возможность передумать насчёт хорошести.

Мухоморы отправились в сумку.

Снаружи хрипло каркнула ворона. Пряник, который до этого был мёртвым, немедленно воскрес, спрыгнул с котла и уставился в окно.

— Даже не мечтай, — сказала я. — Ты едешь со мной.

Он медленно повернул ко мне голову.

В его золотых глазах читалось всё: предательство, возмущение и намерение отомстить мне самым страшным образом — испортить дорогу, багаж и настроение одновременно.

— Не смотри так. Ты сам слышал бабушку.

Пряник посмотрел в сторону двери.

— Нет, к ней жаловаться не надо. Она как раз поддержит меня.

Кот обиженно сел и начал вылизывать хвост.

Я вздохнула и оглядела комнату.

Здесь было мало красивого в столичном понимании: потемневшие балки под потолком, неровные стены, печь с трещиной у основания, стол у окна, заставленный сушёными травами и ступками. На полках — банки с кореньями, листьями и порошками, подписанные моим почерком. Одни аккуратно. Другие — так, словно я писала названия во время землетрясения.

На подоконнике стоял горшок с сон-травой. У окна висел ловец дурных снов, сплетённый мной ещё в четырнадцать лет. Он получился кривым, но работал исправно: ловил кошмары и почему-то мух.

Я провела ладонью по спинке стула.

Глупо, наверное, так прощаться с домом, когда уезжаешь на несколько дней или недель. Я не собиралась навсегда. Не собиралась бросать Тихие Ключи, бабку, лавку, сад с полынью и старую яблоню, в ветках которой каждую осень застревали чужие воздушные змеи.

Но письма из столицы редко заканчивались тем, что ведьма приезжала, вежливо объясняла всем, что они идиоты, и возвращалась к своим делам.

Хотя именно такой план я и собиралась осуществить.

— Агата! — снова крикнула Аделаида.

— Иду!

Я подняла сумку. Она не сдвинулась.

Вернее, сдвинулась на палец, после чего мой позвоночник высказал мнение, что я совершенно не ценю годы, которые он мне служил.

— Зря смеёшься, — сказала я Прянику, хотя он не смеялся. — Там вещи первой необходимости.

Кот посмотрел на сумку.

— Нет, ты не можешь остаться вместо вещей.

Он моргнул.

— И котёл тоже едет.

Пряник глухо рыкнул. Это был почти человеческий звук. Будь у него руки, он бы написал жалобу в коронную службу.

Снизу пахло кашей, жареными яблоками и шалфеем. Бабка уже накрыла стол, хотя обычно считала завтрак слабостью характера и соглашалась на него лишь потому, что “голодная ведьма становится слишком доброй, а это подозрительно”.

Она сидела во главе стола, перебирала сушёные листья мяты и делала вид, что просто занята. Но я заметила: чашка с чаем перед ней давно остыла.

— Наконец-то, — сказала она, не поднимая глаз. — Я уж думала, ты решила взять с собой весь дом.

— Дом не влез в сумку.

— А если бы влез?

— Я бы подумала.

Аделаида хмыкнула и пододвинула ко мне миску.

— Ешь.

— Не хочу.

— Тем более ешь.

Я села напротив. Пряник устроился рядом на лавке, положил лапы на край стола и посмотрел на кашу с искренним отвращением. Он был убеждён, что любые крупы существуют исключительно для того, чтобы портить жизнь котам.

— Ему не давай, — предупредила бабка.

— Я знаю.

— В прошлый раз ты дала.

— В прошлый раз он смотрел так, будто я лишаю его наследства.

— Он и есть твоё наследство. В виде наказания.

Пряник обиженно чихнул.

Я взяла ложку, заставила себя проглотить немного каши. На вкус она была нормальной. Даже хорошей. В этом и была проблема: всё вокруг вдруг стало невыносимо домашним.

За окном дождь стучал по крыше. Вдалеке блеяла коза. В доме потрескивали поленья. Бабка ворчала на Пряника, а он делал вид, что не понимает языка людей.

Мне хотелось отменить столицу так же просто, как отменяют поход на рынок: сказать, что дождь, работа, голова болит, и вообще пусть сами разбираются со своими неустановленными ведьмами.

Но письмо лежало у края стола. Даже сложенное вчетверо, оно умудрялось занимать больше места, чем весь завтрак.

— Курьер ждёт? — спросила я.

— Нет. Он уехал вчера. Сказал, что ты должна добираться сама.

— Как любезно.

— Он ещё сказал, что на западном тракте есть почтовый обоз до Эвергейта. Выходит к полудню.

— Значит, у меня есть время передумать.

— Нет, — спокойно сказала бабка. — У тебя есть время собрать волосы, надеть плащ и перестать надеяться, что приказ исчезнет, если на него достаточно долго смотреть.

— А если я его сожгу?

— Тогда придёт второй. Уже с людьми, которым понравится ломать тебе дверь.

Я поморщилась.

— Ты всегда умеешь поддержать.

— Я не поддерживаю. Я подготавливаю.

Она поднялась, подошла к буфету и достала оттуда небольшой деревянный ящик. Я знала этот ящик с детства. Он стоял на самой верхней полке, куда мне запрещали лазить, а значит, конечно, я лазила.

Внутри бабка хранила вещи, о которых никогда не рассказывала: пожелтевшие письма, чёрные свечи, кусок ткани с вышитыми знаками, костяной гребень, который нельзя было трогать, и одну маленькую серебряную коробочку.

Сейчас она поставила ящик на стол и открыла крышку.

— Вот, — сказала она.

Внутри лежал амулет.

Небольшой круглый медальон из тёмного металла, почти чёрного, с тонкой серебряной оправой. На лицевой стороне был вырезан знак — ветка с тремя шипами, обвивающая полумесяц. С обратной — незнакомые мне руны.

Я протянула руку, но не коснулась.

— Что это?

— Амулет.

— Спасибо, бабушка. Я догадалась.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Что он делает?

Аделаида смотрела на медальон так, словно видела в нём не кусок металла, а давно закрытую дверь.

— Однажды может спасти тебе жизнь.

— Очень обнадёживает.

— Не перебивай. Его нельзя показывать никому. Не отдавать. Не снимать без крайней нужды.

— А какая нужда крайняя?

— Когда поймёшь — тогда и будет.

Я подняла брови.

— Это твой знаменитый мудрый совет?

— Это мой знаменитый совет для внучки, которая умеет сунуть нос туда, где его могут откусить.

— Я не виновата, что мир интересный.

— Мир не интересный. Мир голодный. И особенно любит молодых ведьм, которые думают, будто сарказм — это защита.

Я хотела ответить привычной колкостью, но слова почему-то не пришли.

Бабка редко говорила мягко. Ещё реже — серьёзно.

Я взяла амулет.

Он оказался тёплым.

Теплее, чем должен быть металл, который лежал в закрытом ящике. По ладони пробежала лёгкая дрожь, а руны на обратной стороне едва заметно вспыхнули зелёным.

Пряник поднял голову и тихо фыркнул.

— Он магический?

— Нет, я просто люблю таскать по дому тяжёлые безделушки, — буркнула бабка. — Конечно, магический.

— Какой магией?

— Ведьминской.

— Это я тоже вижу.

— Тогда носи и не задавай глупых вопросов.

Я перевернула медальон. На боку нашлась маленькая защёлка. Я нажала на неё — внутри оказалось крошечное углубление, куда можно было положить щепотку травы, каплю крови или что-нибудь ещё, если очень хотелось испортить себе день.

— Он старый, — сказала я.

— Старше, чем выглядит.

— Это не ответ.

— Многое из полезного не обязано быть ответом.

Я посмотрела на бабку. Она уже закрывала ящик, ясно давая понять: разговор окончен.

Я знала этот взгляд. Давить бесполезно. Если Аделаида решила хранить тайну, проще было разговорить корень мандрагоры.

— Ладно, — сказала я и надела амулет.

Цепочка легла на шею тяжело, но не неприятно. Медальон скользнул под ворот рубахи и коснулся кожи. На секунду мне показалось, что он дрогнул, словно живой.

Или это дрогнула я.

— Теперь слушай, — сказала бабка, возвращаясь на своё место. — В столице не колдуй по привычке. Не спорь с каждым вторым магом. Не пей вино, которое тебе наливают незнакомцы. Не верь любезным мужчинам. Особенно красивым.

— Почему именно красивым?

— Потому что у некрасивых хотя бы есть совесть.

— Бабушка.

— Я серьёзно. И не говори всем подряд, откуда ты. Там любят спрашивать. А ещё больше любят использовать ответы.

Я отломила кусочек хлеба.

— Ты была в Эвергейте?

Вопрос вырвался сам.

Аделаида на миг застыла. Всего на миг — но я заметила.

— Была, — сказала она.

— И?

— И это город, который строили люди, считающие, что камень важнее земли. Не задерживайся там дольше нужного.

— Почему ты никогда не рассказывала?

— Потому что у тебя было достаточно дел здесь.

— А теперь?

Бабка посмотрела на письмо.

— А теперь, кажется, дела сами пришли за тобой.

В комнате стало тихо.

Даже Пряник перестал облизывать лапу.

Я допила чай. Он успел остыть, но всё равно обжёг горло.

— Хорошо, — сказала я. — Поеду. Посмотрю, что им надо. Докажу, что к их неустановленной ведьме я отношения не имею. Вернусь до первых морозов.

— Первые морозы через месяц.

— Вот видишь. Отличный срок.

— Агата.

— Что?

— Не обещай того, чего не можешь контролировать.

Я отвела взгляд.

Ведьмы не любят признавать, что не контролируют многое. Люди, погоду, чувства, чужую злость, королевские службы. Иногда даже собственную жизнь.

Но в письме было слишком много неизвестного. И оттого оно пахло не просто проблемами.

Бедой.

К полудню дождь почти закончился. Остались мокрые крыши, тяжёлые капли на ветках и грязь, которая решила, что теперь имеет право жить на каждом сапоге.

Я надела тёмное дорожное платье, плотные чулки, высокие ботинки и шерстяной плащ с капюшоном. Волосы заплела в косу и перевязала лентой. Сумка висела через плечо, второй мешок я взяла в руку, а котёл — после пятиминутной битвы с собственной совестью — оставила дома.

Это было разумно.

Это было больно.

Это было правильно.

Пряник сидел в дорожной корзине. То есть я посадила его в корзину. Через полминуты он выбрался. Я посадила снова. Он вылез опять, посмотрел на меня с презрением и устроился на моём плече.

— Нет, — сказала я.

Кот не пошевелился.

— Ты весишь как мокрый мешок с картошкой.

Пряник ткнулся носом мне в шею.

— Это не аргумент.

Он замурлыкал.

Я сдалась.

Так происходило всегда.

На улице у калитки уже ждали люди. Не весь посёлок — хотя, судя по количеству лиц, половина Тихих Ключей определённо решила, что мой отъезд важнее их собственных дел.

Прохор стоял, прислонившись к забору, в чистой рубахе и без следов вчерашней трагедии.

Марфа держала корзинку с пирогами.

Вера — тоже, но смотрела исключительно на Пряника, который при виде выпечки оживился так, будто до этого всю неделю голодал в лесу.

Лёнка переминался с ноги на ногу, а рядом с ним стояла Милана. Они оба краснели и старательно не смотрели друг на друга. В моей груди шевельнулась тихая гордость.

Похоже, настойка храбрости сработала.

Или Лёнка просто понял, что пасечник с топором — не самая страшная вещь в мире.

Самым страшным обычно была неопределённость.

— Это что, проводы? — спросила я.

— А ты надеялась уйти незаметно? — фыркнула Марфа. — После того как коронный курьер к вам приехал? Да вся деревня уже знает.

— Конечно знает.

— Мы даже спорили, зачем тебя вызывают.

Я медленно повернула голову.

— И?

Прохор кашлянул в кулак.

— Я говорил — лечить королеву от мигрени.

— А я — что тебя хотят выдать замуж за столичного мага, — сообщила Марфа.

— Очень смешно.

— Я поставила две медяшки, — добавила она. — Не подведи.

— А я сказал, что ты отравила какого-то важного человека, — признался кузнец.

— Спасибо, Прохор. Твоя вера в меня согревает.

— Так я же не со зла. Просто ты умеешь.

— Умею, — согласилась я. — Но пока не делаю. Береги эту тонкую грань.

Вера сунула мне корзинку.

— В дорогу. Пироги с мясом.

Я посмотрела на Пряника.

— Он слышал.

— Я завернула их так, что не доберётся.

Пряник издал тихий, оскорблённый звук.

— Не сомневайся в нём, — сказала я. — Он откроет свёрток, если понадобится, взглядом.

Прохор неловко протянул мне маленький железный талисман — грубо вырезанный лист рябины.

— Сам сделал, — пробормотал он. — Не магический, конечно. Но… на удачу.

Я взяла талисман. Металл был тёплым от его ладони.

— Спасибо.

Кузнец пожал плечами.

— Ты там не давай им себя обижать.

— Не дам.

— И если кто будет сильно умничать, скажи. Я приеду.

Я оглядела его широкие плечи, огромные руки и слегка виноватое лицо.

— Ты до столицы неделю будешь ехать.

— Ну так я не быстро. Зато с молотом.

Я улыбнулась.

— Это, пожалуй, самое трогательное, что ты когда-либо говорил.

— Никому не рассказывай. Репутацию испортишь.

Лёнка подошёл следом. Милана держалась чуть позади, но уже не пряталась за его плечом.

— Я… — начал он и снова запнулся. — Спасибо.

— За настойку?

— Нет. За то, что сказала правду.

— Правда — дешевле приворота. Поэтому я её и продаю редко.

Он смущённо улыбнулся. Милана бросила на него быстрый взгляд, от которого Лёнка чуть не выронил собственную шапку.

Я решила не мешать.

— Береги себя, Агата, — сказала Марфа уже тише. — Столица — это не наши Ключи.

— В этом и проблема.

— Там люди другие.

— Люди везде одинаковые, — отозвалась Аделаида из-за моей спины. — Просто в больших городах у них больше одежды и меньше стыда.

Марфа одобрительно кивнула.

Бабка вышла к калитке. Она не плакала — Аделаида скорее согласилась бы добровольно выпить собственное слабительное, чем разрыдаться при свидетелях. Но её пальцы сжимали край накидки так сильно, что побелели костяшки.

Я вдруг почувствовала себя маленькой. Как будто мне снова семь, я ободрала коленку и стою перед ней, ожидая, что меня отругают за глупость, а потом всё равно посадят у печки и дадут тёплого молока с мёдом.

— Ну? — сказала она. — Что застыла? Обоз ждать не будет.

— Я вернусь.

— Конечно вернёшься, — буркнула бабка. — Кто ещё будет травить мне чай неправильно подобранными травами?

— Я не травлю тебе чай.

— Ты кладёшь туда мяту.

— Потому что она полезная.

— Потому что ты издеваешься.

Я обняла её.

Она замерла, словно не ожидала. Потом крепко — слишком крепко для своих сухих рук — обняла меня в ответ.

— Не геройствуй, — прошептала она мне в волосы. — Герои обычно плохо заканчивают.

— А я не герой.

— Вот и хорошо. Будь ведьмой. Ведьмы выживают.

Я кивнула, хотя в горле стоял ком, неприятный и упрямый.

Когда я отстранилась, бабка поправила ворот моего плаща и коснулась пальцами того места, где под тканью лежал амулет.

— Если станет совсем плохо — открой его.

— А как я пойму?

— Поймёшь.

— Очень информативно.

— Иди уже.

Она подтолкнула меня к дороге так решительно, что я едва не наступила Прянику на хвост.

Кот возмущённо заорал.

— Прости.

Он посмотрел на меня так, будто не простит никогда.

Мы вышли из Тихих Ключей, когда колокольня пробила полдень.

Дорога к почтовому тракту начиналась за старой мельницей, шла вдоль лугов, мимо кривой берёзовой рощи и уходила в низины, где между холмами лежал туман. В грязи вязли ботинки, на траве дрожали капли дождя, а с веток то и дело срывалась вода.

Пряник первые десять минут ехал у меня на плече. Потом решил, что это недостаточно удобно, и перебрался в корзину. Потом понял, что корзина тоже не соответствует его представлениям о достойной жизни, и полез в сумку.

Я позволила.

Пусть ищет. Там лежали сушёные мухоморы. В конце концов, у каждого должны быть последствия за собственное любопытство.

На повороте у старого дуба меня догнала телега.

Почтовый обоз оказался куда скромнее, чем я ожидала: две крытые повозки, запряжённые крепкими серыми лошадьми, и одна открытая телега для тех, кто не мог заплатить за место под крышей. На боках повозок были выжжены коронные знаки — золотая корона над перекрещёнными ключами.

И снова ключи.

Я не стала придавать этому значения. Корона вообще любила ключи, замки, печати и прочие предметы, которыми удобно объяснять людям, что без разрешения им лучше никуда не лезть.

Возле первой повозки стоял возница — худой мужчина в промокшей шляпе. Он посмотрел на меня, на сумки, на Пряника, который высунул голову из-за моего локтя, и устало спросил:

— В Эвергейт?

— Если это именно тот обоз, который едет в Эвергейт, — ответила я.

— Он самый.

— Тогда да.

— Место под крышей — пять серебряных. На открытой телеге — две.

— За пять серебряных вы обещаете, что крыша не протекает?

Он помолчал.

— Почти не протекает.

— За четыре.

— Пять.

— Четыре и мазь от ревматизма.

Возница посмотрел на мои руки.

— Ведьма?

— Травница.

— А разница?

— Травница берёт деньги заранее. Ведьма — после того, как ты откажешься платить.

Он усмехнулся.

— Четыре и мазь.

— Договорились.

Я забралась в первую повозку. Внутри пахло мокрой шерстью, старым деревом и людьми, которых жизнь уже успела разочаровать до встречи со мной.

Кроме меня, там ехали седой торговец тканями с двумя сундуками, молодая женщина с ребёнком на руках и мужчина в тёмном плаще, сидевший у дальней стенки. Лицо его скрывал капюшон, а руки — перчатки.

Это само по себе не было преступлением.

Но обычно люди, которым нечего скрывать, не сидят в полутёмной повозке так неподвижно, будто уже репетируют собственные похороны.

Я заняла место ближе к выходу. Пряник устроился рядом, не сводя глаз с корзинки Веры. Я накрыла корзинку плащом.

— Даже не начинай.

Кот демонстративно отвернулся.

Повозка тронулась.

Тихие Ключи медленно остались за спиной: дым из труб, крыши, знакомая колокольня, луг за рекой. На последнем повороте я увидела бабку у калитки. Она стояла прямо, маленькая на фоне дома, и смотрела вслед.

Я подняла руку.

Она подняла свою.

Потом дорога свернула, и деревня исчезла.

Я сказала себе, что это ненадолго.

Сказала уверенно.

Почти поверила.

Первые часы пути прошли в тряске, попытках не удариться головой о стенку и вражде с собственным желудком. Торговец тканями храпел с редкими перерывами на жалобы о дорогах. Ребёнок то спал, то просыпался, то смотрел на Пряника с благоговением, как на ожившую сказку.

Пряник терпел первые пятнадцать минут.

Потом ребёнок протянул к нему руку.

Кот зашипел.

Мальчик заревел.

Его мать посмотрела на меня с укором.

— Он не любит детей, — объяснила я.

— Он же кот.

— Именно.

— Но он фамильяр?

Я насторожилась.

Женщина тут же опустила взгляд.

— Простите. Я не хотела…

— Ничего, — сказала я, чуть мягче. — Да. Фамильяр.

Ребёнок вытер нос рукавом и снова посмотрел на Пряника.

— Он умеет говорить?

— Умеет. Но говорит только по делу.

Пряник открыл глаза и недовольно мяукнул.

— Вот видите? — сказала я. — Обычно требует рыбу.

Мальчик хихикнул.

До самого заката дождь окончательно прекратился. Небо прояснилось у горизонта, и между тучами прорезалась полоска жёлтого света. Лужи на дороге заблестели, как осколки стекла.

Мы остановились на постоялом дворе “Седой олень” — невысоком, кривом здании с вывеской, на которой олень действительно выглядел седым и, судя по глазам, давно потерял волю к жизни.

Возница объявил ночлег.

Торговец тканями первым вывалился наружу, потирая поясницу и ругая всё — от колёс до собственной жены, оставшейся в трёх городах отсюда. Женщина с ребёнком ушла к кухне. Мужчина в тёмном плаще выскользнул из повозки так тихо, что я заметила его лишь по колебанию воздуха у двери.

Пряник выгнул спину.

Я погладила его между ушами.

— Не нравится?

Кот тихо заурчал. Недовольно — низко, настороженно.

Мне тоже не нравилось.

Не постоялый двор. Постоялые дворы обычно пахли одинаково: супом, лошадьми, дымом и тайнами, которые люди слишком громко обсуждали после третьей кружки.

Не мужчина в плаще. Подозревать всех подряд было утомительно, а я и без того ехала по вызову коронной службы.

Нет.

Мне не нравилось другое.

Ещё на дороге, за последней рощей, я несколько раз чувствовала взгляд.

Не человеческий — человеческий взгляд ложится на кожу тяжело, почти ощутимо. Этот был иначе: короткое покалывание между лопаток, сухой холодок у основания шеи, чужая магия, едва заметная, как след дыма после костра.

Я пыталась убедить себя, что это остатки тревоги после письма.

Что мне мерещится.

Что дорога просто заставляет ведьму становиться мнительной.

Но, когда я вышла во двор, чтобы набрать воды для Пряника, увидела на грязи у коновязи следы.

Обычные сапожные следы.

И ещё одни.

Узкие, глубокие, с ровным рисунком на подошве. Они шли от леса к дороге, останавливались у того места, где прошёл обоз, а потом снова уходили в сторону деревьев.

Кто-то не ехал вместе с нами.

Кто-то шёл за нами.

Я присела, коснулась отпечатка пальцами и закрыла глаза.

Земля была влажной, прохладной, полной простых, понятных следов: лошади, телеги, сапоги возницы, собачьи лапы, дождевые черви, корни травы.

И под всем этим — тонкая металлическая горечь магии.

Свежая.

Пряник за моей спиной зашипел.

Я резко открыла глаза.

У лесной кромки, между мокрыми стволами, на секунду мелькнула тёмная фигура.

А затем исчезла.

Будто её там никогда не было.

Только амулет под воротом стал горячим.