- -
- 100%
- +
Я открыла один глаз. Потолок смотрел на меня с деревянным равнодушием. Лунная герань на подоконнике выглядела бодрее меня, что я сочла личным оскорблением со стороны флоры.
— Скажи ей, что я умерла от семейных традиций, — пробормотала я в подушку.
— Она сказала, что мертвых тоже можно подшить по фигуре, — невозмутимо ответила мама из-за двери.
Вот это и было страшно. В Зеленых Сумерках смерть не освобождала от обряда, если платье уже готово.
Через пять минут я стояла посреди комнаты в нижней сорочке, с видом мученицы моды, а вокруг меня порхала госпожа Лорина — местная портниха, женщина крошечного роста, с огромными фиолетовыми крыльями и таким количеством булавок на запястье, что ею можно было оборонять поселение от набега разбойников. В детстве я боялась ее больше, чем лесных духов, потому что духи хотя бы могли просто напугать, а госпожа Лорина всегда говорила: «Повернись, милая», и после этого начиналась настоящая боль.
— Вытяни плечи, — велела она, дернув ткань у меня на спине.
— Я их вытянула еще на дороге, когда пыталась удержать чемодан и достоинство одновременно.
— Достоинство плохо сидит в талии, — отрезала портниха. — А вот платье должно сидеть хорошо.
Платье для предвечернего обряда уже было готово. То есть, по меркам обычного человека — готово. По меркам фейри — ему не хватало примерно сорока лент, трех слоев блестящей пыльцы, двух десятков крошечных подвесок и чего-то, что госпожа Лорина называла «световым дыханием ткани», а я — «еще один способ сделать из девушки праздничный куст».
Платье светло-зеленое, мягкое, с серебристой вышивкой по подолу и рукавам. Ничего ужасного, если бы его просто оставили в покое, но портниха явно считала покой врагом красоты. Она добавляла ленты на плечи, тонкие сияющие нити вдоль лифа, крохотные бусины вокруг выреза и блестки, которые, по ее словам, «подчеркивали природный свет рода Морганов». Мой природный свет рода Морганов на тот момент хотел только лечь обратно на кровать и не двигаться до следующего века.
— Не сутулься, — сказала госпожа Лорина, прикалывая очередную ленту.
— Я не сутулюсь, — зевнула я. — Я скорблю.
— Скорбеть будешь после обряда. Сейчас стой красиво.
Полностью отдавшись во власть женщины с иглами, я решила, что раз уж телом распоряжается портниха, то душу можно спасти хотя бы перепиской. Слава светлым колодцам и не совсем умершей цивилизации, артефон здесь ловил. В Зеленых Сумерках связь была с переменным успехом, но сегодня, видимо, в честь свадьбы брата, местная вышка решила не позорить провинцию окончательно. Да, сигнал иногда дрожал, но сообщения отправлялись. Почти курорт, если на курортах носят воду из кувшина и считают глайдероны моральной угрозой козам.
Я достала артефон, устроила его на ладони и написала Ниатте.
Ниатта Тенебрис была моей подругой по Ловенхольмской академии, ходячей катастрофой в шелковых лентах и девушкой, которая поступила в академию магии с целью настолько честной, что почти казалась благородной: найти себе мужа. Учиться она изначально не собиралась вообще. То есть формально у нее были тетради, перья, расписание и даже выражение лица «я внимательно слушаю», но внутри прекрасной оболочки жила мысль: «А есть ли у преподавателя сын?». Ниатта могла провалить зачет по основам природы, но при этом составить список потенциальных женихов по степени опасности, богатства и выразительности скул. Она умела кокетничать так, что даже условно-хищная флора начинала сомневаться в своих намерениях, а ее уверенность в себе можно было разливать по флаконам и продавать первокурсницам перед балом.
Впрочем, в итоге эта же Ниатта каким-то невероятным образом (и вероятным ухажером) не только не вылетела из академии, но и умудрилась влюбить в себя магистра Мервана — самого хмурого друида в радиусе трех лесов, мужчину с лицом древнего каменного алтаря и эмоциональной выразительностью хорошо воспитанной ели. После первого семестра, в течение которого она пыталась его завоевать с упорством боевой лианы, они уже полгода встречались, а на каникулы Ниатта уговорила родителей отпустить ее сначала на полмесяца в поместье магистра Мервана, а потом уже домой, в Норвалль.
Я: «Я добралась и даже жива! Дорога пыталась убить, но я отбилась плечом о сундук. Спала ровно час, теперь меня обшивают лентами для предвечернего обряда. Я до сих пор не поняла, зачем он нужен…»
Сообщение ушло не сразу. Артефон задумался, мигнул зеленым огоньком, потом все-таки выдал тихий звон. Почти цивилизация. Я чуть не прослезилась.
Ответ пришел через полминуты.
Ниатта: «О, ты дома! Держись! Семейные обряды существуют, чтобы женщины могли страдать красиво, а мужчины делали вид, что понимают символизм.
Ленты терпи. Их всегда можно использовать как оружие или повод для драматичного жеста»
Я: «Меня сейчас используют как основу для свадебной гирлянды. На мне уже столько блестяшек, что если вечером погаснет свет, я смогу заменить три фонаря.»
Ниатта: «Главное, стой под правильным углом ( ω ) »
Я фыркнула, и госпожа Лорина немедленно ткнула меня пальцем в бок.
— Не дергайся.
— Я не дергаюсь, я поддерживаю эмоциональную связь с внешним миром.
— Поддерживай неподвижно.
Портнихи — отдельный вид магических существ. Они не летают, они нависают; не колдуют, а прикалывают; не угрожают, а говорят: «Еще чуть-чуть потерпи», после чего ты понимаешь, что войны, вероятно, начинаются именно с этой фразы.
Я снова уставилась в артефон.
Я: «Как ты? Как поместье Мервана? Ты уже проверила, сколько у него сервизов, где сад, как стоит мебель и можно ли там жить в качестве будущей хозяйки?»
Ответ пришел не сообщением, а целой очередью. Артефон зазвенел так часто, что госпожа Лорина посмотрела на него с подозрением, будто он мешал творческому процессу.
Ниатта: «ФАРЕЛИЯ!
Это не дом. Это испытание моей выдержки.
У него РЕАЛЬНО органический особняк у леса ( ´ `) ～
Я уже нашла три места, где нужны новые занавески. В старых нет души. И еще гостиная слишком серьезная. Там явно не хватает мягких кресел, светлого ковра и моего портрета (^_~)»
Я: «Ты у него всего сколько дней?»
Ниатта: «Третий»
Я: «И уже мысленно делаешь ремонт?»
Ниатта: «Не мысленно. Я составила список (=^ ･ｪ･ ^=)»
Я: «Он знает?»
Ниатта: «Пока нет. Я берегу его нервную систему ( ￣ ￣ )
Он утром поливал какой-то редкий куст и выглядел так, будто обсуждает с ним государственные тайны. Я решила, что сначала занавески, потом разговор о перепланировке эмоционального пространства»
Я зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться слишком громко, потому что госпожа Лорина в этот момент пришивала мне очередную серебряную ленту к рукаву. Если бы я дернулась, меня могли бы пришить к собственной судьбе.
Я: «Мерван все еще говорит как учебник?»
Ниатта: «Ага. Сегодня сказал: "Не трогай лозу у западной стены, она реагирует на импульсивность. Я спросила, реагирует ли она на помолвочные намеки. Он просто посмотрел, но я почти услышала, как его внутренний орден пишет рапорт ﾍ ( ･ _|»
Я: «Ты неисправима»
Ниатта: «Я улучшаема. Это другое.
Но мне тут ужасно нравится! Даже слишком ( ° °) ･ *:. ｡ . . ｡ .:*
У него тихо, красиво, все пахнет травами, деревом и его невозможным спокойствием. Я думала, заскучаю, а оказалось, что можно весь день смотреть, как мужчина пересаживает антарийскую лозу, и считать это культурной программой»
Я: «Звучит опасно»
Ниатта: «Звучит как любовь, моя хорошая (^_<)
Опасно было, когда я решила помочь и перепутала удобрение с укрепляющим порошком для волос. Один куст теперь блестит. Энтан сказал, что это непредусмотренная декоративная мутация. Я считаю, он просто завидует»
Я: «Он тебя выгнал из сада?»
Ниатта: «Нет. Дал перчатки. Это почти предложение руки и сердца на его языке»
Я улыбалась в артефон и вдруг стало легче. Ниатта далеко, в доме у своего мрачного друида, среди занавесок и будущих планов ремонта, но стоило ей написать пару фраз, как моя комната перестала казаться клеткой перед семейным парадом. В академии мы все как-то странно привыкли друг к другу: Ниатта с ее брачными стратегиями, Лисетта с вечными трактатами и тревожным взглядом, я с пирожками, настойкой и привычкой влетать в комнаты без стука. И сейчас, стоя посреди родной комнаты, обвешанная лентами, я неожиданно остро поняла, что очень скучаю по ним.
Я: «Вечером у нас встреча родов. Мама говорит, это важный предвечерний обряд, но я подозреваю, что это просто репетиция свадьбы с дополнительной возможностью для тетушек осуждать платье»
Ниатта: «Все обряды — это возможность для тетушек осуждать платье. Просто иногда при этом еще женятся»
Я: «Если выживу, напишу. Если нет, завещаю тебе мой артефон и право сказать тетушке Мирене, что ее крылья выглядят устало»
Ниатта: «С удовольствием. Держись ( ° ) 人 ( ° ) »
Я хотела ответить что-то такое же бодрое, но в этот момент госпожа Лорина резко отступила на шаг, прищурилась и сказала:
— Готово.
Я посмотрела в зеркало и замолчала, потому что обычно молчу только в трех случаях: когда сплю, когда ем что-то очень вкусное и когда понимаю, что меня все-таки сделали красивой вопреки моему сопротивлению.
Платье сияло не кричаще, а мягко, как светляки в сумерках. Ленты на плечах оказались тонкими и воздушными, они не изображали отсутствующие крылья, за что я была портнихе почти благодарна, а просто спадали вдоль спины серебристо-зелеными потоками. Блестки на лифе мерцали при каждом движении, вышивка по подолу напоминала ветви молодой лозы, а рукава были такими легкими, будто их соткали из вечернего тумана.
— Ну? — спросила госпожа Лорина с видом полководца, ожидающего признания победы.
— Я похожа на приличную дочь приличного рода, — сказала осторожно. — Это тревожит.
— Ты похожа на себя, только праздничную, — поправила она.
Я не сразу нашлась, что ответить. Иногда люди говорят простые вещи так неожиданно, что вся твоя заготовленная ирония падает в колодец и оттуда обиженно булькает.
— Спасибо, — сказала я наконец.
— Не крутись слишком резко, — велела портниха. — Ленты выдержат, но твоя репутация — не уверена.
И ушла, оставив после себя запах лавандового мыла, обрезки ниток и ощущение, что я пережила маленькую войну и вышла из нее блестящей.
Я как раз откладывала артефон на стол, когда дверь снова открылась. На пороге появилась мама. Она остановилась, посмотрела на меня и на несколько секунд совершенно забыла, зачем пришла.
— Фарелия…
— Если скажешь, что я похожа на невесту, я выпрыгну в окно.
— Нет, — мама улыбнулась. — Ты похожа на дочь, которой я горжусь.
Вот зачем она так? Честно. С родственниками невозможно держать оборону, если они вдруг перестают делать замечания и начинают любить тебя в лицо.
Я быстро отвернулась к зеркалу, будто проверяла ленту.
— Это платье виновато. Оно подкупает зрителей.
Мама подошла ближе, поправила одну из серебристых нитей у меня на плече и сказала:
— Скоро начнется обряд. Пора спускаться.
— Напомни мне еще раз, зачем он нужен? Кроме того, чтобы все посмотрели, как два рода торжественно волнуются.
— Предвечерний обряд проводится накануне свадьбы, — терпеливо объяснила мама. — Жених и невеста дают первые клятвы перед семьями. Они подтверждают, что входят в союз добровольно, принимают родовые ветви друг друга и готовы к завтрашнему соединению.
— То есть это как пробный поцелуй перед настоящим скандалом? — я изогнула бровь.
— Фарелия!
— Молчу.
— После клятв родовые метки закрепятся на их запястьях, — продолжила мама. — У каждого рода свой узор, но при обряде они переплетаются. До свадьбы метки будут временными, а завтра, после главного благословения, станут постоянными.
— Татуировка перед свадьбой, — задумчиво промямлила я. — Смело. В городе за такое хотя бы дают бокал вина.
— Здесь тоже дадут, если ты будешь вести себя прилично.
— Значит, надежда есть.
Мама посмотрела на меня так, как смотрят на дочерей, которым уже поздно читать нравоучения, но еще хочется попробовать.
***
Дом шумел и находился в том особенном предсвадебном состоянии, когда каждый предмет либо уже украшен, либо скоро пострадает. По лестнице сновали кузины с корзинами цветов, внизу кто-то спорил о расположении свечей, из кухни доносился запах медовых лепешек, пряной зелени и паники. Возле дверей тетушка Мирена инструктировала двух молодых фейри так строго, будто они готовились не нести венки, а штурмовать крепость.
Я успела сделать три шага, прежде чем меня перехватил папа.
Отец стоял у окна в светлом праздничном камзоле и очками на переносице. Его крылья, темно-зеленые с золотистыми прожилками, были аккуратно сложены за спиной. Увидев меня, он просиял так, будто я не просто спустилась по лестнице, а вернулась из героического похода с головой дракона и зачеткой без долгов.
— Фарелия!
Я тут же оказалась в объятиях, пахнущих древесной смолой, чернилами и домом. Папа обнимал так, словно я все еще маленькая и могу спрятаться у него за локтем от соседских девочек, которые спрашивали, почему у меня нет крыльев. И в этом было столько нежности, что я почти простила ему ручей вместо охладителя.
— Папа, осторожно, — пробормотала ему в плечо. — На мне ленты. Если они запутаются, портниха объявит вендетту.
— Ты прекрасна, — сказал он, отстраняясь и оглядывая меня с гордостью, от которой хотелось одновременно улыбаться и спрятаться под стол. — Совсем взрослая.
— Ужасно, правда? Еще немного и начну обсуждать налоги.
— Не торопись, — серьезно сказал отец. — Взрослые разговоры портят цвет лица.
— Вот теперь понятно, откуда у меня мудрость.
Он рассмеялся, потом взял меня за руки.
— Как учеба? Ты писала, что занятия сложные, но тебе нравится.
Я чуть не подавилась воздухом. Вот она, опасность родительской любви: они верят твоим письмам. А в письмах, как известно, любой студент выглядит лучше, чем в жизни. Особенно если пишет после удачно сданного зачета и не упоминает три провала до него.
— Учеба… насыщенная, — начала я. — Иногда настолько, что хочется лечь лицом в конспект и впитать знания через кожу.
— Ты всегда была способной, — уверенно заявил папа. — А друзья? Ты с кем-то подружилась?
— Да, конечно! У меня есть друзья, но больше всего я дружу с двумя девушками, — оживилась я. — Лисетта, к примеру, очень умная, добрая и переживает обо всем, а Ниатта — она… — Я задумалась, подбирая приличное определение, — стратегически одаренная.
— В учебе? — папа улыбнулся.
— В жизни, — кивнула. — Особенно в части мужчин, платьев и выживания среди преподавателей.
Родитель моргнул, но решил, что это академическая шутка. Родители вообще часто спасаются тем, что считают странные фразы своих детей шутками.
— Хорошо, что ты не одна, — мягко сказал он. — Я рад, что академия тебе подходит.
Я улыбнулась.
Подходит ли мне академия? В Ловенхоле я была почти свободной. Там отсутствие крыльев не исчезало, конечно, но отходило на второй план, потому что у всех хватало собственных странностей. Кто-то взрывал котлы, кто-то влюблялся в магистра, кто-то разговаривал с лианами, кто-то по ночам искал библиотечные призраки. На их фоне бескрылая фейри была не трагедией, а просто еще одной студенткой. Дома же все было иначе. Здесь мой позвоночник сразу вспоминал, что за спиной ничего нет.
— Мне подходит, — пробормотала я наконец.
Папа сжал мои пальцы, будто услышал то, что я не сказала.
— Я знал, что ты справишься.
Я хотела пошутить. Например, сказать, что справляюсь в основном за счет сахара, чужих конспектов и упрямства. Но почему-то не стала.
— Спасибо, пап.
Нас спасла мама, которая появилась рядом с выражением главнокомандующего семейным мероприятием.
— Пора. Все уже собираются у вечернего круга.
— А напитки? — спросил отец.
— В ручье, — сухо ответила мама.
Папа просиял.
— Я же говорил!
— Да, дорогой, — мама закатила глаза. — Традиция победила охладитель. Идем.
Вечерний круг находился в саду за домом, там, где старые сумеречные ели образовывали почти правильное кольцо, а между ними проходила узкая дорожка к ручью. Сейчас все выглядело так красиво, что даже моя внутренняя ворчунья на секунду присела и замолчала. Светляковые фонари висели на ветвях, белый вереск обвивал деревянные стойки, серебряные ленты мягко покачивались в воздухе, а над травой стелился тонкий туман, пахнущий мятой и вечерней росой. Гости уже собрались.
Фейри всегда умеют выглядеть так, будто родились для торжественных обрядов. Крылья переливались в сумерках: золотые, зеленые, голубые, прозрачные, перламутровые. Кто-то зависал над землей, кто-то стоял на траве, кто-то поправлял венки, кто-то шептался, и все это вместе создавало ощущение, будто сад наполнился живыми драгоценностями. Очень красиво и благородно, но очень неудобно для одной фейэлы, который не может просто подняться над толпой и посмотреть, где стоят пирожные.
Я заняла место рядом с родителями и бабушкой. Бабушка Айвена оглядела меня, одобрительно кивнула и шепнула:
— Блестишь.
— Портниха победила, — шепнула я в ответ.
— Бывает. Главное, чтобы не характер.
— Его она пыталась заколоть булавками, но не успела, — добавила я и скорчила рожицу.
Бабушка хмыкнула.
На противоположной стороне круга стояли Эвиндаэли. И вот там, конечно, начиналась другая степень сияния. Если Морганов можно было назвать уютным, крепким, зеленым родом с любовью к традициям и подозрением к магическим охладителям, то Эвиндаэли выглядели так, будто их веками полировали лунным светом. Светлые одежды, тонкие украшения, идеальные прически, крылья, переливающиеся жемчугом и серебром. У них даже молчание было аристократическим. Наше семейное молчание обычно означало, что кто-то съел последний пирог и не признается.
И среди этой светлой безупречности стояла она — Элианна. Невеста моего брата оказалась красивее, чем на портретном артефоне. Конечно, артефоны вообще редко передают ту степень нежности, при которой обычный человек начинает сомневаться, не слишком ли громко он дышит. У Элианны были светлые волосы, собранные в мягкую косу с жемчужными цветами, тонкое лицо, большие серые глаза и крылья цвета утреннего перламутра. Она казалась хрупкой, но держалась прямо, спокойно, с тем особым достоинством, которое не требует громкости.
Рядом стоящий с ней Лайрен выглядел счастливым. Серебристо-зеленые крылья были расправлены, лицо мягче обычного, взгляд прикован к Элианне так, будто вокруг не было ни гостей, ни родов, ни бабушки с посохом, ни меня, готовой оценить все происходящее с сестринским скепсисом. Он смотрел на нее, как на чудо, которое почему-то согласилось стоять рядом. И тут у меня предательски сжалось сердце.
Лайрен, конечно, был семейной гордостью, эталоном ответственности и фейрином, из-за которого меня в детстве слишком часто сравнивали с идеалом. Но он был еще и моим братом, который вытаскивал меня из лужи, когда я пыталась доказать кузенам, что могу прыгать «почти как с крыльями»; который однажды подрался с мальчишкой из соседнего дома, потому что тот назвал меня «недофейри»; и который приносил мне яблочные лепешки после визитов целителей, когда я делала вид, что мне все равно.
И вот он стоял рядом с девушкой, которую любил.
— Не реви, — шепнула бабушка.
— Я не реву, — шепнула в ответ сдавлено. — У меня блестка попала в чувство собственного достоинства.
Обряд начался с тихого звона колокольчиков. Из круга вышла старшая хранительница рода Эвиндаэль — высокая женщина с серебряными волосами и крыльями, похожими на тонкий лед. С нашей стороны выступила бабушка Айвена, опираясь на посох. Я невольно выпрямилась. Бабушка была маленькой, но когда она выходила в круг, даже самые рослые фейри начинали выглядеть так, будто им срочно нужно вести себя прилично.
— Сегодня, — произнесла хранительница Эвиндаэлей, — два рода встречаются в предвечерии союза. Еще не под полной луной брачной клятвы, но уже под светом выбора.
Я едва удержалась, чтобы не повернуться к папе и не спросить, можно ли это перевести на обычный язык. Но рядом стояла мама, а у мам есть особое умение слышать даже невысказанное неприличие.
— Лайрен Морган, — продолжила бабушка, — Элианна Эвиндаэль. Выйдите в круг.
Сумеречная трава под их ногами засияла мягким зеленым светом. Ленты на стойках дрогнули, светляки поднялись выше, образуя над кругом мерцающий купол. Красиво, да. Если бы я была более возвышенной натурой, уже начала бы думать о вечности. Но я была собой, поэтому подумала, что если завтра на свадьбе будет еще красивее, то тетушка Мирена точно расплачется и сделает вид, что это аллергия на вереск.
Лайрен протянул руку Элианне. Она вложила свою ладонь в его, и я заметила, как у брата дрогнули пальцы. Вот это было неожиданно. Лайрен, который мог спокойно стоять перед рассерженным отцом, горящим амбаром и тремя орущими кузенами, волновался. Любовь, как выяснилось, опаснее амбара.
— Произнесите предвечерние клятвы, — сказала хранительница.
Брат первым повернулся к Элианне.
— Я, Лайрен из рода Морганов, принимаю твой свет в преддверии нашего союза. Обещаю идти рядом не только в дни торжества, но и в дни тишины. Обещаю помнить, что ветви сильны не потому, что тянутся вверх, а потому, что держатся за корни. До завтрашней клятвы и после нее — мой выбор остается твоим.
Сад замолчал. Даже я замолчала, что многое говорило о качестве речи.
Элианна смотрела на него так, будто он только что подарил ей не слова, а целый дом, полный тепла. Потом ответила:
— Я, Элианна из рода Эвиндаэль, принимаю твою землю в преддверии нашего союза. Обещаю хранить не только свет, но и тень; не только радость, но и усталость. Обещаю не бояться твоей силы и не прятать свою. До завтрашней клятвы и после нее — мой выбор остается твоим.
Ну прекрасно! Теперь мне хотелось одновременно аплодировать, плакать и съесть что-нибудь сладкое.
Бабушка и хранительница подняли руки. В воздухе между Лайреном и Элианной вспыхнули две тонкие серебристые нити. Они потянулись к их запястьям, обвились вокруг кожи, сплелись узором из ветвей и крыльев. Метки проявлялись медленно: сначала легкое сияние, потом тонкие линии, потом серебряная татуировка, будто нарисованная лунным чернилом. На запястье Лайрена знак Эвиндаэлей переплелся с нашим родовым листом. На запястье Элианны ветвь Морганов легла вокруг воздушного символа ее рода.
Временные метки до свадьбы. Завтра они станут постоянными.
Почему-то именно это оказалось самым сильным моментом. Видимое доказательство того, что два фейри решили: «Да, вот так. Вот с ним. Вот с ней. Перед взглядами родственников». Странная вещь любовь… Делает людей смелыми и немного безумными.
Я смотрела на счастливое лицо брата, на Элианну, которая тихо улыбалась, и вдруг мой взгляд зацепился за рыжую макушку в стороне Эвиндаэлей. Нет, не просто рыжую. Нагло рыжую!
Некоторые люди стоят в толпе незаметно, некоторые — благородно, а некоторые умудряются стоять так, будто даже воздух вокруг них должен признать поражение. Тайрен Эвиндаэль относился к последним. Высокий, стройный фейри с крыльями, переливающимися всеми оттенками серебра и нежного зеленого. Он выглядел так, будто его создали специально для того, чтобы раздражать окружающих эстетически безупречным образом. Рыжие волосы, небрежно убранные назад, слишком уверенная осанка, светлая праздничная одежда и то самое выражение лица — хамоватое, самодовольное, с легким намеком: «Да, я знаю, что вы меня заметили. Можете не благодарить». Вот кого мне не хватало для полного счастья! Я даже на секунду забыла, что идет обряд.